As the world caves in

Октябрь окутывает мягким крылом, чёрными перьями мажет по векам – глаза слипаются. Серёжа кутается в три свитера и всё равно замерзает. Они не пересекаются – дом настолько огромный, что это оказывается проще простого. Куда менее просто оказывается не видеть Олега. Созваниваются дважды в день – это так странно, находясь в одном доме говорить по телефону. Иногда Серёжа слышит Олега по-настоящему, когда тот проходит куда-то мимо его комнаты. И тогда его болезненно скручивает тоской, потому что после этого голос Волкова из трубки кажется неестественным и мёртвым. Они говорят кратко и быстро – Олег пресекает любые попытки Серёжи извиниться, поблагодарить за то, что выпустил из подвала, или просто спросить что-то более личное. «Ты же ни с кем...?», постоянно крутится у Разумовского на языке. «Ни с кем не могу, кроме тебя», так ни разу и не говорит Волков. – Греча или рис? – коротко спрашивает Волков. Восемь утра. Туман пуховым одеялом укутывает всё кругом – пробирается в открытое окно, мягкими крыльями касается подбородка – он у Серёжи предательски дрожит. – Я не буду, – шёпотом отвечает Разумовский. Олег на том конце провода вздыхает тяжело. – Тебе надо поправляться, – быстро говорит он, гремит посудой. Наверное, решил рис, думает медленно Разумовский. Олег его больше любит. Серёже эта кухонная неторопливая возня слышится сквозь этажи – долетает далёким эхом, а в телефоне отзывает пятью секундами позже. Как символично, Серёж, молодец, что заметил. – Не надо, – так же тихо отвечает он. – Зачем. Ему хочется слиться с туманом. В голове однообразно и муторно – однотонно плывут одинаково приевшиеся мысли, одинаково тоскливо плавают тихие думы. – Чтобы здоровым быть, – резонно замечает Волков. Из-под крана начинает течь вода. – Олег, застрели меня, пожалуйста, – выдыхает Серёжа, до боли сжимая телефон. Он жмурится как может крепко, чтобы Олег не услышал застарелой печали, чтобы кроме бесконечной вины ничего в его голосе не было. – Что...? – Олег замирает. Далеко-далеко спустя долгих несколько секунд слышатся торопливые шаги. Разумовский думает отвлечённо, что Олег не успеет. Глубоко вздыхает и выпаливает на одном дыхании то, что мучает чёртовых четыре месяца здесь, в этой комнате. – Я не могу больше, Олег, я правда пытался, но... прости меня, – голос его шелестит кленовой листвой, втекает в сознание Волкова густым туманом. – Я знаю, что виноват бесконечно, но... прости. Ты же знаешь, что это... это _он_ был, конечно, ты знаешь, но мне важно было это сказать. – Серый, прекрати немедленно! Что ты задумал? – голос Олега звучит в трубке взволнованно, а за дверьми – всё ближе его шаги. Серёжа так долго жаждал увидеть его здесь, рядом, что теперь ему просто страшно. Он дрожащей рукой открывает окно: холодный ветер врывается в комнату, собственнически хватаясь за бесконечные рисунки любимого лица на стареньком письменном столе. – Прости, Олеж, тысячу раз прости, – шелестит Серёжа надломленно. По исхудалому лицу бегут солёные дорожки, стекают на шею, пара капелек сильным ветром уносится куда-то вдаль. – Ты имеешь право ненавидеть меня, и я знаю, что такой я тебе больше не нужен, но мне... мне тут нечего делать без тебя. Олег врывается в комнату так резво, что Серёжа роняет телефон – отвлечённо думает, что вот за это Волков его точно отпиздит. – Я понимаю, конечно, всё, но Серёж... здесь первый этаж, куда ты собрался, суицидник недоделанный? – быстро пересекает комнату, смотрит прямо. А у Разумовского слов ноль в голове, только ледяной ветер и густой-густой туман, и ещё кружащиеся обломки разных мыслей. Что Олег очень похудел, что осунулся, что волосы не мыты и одежда не стирана, что меж бровей складка ещё глубже обычного, а во взгляде что-то вообще нечитаемое. Господи, как же Серёжа скучал. Как он обожает его, всего, целиком, такого вот – с недельной щетиной, прихрамывающего на одну ногу. Разумовский оседает на пол прямо у окна, рыжие пряди сливаются тоном с едва мелькающими сквозь туман клёнами. Руками елозит по своим плечам, губы дрожат в кривой истеричной ухмылке, но глаз не отводит ни на миг – кто знает, когда Олег снова позволит себя увидеть и услышать вот так, стоя напротив, а не через десяток метров. – Олеег... – скулит Серёжа обессиленно. Только бы не ушёл, только бы не... господи, только бы не ушёл, не сейчас. Волков, наверное, что-то своё слышит в его голосе, может, мольбы о прощении, может, у него в голове тоже холодный туман тоски. Только он осторожно садится рядом, плечом к плечу. Весь правый бок у Серёжи огнём полыхает – так прикосновение Олега хорошо и нужно. Они сидят так долго, на улице потихоньку темнеет, никто не шевелится, боясь спугнуть внезапное понимание. Они снова переживают всю свою боль – друг за друга, потому что в собственных страхах вариться устали. Когда лица Волкова в осенней ночи становится не различить, он хриплым от долгого молчания шёпотом говорит: – Прощаю. И находит рукой серёжину озябшую руку. Вцепляются друг в друга отчаянно и голодно, боясь дальше, боясь ближе, поэтому сидят сцепивши до боли холодные ладони, вжавшись плечами, молча так громко, что барабанные перепонки дерёт болью. * * * Ночью Олег готовит рис. Серёжа незаметно усаживается в углу кухни на табурет, поджимая ноги, укладывает голову на колени. Долго смотрит, как Олег звенит ложками, шкварчит чем-то вкусным и неслышно напевает что-то себе под нос. Почти как в юности, когда на их первой съёмной квартире Серёжа не мог уснуть ночью. Почти. Просыпается Разумовский в своей комнате, естественно, один, и он абсолютно уверен, что это была разовая акция. Вряд ли что-то изменится сейчас. Только телефона своего он не находит, сколько бы ни искал, так что решает в конце концов зайти в кухню. Пахнет замечательно, на часах почти двенадцать, Олег готовит что-то, а на стене рядом со столом примостился рисунок – наверное, Олег забрал ночью. Это единственный рисунок их вместе, ведь теперь Серёжа ненавидит дорисовывать себя к Олегу – думает, что вряд ли достоин этого. – Почему этот? – тихо спрашивает он, проводя ладонью по листу. Шершавая бумага приятно ластится к холодной руке. – На других тебя нет, – пожимает плечами Олег так, будто это очевидно. – Это же хорошо, – недоумённо говорит Раузмовский, тихо усаживаясь на вчерашнее место. Олег откладывает деревянную лопатку и поворачивается к нему. Лицо у него усталое, глаза странно покрасневшие. – Серёж... нихера это не хорошо. Я не могу без тебя, – он говорит это так отчаянно и тихо, будто бы тоже все эти месяцы тосковал, будто тоже не знал куда деть свои мысли и слёзы, как жить без своего сердца и дыхания. – Я тоже не могу, – отзывается неслышно Разумовский. Боится отпускать себя, боится всхлипнуть длинно, хотя так хочется разреветься, уткнувшись в плечо Олега. Они молчат, смотря друг на друга, общаясь одними лишь взглядами. А потом Олег выдыхает измученно и в один шаг оказывается рядом. Падает на колени рядом, обвивает руками, утыкается лицом в тощие бёдра и рыдает так отчаянно, что у Серёжи сердце заходится безудержной болью. Он сам не может слёз сдерживать – да это больше и не нужно. Разумовский сгибается, утыкаясь носом во взъерошенные волосы на чужом беззащитно представленном затылке, пока Волков заходится в хриплом плаче, цепляясь за него так, что больно. * * * Они говорят весь день – до самого заката, – а потом почти всю ночь. Только к мутно-белёсому рассвету они измученно засыпают на диване в гостиной, сплетясь конечностями так, что не разобрать. Мягкое свечение первого в этом октябре солнца – всё ещё сквозь тучи, всё ещё мутно-далёкого – окутывает прохладной волной их лица. После этого их срывает. Переёбывает конкретно от малейшего касания или взгляда. Они не могут отделиться ни на минуту, едва ли не в туалет друг за другом ходят. От заката до рассвета, и от рассвета до последнего луча солнца, каждую минуту, почти перепутавшись дыханиями и сердечным ритмом, почти в одно. Как Инь и Янь, только чёрно-белое не про них, они оба серые – так что и не разобрать где кто, границ нет и вовсе. Каждым атомом и молекулой – вгрызаясь друг в друга. В их первый после всего этого ада раз Серёжу размазывает по постели тонюсеньким слоем, его вообще почти не существует, он трясётся от малейшего касания, по щекам безостановочно катятся слёзы. У Олега руки дрожат безбожно, тёплая кожа Серёжи под руками ощущается как самая прекрасная мечта, как давняя привязанность, въевшаяся под кожу слишком глубоко. Они слишком быстро, слишком много и слишком часто – но так фантастически правильно, нужно, близко, что на всё остальное им плевать. И без того эмоциональный, Разумовский не может не плакать каждую секунду их близости, а Олег вторит ему своим тихим голосом, мокрыми от своих и чужих слёз щеками и дрожащими пальцами по всему телу. Они, кажется, умрут. Но ничего страшного, рядом это не страшно совсем, только безумно хорошо. Болезненно рядом, болезненно вместе.