Кожа, в которой я живу

Light thinks it travels faster than anything but it is wrong. No matter how fast light travels, it finds the darkness has always got there first, and is waiting for it. Terry Pratchett «Reaper Man»

Иногда в пространстве между его сердцами словно бы появляется камень. Люди говорят о тяжести на сердце так часто, что слова давно превратились в клише. Но с клише такая штука: они всегда были правдой. Чертов камень можно почувствовать. Когда Доктор это чувствует, он идет к вселенной. Вселенная обычно его не подводит. Она открывает перед ним двери, отпирает для него все замки. Она показывает, что в ней прекрасно. Чеканная поверхность Меркурия. Хитиновый панцирь жука. Яблоко, свалившееся Ньютону на голову. Ароматная, пестрая, мягкая поверхность цветочной планеты Пеладон. Созвездие Альфа Ориона, А-13-40-25 — отличный телефонный номер! Он сидит на пороге ТАРДИС, спускается на твердую почву или на дно сверкающего океана, ощупывая реальность руками. Серебряные рыбы лохматят его шевелюру в какой-то местности, где поседевшую на солнце траву придавил к земле зной. Рыбы летают! Это ли не чудеса? Скалы поют. Это ли не чудеса? Вселенная существует. Это ли не удивительно? Он исчезает в шепоте лунного ветра, его уносит в метеоритном потоке, и ледяные громады Антарктики, стоящие безмолвными стражами, скрадывают его тень. Иногда это не помогает. Камень обрастает острыми краями, и больно ворочается в груди. Тогда Доктор идет не к вселенной, а к людям. Столько времен, столько мест, столько лиц. — Я хочу, чтобы ты был в безопасности, — говорит мироздание с лицом Розы Тайлер. — Некоторые вещи стоят разбитого сердца, — говорит Сара-Джейн. — Если ты погибнешь здесь, это будет означать, что я никогда тебя не встречу, — говорит Ривер Сонг. Потом в их любящие голоса вклинивается другой, ни капельки не любящий. — Всегда такой предсказуемый, мой дорогой Доктор. Губы Доктора щекочет печальной улыбкой. Ты тогда был почти что нормальным, думает он. А теперь на твоих часах всегда время пить чай. А теперь у тебя глаза из нашего детства, я не помню их цвет. Все для него серьезно, все для него игра. Вечные глупые планы, вечные крапленые карты, дурацкие тузы в рукавах, и все замки твои, Кощей, из песка. Кощей, ты обижен на меня, как ребенок: «Нечестно, нечестно, нечестно!» Мы в очередной галактике кубиков, которые ты сложил в пирамидку. Она опять развалилась, и я вижу, как ты глядишь на меня: «Ты у меня списал, Тета Сигма! У тебя в кармане шпаргалки! Ты любимчик учителей!» Память тебя подводит: учителя нас с тобой ненавидели, Повелители Времени нас ненавидели, одинаковость до тошноты. Может быть, он не помнит, может быть, не желает помнить. Он умирает в этот раз, как ребенок, который разбил коленку. Вот, сейчас приложат свинцовую примочку к больному месту, и все пройдет, все пройдет. «Они остановятся, Доктор? Они замолчат? Барабаны в моей голове…» Откуда я знаю, что будет, когда ты сейчас умрешь? Какой же ты глупый, Мастер, какой бестолковый. Доктор плачет над ним, словно одно сердце умерло, и другому теперь пыхтеть за двоих, как паровозной трубе. Доктор плачет над Мастером и идет кому-нибудь помогать, никогда не стоит на месте. Он помогает им, они помогают ему, это очень простая психология. Это то, что позволяет ему смотреть на себя в зеркалах, словно бы втискивает воздушную подушку между им самим и его отражением. Раз в год он встречает в зеркалах не себя, а ее — девочку с красным воздушным шариком, которая вовсе не девочка. Она смотрит без злобы и укоризны, смотрит даже печально. Они никогда не разговаривают, просто глядят друг на друга, а после расходятся — каждый в свой лабиринт. Видите, видите, как что-то мелькнуло у вас за спиной? Это она. А может быть, это Доктор, пришедший ее навестить, или одно из его отражений. Но нет времени задерживаться у вас за спиной, ему нужно бежать. Он бежит с такой скоростью, что подошвы выбивают звездную пыль из-под ног. Все проносится перед Доктором на ускоренной перемотке — города и галактики, века и эпохи, вжик-вжик… Он выглядит молодым и задорным, даже веселым, все морщины у него не снаружи, а внутри, он вообще внутри не такой, как снаружи, но это уже детали. Сегодня тот камень, застрявший между сердцами, стал неподъемным. Доктора тошнит от вселенной, а в ТАРДИС нет никого, все ушли по своим делам, просьба не беспокоить. Да он бы и не стал на них вываливать свои неприятности, особенно на Марту, это было бы просто нечестно. Он проснулся с утра, выпил чаю, развернул метеоритный поток прочь от прохудившегося атмосферного купола одной из земных колоний, починил купол, отправил ТАРДИС по Вортексу в дрейф и вдруг ощутил, что сегодня — невыносимо. Он не знает, почему, и не видит особого смысла гадать. Может быть, за окном — время года-которого-не-было, может быть, Лондон. Когда он один, он не следит за местами и датами. Он сверяется с журнальной статьей, почему-то он предпочитает не запоминать, что написано на потертой бумажке, напечатанной в таком-то веке, на такой-то планете. Ветер — не солнечный, а обычный — швырнул ему обрывок в лицо, и он подхватил. «Исчеркай фотографии людей в журналах». Доктор берет красивую тяжелую ручку с золотым пером, стащенную с рабочего стола Уинстона Черчилля, и черкает каракули, пока чернила не закрашивают изображение популярной артистки. Артистка покрылась синим, ее это не украсило, в груди по-прежнему тяжесть. Не страшно, у него еще много рецептов. Следующий пункт на бумаге: «Яростно уколи апельсин!» Он отправляется на кухню, которую ТАРДИС любит помещать в разных уголках пространства, — то рядом с бассейном, то в центре спортивного зала, то на выходе в Александрию, где пылает библиотека (Доктор каждый раз выносит из пожара какой-нибудь манускрипт). Он находит в холодильнике апельсин и той же самой ручкой, которой черкал в журнале, пронзает его насквозь, будто ставит восклицательный знак. Мастер смеется. Доктор бормочет себе под нос: о, заткнись. Мастер, разумеется, не затыкается. Возможно, поэтому Доктор и продолжает. Статья на бумаге предлагает ему выбор: «Брось яблоко/пару носков в стену». Доктор находит в холодильнике яблоко, свалившееся Ньютону на голову, и съедает его. Потом расшнуровывает кеды, снимает носки и кидает их в стену. Он чувствует себя глуповато. ТАРДИС недовольно шумит: она не особенно любит, когда он устраивает беспорядок, в конце концов, ей за ним прибирать. Сам он этого не делает, иначе какой смысл швыряться предметами? Перья, разлетающиеся из подушки («Устрой подушечный бой со стенкой»), он тоже не подбирает. Следующий совет: «Поколоти плюшевого медведя». Эту рекомендацию Доктор всегда пропускает. Ему жалко избивать ни в чем не повинную мягкую игрушку, он читает обвинение в пуговичных глазах. Так что переходим к водным процедурам: «Подставь руки под ледяную воду». Он идет в ближайшую ванную комнату, включает холодную воду, подставляет руки под струю из-под крана и ждет. Они должны потерять чувствительность, в этом смысл. Иногда срабатывает, иногда — нет. Если не срабатывает, то будут танцы. «Иди в спортивный зал, танцуй, занимайся физическими упражнениями». Упражнениями Доктор не занимается. Ему повезло, его тело сохраняет прекрасную физическую форму без каких-либо усилий с его стороны, таким уж оно создано, таким его вылепило мироздание, от чьих щедрот где-то там, в параллельной вселенной, Доктор с одним жалким сердцем живет с женщиной, которую любил Доктор с двумя сердцами. Второму Доктору повезло меньше: однажды он состарится и умрет, возможно, от какой-нибудь нехорошей болезни, и Роза Тайлер будет держать его артритную руку. Я же говорю: неудачник чертов. А я иду танцевать. Дискотечные шары вертятся у меня над головой, а мелодия — веселая-превеселая. «Baby, baby, baby! You are my Voodoo Child…» Он почему-то вспоминает земной 1970 год, когда Дженис Джоплин подарила ему коричневый плащ. Был концерт, и была вечеринка, было здорово. 3 октября, вспоминает он, было здорово. 4 октября она заживо похоронила себя в блюзе. Точки на коже были похожи на карту созвездий. На самом деле, вспоминает он, это был ее собственный плащ, который она небрежно скинула ему на руки в биллиардной. А потом просто забыла. Мастер что-то говорит, Доктор не вслушивается. Доктор даже смотреть на него не хочет. На белой рубашке Мастера — красное пятно, как орден за идиотизм. Доктор танцует, Мастер присоединяется. «I can’t decide…» Дискотечный зеркальный шар сияет над их головами, как искусственная луна. Луна двоится, окрашиваясь в тяжелое золото, небо оранжевое, как апельсин, которому Доктор выпустил апельсиновую кровь. Что-то мягко шуршит под ладонями. Он пропускает пальцы сквозь красные колкие травинки. На них не очень-то удобно лежать, а еще проклятущая мантия сковывает движения. Мантии тяжелые и громоздкие, точно шкафы на себя таскаешь. Травинки режут кожу, как лезвия. Резать кожу, этому он научился… Апельсиновая кровь или обычная кровь, он иногда путает. — «Blades of grass», — говорит он. — Что это означает? — спрашивает Кощей лениво. — Один из языков на Сол-3. — А. — Мое маленькое хобби. — Твое маленькое хобби. Кощей улыбается, все его улыбки вырезаны лезвиями травинок, но сейчас в лице что-то мягкое. Никогда не знаешь, о чем он думает, этим он интересен. Настроение в этот день лучше обычного, он говорит, что голова не болит. Зачем ему эта глупая выдумка насчет головы, Тета Сигма не представляет. Никто ему все равно не поверит. Он такой эксцентричный, Кощей. Говорит, что собирается спрятать свою смерть в игле. Им даже этого слова произносить нельзя: «Смерть». Дом Оакдаун, шепчутся у него за спиной, они все сумасшедшие. Тета Сигма отмахивается: кто теперь на Галлифрее нормальный? — В чем, по-твоему, смысл существования? — спрашивает Тета Сигма. — В поисках смысла. — Это не рекурсия? — Это не рекурсия. — А что это, по-твоему? — А что это, по-твоему? — Ты сегодня так и будешь за мной повторять, как попугай? — Это сократический метод. — Решил разделить мое маленькое хобби? С чего вдруг? Пожатие плеч. — Время свободное было. Что такое попугай? — Одна из птиц на Сол-3. — Неразумная? — Красивая. — С каких пор у тебя появилась эта категория восприятия? — Кто сказал, что мы должны себя ограничивать? — Все, кого мы когда-либо встречали. Они смеются. — Ты хоть раз слышал… — Чтобы здесь кто-нибудь смеялся, кроме нас? Вселенная придумала ему Мастера, чтобы тот отражал его с точностью до наоборот. — Мне пообещали, — говорит Доктор, — что я не один. — Зачем, — говорит Доктор, — зачем ты это сделал. В ТАРДИС загорается мягкий свет, Роза и Джек смотрят на него с веселым изумлением. — Я могу танцевать! — Доктор щелкает пальцами. А потом свет гаснет, Доктор снова остается один и решает, что пункт с музыкой стоит вычеркнуть, потому что даже самая веселая («Here come the drums, here come the drums…»), даже самая веселая («Here come the drums, here come the drums…»), самая веселая («Here come…») мелодия — врет. — Тебе нравится моя песенка, Доктор? Довольно въедливый ритм, согласись. От него просто так не избавиться. — Я просил тебя, — говорит Доктор. — Я тебя умолял. Не стоило начинать разговаривать с Мастером вслух. Потому что Мастер все чаще начинает ему отвечать. — Ну, какие на сегодня дальнейшие планы? — усмехается Мастер, поправляя пиджак, чтобы не так заметно было кровавое пятно на рубашке. — Что еще советуют мудрые психологи? — Я поверить не могу, — усмехается Мастер, — что ты этим занимаешься. Он заглядывает Доктору через плечо, его улыбочка Чеширского кота повисает справа. — «Обнимашки», — читает он. Доктор почти слышит, как он закатывает глаза. — Обнимашки, Доктор. Серьезно? Доктор крепится и молчит, уходит из одной комнаты в другую, Мастер тащится за ним следом. Он возникает теперь в каждом уголке ТАРДИС, от него не спрятаться. — «Кричи очень громко», — читает Мастер с издевательской интонацией. — Ну давай, — говорит он. — Устрой для меня это шоу. Скрестив руки на груди, он наблюдает за Доктором, пока тот кричит на вакуум. Как известно по фильму «Чужой», в космосе тебя никто не услышит, кричи или не кричи. Нет никакого смысла орать в пустоту в ожидании, что она рассеется. Мастер рекомендует найти планету, где есть атмосфера. Мастер нашептывает ему на ухо одним из своих старых голосов: мой бедный Доктор, мой бедный, бедный Доктор… — Ничего не работает, — заключает он. — Ничего тебе не поможет. — Я выиграл, Доктор, — сообщает он самодовольно. — Если бы я раньше знал, что на тебя это подействует, то сделал бы это давным-давно. Хотя раньше ты бы и глазом не моргнул. Раньше нас было, как грязи. Помнишь, как ты однажды спокойно наблюдал за тем, как я заживо сгораю? А теперь даже я стал хорош, не так ли? Выбирать-то не из кого. И обычно на этом месте Доктор сдается. — Обними меня, — просит он. — Пожалуйста, — просит он, даже не чувствуя унижения. Но Мастер только качает головой. — Даже если бы я хотел, — говорит он раздраженно, — я не смог бы. Потому что меня здесь нет. Ты разговариваешь сам с собой. Ты теряешь рассудок. Несмотря на досаду в голосе, взгляд у него обеспокоенный, Доктору хотелось бы так думать. Мастер, безусловно, сожалеет о том, что он сделал. Сожаления всегда делают его еще злее. — Нечего на меня так таращиться, кретин несчастный! Ступай, обними ебучее дерево! Это же один из советов, не так ли? — Советов, — он едва не скрипит зубами, — для безвольных слабаков! Я не знал, что ты однажды превратишься в такое ничтожество! «Подумай о том, что ты не хотел бы шрамов…» «Подумай о том, как ты будешь чувствовать себя позже. Может быть, виноватым?» «Это разрушительно…» «Это ничего не решает…» Он возвращается в ванную (или это другая ванная) и копается среди стеклянных полок, забитых предметами. Ему попадается резиновый утенок. ТАРДИС пытается его остановить. Это довольно смешно. — Меня здесь нет, — цедит Мастер, маячащий где-то справа. — Эта уютная норка, в которую забился твой разум… «Самоповреждения не исцеляют боль, только продлевают ее…» «Мне достаточно больно уже сейчас…» «Обнимашки!» Доктор швыряет на пол предметы, и что-то разбивается с грохотом. А потом красная трава колет кожу. «Это заставляет меня себя ненавидеть…» «Обнимашки!» — Я не могу этого сделать, — шипит Мастер. — Я умер, Доктор! Апельсиновая кровь или обычная кровь, он иногда путает. Мастер тяжело вздыхает, усаживаясь на бортик ванны. Он качает головой. — Ох, Тета, до чего ты себя довел. Режь хотя бы поперек вен, а не вдоль. Потеряешь много крови, можешь не успеть регенерировать. Доктор закрывает глаза, и реальность исчезает. — В чем, по-твоему, смысл существования? — В поисках смысла. — Это не рекурсия? — Это не рекурсия. — Обнимешь меня? — До этого мой интерес к твоему маленькому хобби еще не дошел. — Кто сказал, что мы должны себя ограничивать? Кощей задумывается. — Ладно, — решается он с усмешкой. — Хорошо. Доктор обхватывает самого себя руками, и иногда ему кажется, что он чувствует чужую теплую ладонь на своем плече, а иногда, — что нет, и тогда он следует единственному совету, который никогда его не подводил. «Беги».