17. Потерянная мудрость

Ужин Штольмана у Мироновых был в самом разгаре и проходил замечательно. Яков развлекал беседой Анну и Марию Тимофеевну, и они, действительно, все получали большое удовольствие от общения. Даже у Домны, которая постоянно курсировала между кухней и гостиной, вот уже пол вечера не сходила с лица улыбка, а уж если ей удавалось поймать очередную шутку, сказанную кем-то за столом, то она позволяла себе от души посмеяться вместе со всеми. Штольман с Анной переодически играли в переглядки. Яков бросал на нее настолько влюбленные и нежные взгляды, что она прямо цвела как майская роза. Мария Тимофеевна, разумеется, все заметила и осталась вполне довольна увиденным, пожалуй, впервые за долгое время искренне радуясь за дочь. Штольман уже не вызывал у нее такого отторжения, как раньше. Хотя в глубине души она по прежнему считала, что господин Клюев больше подходит ее дочери, но похоже для этих двоих уже все решено и никто им больше не нужен. Не понятно было только, чего они ждут и почему тянут с переходом отношений на новый уровень. Мария Тимофеевна подумала, что нужно будет поговорить с Анной на этот счет. Когда пришло время подавать десерт, для Домны настал поистине звездный час, потому как давеча она, очень желая удивить важного гостя, полчаса выведывала всеми правдами и неправдами рецепт необыкновенного яблочного пирога у знакомой кухарки, служащей у помещика Верстовского, которая в свою очередь совершенно не жаждала выдавать свой фирменный рецепт. Но с Домной спорить было сложно и, еле-еле продержавшись всего каких-то жалких полчаса, она все же сдалась. И вот Домна, невозможно гордая собой, подала этот невероятно аппетитный пирог и скромно вышла. Пирог тут же был испробован и по достоинству оценен Штольманом, но вот чего он совершенно не ожидал, так это то, что от этого чрезвычайно вкусного, но очень сладкого десерта у него вдруг возьмет и разболится зуб. Причем так быстро и так остро, что Яков даже как-то сразу изменился в лице. Хорошо, что Анна и Мария Тимофеевна, занятые беседой, ничего не заметили. А вот Домна, решившая как раз в этот момент заглянуть в гостиную, посмотреть понравился ли ее пирог, застигла Штольмана, пытающегося справиться со своей болью. Она, разумеется, не поняла причины, почему гостя вдруг резко перекосило, но, конечно же, отнесла это на свой счет, решила, что пирог не удался и расстроилась. А тем временем, пытаясь запить сладкое, чтобы утихомирить боль, Штольман отхлебнул было чая, однако горячее подействовало на разболевшийся зуб еще хуже и бедный Яков не выдержал и громко охнул, схватившись за щеку. Анна и Мария Тимофеевна сразу перепугались и засыпали его вопросами, что случилось, где болит и не позвать ли врача. Домна, поняв в чем дело, тоже активно включилась в процесс, пытаясь между причитаниями Мироновых поведать народные рецепты, как лечить зубную боль. Штольман понял, что женской заботы на одного него вдруг стало чересчур много и, заверив всех, что завтра все уже пройдет, поспешил откланяться. Однако на следующий день ближе к вечеру Анна, находясь еще в больнице, получила от Штольмана записку: Драгоценная моя, Анна Викторовна, Сердечно прошу меня простить, но сегодня, к моему сожалению, не смогу явиться в условленное место. Довожу до Вашего внимания, что безмерно скучаю и мечтаю увидеть Вас завтра. Всегда Ваш, Штольман Анне эта записка показалась странной, но она подумала, что видимо у него какие-то дела по службе. Главное ведь, что скучает и мечтает, а остальное - неважно. Однако на следующий день Анна вдруг получила еще одну записку похожего содержания и на этот раз оставить без внимания сию странность она уже не смогла. Стремительно ворвавшись в полицейское управление, а затем и в кабинет к Штольману, она увидела поразительное зрелище. Яков Платонович Штольман, судебный следователь, весьма важная персона в городе Затонске, сидел за своим столом с совершенно несчастным видом и держался рукой за наспех обмотанную вокруг головы повязку, прикрывающую огромную вздувшуюся щеку. Увидев Анну, он вдруг замер на месте и часто заморгал, видимо пытаясь развидеть ее. Но к его несчаcтью, она не только не исчезла, но и снова кинулась причитать: - Боже, Яков Платонович, Вам срочно нужно в больницу. Это, - она легонько ткнула пальцем в раздувшуюся щеку, отчего он выразительно поморщился. - Само не рассосется. Нужно обязательно лечиться. Яков опустил глаза и молчал. - Вы слышите меня, Яков Платонович? - наклонилась она к нему, пытаясь заглянуть ему в глаза. А он посмотрел на нее и, ничего не говоря, стал отрицательно мотать головой. - Вам больно говорить? - спросила Анна. На это он воодушевленно закивал. - Ну так тем более. Пойдемте вместе в больницу? - предложила Анна, а он снова замотал головой. - Ну Вы же не маленький, чтобы я Вас тут детскими стишками лечила, - растерянно сказала Анна. - Какими такими стишками? - с надеждой в голосе очень смешно прошепелявил Штольман. - У собачки заболи, у кошечки заболи, а у Якова Платоновича пройди! - хихикнула Анна. А у Штольмана вдруг всплыло в памяти, как мама рассказывала ему этот стишок в детстве, заботливо поглаживая разбитую коленку. И было это уже лет 40 тому назад. Никакого Якова Платоновича тогда еще, конечно, и в помине не было, зато был маленький Яшенька, заливающийся горючими слезами, правда больше от обиды, что упал, чем от самой боли в коленочке. Штольман хотел было улыбнуться, но его снова пронзила острая боль и, жутко скривившись вместо улыбки, он снова не смог сдержать стон. Анне даже смотреть на него стало больно. Она настолько сильно чувствовала своего Штольмана, что ей показалось, что и у нее зуб заболел. - Ну все, Яков Платонович, теперь и у меня зуб болит по Вашей милости, - схватилась она за щеку. - Пока свой не вылечите, мой, видимо, не пройдет, - и она тоже стала жалобно охать и ахать от боли. У Штольмана глаза стали большими и очень круглыми. А сам он наоборот весь как-то сразу сжался и побелел. Но что ему оставалось делать? Допустить еще и ее страданий, он, разумеется, не мог. И ради нее, скрепя сердце и тяжело вздыхая, он все-таки сдался и понуро отправился лечиться. - Ну Яков Платонович, ну и герой. Надо же, - усмехаясь, покачала головой Анна, передав больного из рук в руки доктору Милцу, но, снова ощутив боль, громко охнула и опять схватилась за щеку. Александр Францевич, мурлыкая себе под нос какую-то мелодию, не долго думая заботливо выдрал Якову больной зуб и хорошенько обработал воспаленную десну. Потрясенный Штольман сидел на стуле со стеклянными глазами, смотря в одну точку, приходя в себя от шока. - Ничего, до свадьбы заживет! - оптимистично приободрил его доктор Милц. От этого Якова перекосило еще больше. Анна, которая караулила за дверью, услышав, что все закончилось, заглянула узнать, как дела. - Заходите, заходите, Анна Викторовна, - пригласил ее Милц. - Мы уже закончили. Вот пришлось удалить у Якова Платоновича зуб мудрости, - он кивнул в сторону лотка, в котором одиноко лежал выдранный зуб, доставивший Штольману столько неприятностей. - Надеюсь, что это не повлияет на количество раскрываемых преступлений в нашем городе, - продолжил шутить Милц и сам хохотнул над собственной шуткой, откровенно радуясь своей находчивости. Анна со Штольманом, к сожалению, не разделили его веселья, оба одновременно посмотрев на него вопросительно. Усмехаясь себе в усы над их серьезностью, Александр Францевич решил ретироваться: - Ну что ж, передаю больного в Ваши заботливые руки, Анна Викторовна. А меня ждут другие пациенты, - сказал он, плотно прикрывая за собой дверь с другой стороны. Когда они остались наедине, Анна подошла к своему несчастному Штольману и решила, что после лечения надлежит его как следует… пожалеть. Усевшись к нему на колени, она начала нежно гладить его по голове и по больной щеке, приговаривая какой он смелый, какой славный, какой замечательный. Штольман при этом делал настолько горестное лицо, что Анна стала жалеть его еще усердней. Борясь с ощущением, что и эти слова он когда-то слышал от своей мамы, Яков потихоньку приходил в себя, таял и растекался, точно масло, от такого количества обрушившийся на него нежности. А потом вдруг даже подумал, что был бы не против, если через недельку у него разболится еще один зуб. Уже вроде и не так страшно, зато как Анечка его жалеет - просто чудо же! - А как Ваш зуб, Анна Викторовна? - заботливо все еще прошепелявил Штольман. - Вы представляете, Яков Платонович, вот совсем прошёл, как ничего и не было, - виновато посмотрела она на Штольмана, немного опасаясь его реакции. Но он очень тактично и очень пытаясь скрыть свою досаду, выдавил из себя легкую улыбку, насколько могла позволить ему рана. - Рад за Вас, Анна Викторовна! Но имейте ввиду, что теперь я способен на очень безрассудные поступки. Мудрости то меня лишили. - Вот и хорошо, Яков Платонович, - довольно улыбнулась Анна и принялась осыпать его своими лечебными поцелуями, а Штольман продолжил таять, крепко прижимая ее к себе.