Белый, красный, синий

      Матушка и отец Чжэнь Яня были люди скромные и носили небеленые одежды. «Ни к чему, — говорила матушка, намывая чумазому сыну уши, — целителям ходить, будто селезням или павлинам. Наше дело жизни спасать, а не хвосты распускать». Чжэнь Янь ее восторженно слушал. В те годы он мечтал стать целителем, как и родители, идти по их широкой светлой тропе и помогать людям. Он вообще был хорошим мальчиком, свято уверенным в том, что матушка и отец — самые лучшие, самые всесильные люди на свете. Простую светлую одежду Чжэнь Янь носил с удовольствием.       Во-первых, она была удобная и не знала сносу. Чжэнь Янь лазил в ней везде, то и дело влипая в приключения и переплёты. Ткань со вшитыми защитными заклинаниями пережила и лазания по деревьям, и беготню по лужам, и все овраги и ямы, а главное, согревала в холод, а в жару не давала сойти с ума. Чжэнь Янь и не желал себе большего, пока в один прекрасный день…       Пока в один прекрасный день не увидел девочку. Очень красивую девочку, явно из богатой семьи, с волосами, убранными, как цветок, и в нежном розово-фиолетовом ханьфу с золотой вышивкой. Чжэнь Янь замер посреди улицы. Такое чудо чудное, диво дивное, а он стоял, восторженно разинув рот. Это точно живой человек, а не райская птица, не принцесса из лунного дворца? Да как же она не боится изгваздаться?       Отец это заметил и тихонько дёрнул его за ухо:       — Тебе понравилась молодая госпожа? Янь-эр, не надо так пристально смотреть. Тебя могут неправильно понять. Это невежливо.       Чжэнь Янь все равно восторженно таращился. Чтобы хоть как-то выразить обуревавшие его чувства, он закричал на всю улицу:       — Молодая госпожа?! Мне просто понравилось ханьфу! Ну и молодая госпожа, — сказал он, чтобы никого не обидеть, — тоже.       На них странно посмотрели и зашикали, а отец выглядел смущенным. Так Чжэнь Янь понял, что снова сказал что-то не то, сел в лужу и вообще, опять родителям за него краснеть.       Люди переговаривались все громче, нянька девочки попыталась защитить свою подопечную от всего на свете, но она ловко, как рыбка, юркнула между двумя зеваками и подбежала к Чжэнь Яню.       Лицо ее так и лучилось вредностью:       — Значит, тебе нравится мое ханьфу? А давай меняться?! Мне твое тоже очень нравится!       Да у нее не все дома! Чжэнь Янь вытаращился на девочку, как лягушка:       — Ты не заболела?       — Да с чего?       Несмотря на шесть лет, Чжэнь Янь уже многое понимал и ответил на грани вежливости:       — Да кто в своем уме сменит нарядное ханьфу на простое платье?       Девочка сморщила нос:       — С того, что в таком платье можно лазить, где угодно, и делать, что хочешь, а в моем — только слушаться и красоваться!       — Барышня Янь, барышня Янь!       Нянька наконец пробилась сквозь толпу и принялась причитать, что за такую непослушную подопечную с нее снимут кожу, и вообще, как вы, молодая госпожа, можете себя так безобразно вести?! Ещё и говорить с этим оборванцем?!       Не миновать бы ссоры, потому что Чжэнь Янь никому не позволял себя обижать, и уж тем более отца с матушкой, но все разрешилось волшебным образом.       Во-первых, пришла матушка, которая так посмотрела на охрану и няньку, что те разом замолчали. Во-вторых, в паланкине проехал важный и седой господин — дедушка барышни Янь, который любезно поздоровался с родителями и предложил «досточтимым лекарям Вэнь» посетить его усадьбу, а то сердце в последнее время пошаливает. Родители согласились, хотя, едва сомкнулись ворота, барышню Янь наказали переписыванием первой главы книги о женских добродетелях.       Впрочем, не прошло и часа, как ее простили. Несмотря на не слишком удачное знакомство, Чжэнь Янь живо с барышней Лю Янь подружился. Тогда они нашли забавным, что зовут их почти одинаково, но имена пишут по-разному. Над его утренней бестактностью старик-генерал добродушно посмеялся и сказал:       — Ханьфу красивое, это ты прав, сынок. Но розовый благородному мужу носить неприлично.       Вот тогда-то Чжэнь Янь и решил, что ни за что не будет благородным мужем, но из чистого упрямства спросил:       — Почему?       — Потому что, — ответил генерал с явным неудовольствием, — что розовый носят лишь девочки и женщины. Ты что, женщина?       — Нет. Я точно не девочка.       — Вот видишь. Мужчина — это шмель, а не цветок.       В поместье генерала Лю они с родителями прожили почти месяц. Матушка и отец занимались взрослыми делами, а они с Янь-эр облазили все углы. Тогда-то Чжэнь Янь и узнал, что его подруга — сирота.       — Папа был генералом, — сказала Янь-эр, когда они сидели в саду и болтали ногами над водой, — он погиб. Мама ушла за ним.       — Это как? — спросил ничего не понимающий Чжэнь Янь. Как же можно уйти за мертвецом?       Он ужасно жалел такую хорошую, но вспыльчивую Янь-эр, которой попадало каждый день. И вообще плохо представлял, что значит быть сиротой.       — Она выпила яд, — сказала Янь-эр так, словно речь шла об обычной простуде. — Так было надо.       — Зачем?!       Тогда Чжэнь Янь думал, что случись что, его мама ни за что, да что там, просто никогда не оставила бы его. Янь-эр ему было до слез жалко.       — Из долга вдовы и целомудрия. Только это все неправда!— лицо Янь-эр ожесточилось, как у собаки, которая собиралась кого-то укусить. — Только это все неправда. На самом деле… на самом деле ее убили. Приказали выпить яд. Сам дедушка.       Ой. Ой-ей. Чжэнь Янь тогда понял, какой он счастливый, хоть и не носит розового ханьфу. Он не мог ни утешить, ни помочь, а просто взял Янь-эр за руку. Она не плакала, только сердито смотрела вперёд и часто дышала.       — Хочешь посмотреть ее вещи?       Чжэнь Янь кивнул. Он чувствовал, что они делают что-то скользкое и опасное, но ведь им прямо не запрещали?       Ночью они проскользнул в закрытые комнаты. Янь-эр достала ключ от сундука и зажгла небольшой светильник.       — Гляди.       От восторга он потерял дар речи. В сундуке лежали настоящие сокровища. Ханьфу алые, лазоревые, розовые, цвета павлиньих перьев, с красивейшей до невозможности вышивкой, с цветами и птицами. Никогда прежде Чжэнь Янь не видел такого.       Женщина, что носила эти платья и украшения, была очень красива.       — Нравится?       Чжэнь Янь кивнул. Янь-эр вздохнула тихо:       — Жаль, я не ты.       — Да с чего! Мальчишки такие противные! Вечно всех мучают и бьют.       Янь-эр заблестела глазами.       — И что?! Лучше быть тем, кто травит, чем тем, кого травят! Будь я тобой, я бы… в цирк сбежала! Или в армию! Или ко двору! Разница, говорят, не велика, а вместо этого я должна слушаться, носить розовый и делать что сказали! И не плакать о маме, ненавижу!       Она все же тихо и жалобно всхлипнула.       — Ты можешь ходить, где хочешь, и делать, что хочешь.       — Пока не вырасту — нет.       — Все равно… знаешь, знаешь, однажды я отравлю его.       — Ты с ума сошла?! Так нельзя!       — И что! Ни одного мужчину не заставляют идти вслед за женами, а жен поят ядом или тащат к петле!       За стеной послушались шаги.       — Кто там шумит?!       — Ветер, успокойся!       — Нет, кто-то рыдал!       — Может, призраки?!       Их едва не поймали. Обошлось. В другой раз Янь-эр предложила смеха ради поменяться одеждой, когда никто не видел. Чжэнь Янь так и сделал, а после восторженно таращился на себя в зеркало.       Розовый шел ему, как жёлтый императору. Янь-эр хихикнула:       — Какой ты хорошенький! Возьми мою заколку и пройдись. Только ме-еленько, как уточка!       Вышло до того похоже, что Янь-эр рассмеялась:       — Точь-в-точь барышня!       — Я не барышня!       Ещё через неделю они с родителями ушли из поместья генерала Лю. Перед проводами Янь-эр шепнула ему на ухо:       — Обещай, что станешь императором. Тогда ты сможешь носить розовое, а я — сбегу в армию!       — Это же работать и править придется!       На том они и расстались. Чжэнь Янь думал написать подруге, но не прошло и трёх месяцев, как их с родителями жизнь полетела в бездну. Им пришлось бежать, несколько раз их чуть не убили, и все кончилось бы совсем плохо, если бы не мастер Цинь Хуайчжан.       Хороший человек, он помогал отцу и матушке, ничего не требуя взамен, а с его не по годам серьезным учеником Чжэнь Янь подружился так же легко, как с Янь-эр.       Чжоу Цзышу тоже был сирота.       И как и учитель, и сам Чжэнь Янь и его родители, носил светлые одежды.       — А где твои родители?       Они сидели на берегу горной реки и тоже болтали ногами. Чжоу Цзышу опустил голову:       — Батюшка умер от болезни, а матушка… матушка ушла вслед за ним.       — Зачем?!       — Так положено.       — Кем?!       Чжоу Цзышу заговорил о долге жены благородного мужа как по писаному, а Чжэнь Янь тогда уверился окончательно — все это чешуя и жуткая дрянь. Если у него будет однажды жена (вот взять Янь-эр, взять шисюна Чжоу, перемешать, поделить напополам, и вот она), то никогда он не заставит никого идти за собой в загробный мир.       Через два месяца он остался сиротой.       Вернее, так: родился мальчик на побегушках Вэнь Кэсин, или А-Син, а хороший ребенок Чжэнь Янь остался в том доме с мертвыми родителями.       Воспоминания и сны перепутались между собой. А-Син забыл лицо своего шисюна, забыл доброту его учителя, но помнил свою обиду, ненависть и жажду мести. Именно благодаря им он жил.       Лучше всего мальчик-слуга из Долины Призраков, подопечный Ло Фумэн, умел две вещи: приспосабливаться и выживать.       Одежда, что он носил в странствиях с родителями, быстро износилась, да и он вырос из нее. Никакого белого, всё сплошь серое, невзрачное, как и положено слуге. А-Син терпел, получив очередной раз кнутом по лицу, даже научился улыбаться и благодарить господина за науку. Он был послушен, он был исполнителен, а гордость… гордость полетела в костер первой. Слуге, живущему чужой милостью, она не положена.       А-Син быстро понял, что в этом месте, где все друг друга жрут, нет места ни любви, ни привязанности, ни человечности. Здесь все камни и орудия друг другу, а на вершины горы Цинъя — Хозяин Долины. Мало кого А-Син ненавидел настолько. Хозяин Долины это знал и находил забавным.       — Страшно, крыска?! — спросил он и щёлкнул кнутом. — Боишься меня?       — Боюсь.       Изо всех сил А-Син старался не смотреть на пол.       На каменных плитах истекала кровью гора освежеванного и ещё теплого мяса. Час назад это был миловидный юноша с нежными глазами и ласковыми руками. А-Сину нравилось целоваться с ним. Ли Фэн походил на человека, а не призрака, и со всеми держался ровно и учтиво.       И даже в подобострастном мальчике на побегушках он разглядел что-то хорошее.       — Возьми А-Сян, — говорил он разомлевшему от поцелуев А-Сину, — и давай убежим? Тебе нельзя оставаться здесь.       — Бежать? — А-Син оттолкнул его от себя. — А жить мы на что будем? Я слуга.       — А я вор.       А-Син не знал, какую страшную ошибку допустил Ли Фэн, но то, что от него осталось, больше было похоже на разделенное для жаркого мясо. Запах требухи забивался в ноздри. А-Сина замутило.       Сколько нужно времени, чтобы сотворить с человеком такое?!       — Этот дурак, — Хозяин Долины брезгливо скривил губы, — посмел украсть у меня перстень. Приберись.       А-Син поклонился. Он старался относиться к груде мертвой плоти, как к камню, но не удержал слабости. Его вырвало.       Само собой, первый раз за два года он получил поперек хребта кнутом и долго лежал в крови, не в силах подняться.       — Неженка. Чистоплюй. Белоручка, — с каждым словом Хозяин Долины бил его все сильнее. — Как наяривать друг дружке и баловаться, они первые! Вставай! Вставай, или я самого тебя так освежую! Ты, порванная задница, а ну шевелись, или пеняй на себя! И на девку свою!       А-Син встал, чуть не споткнувшись о склизкие кишки.       — Чтобы через палочку здесь все было чисто! Мясо прикажи отдать собакам. Кожу — позови скорняка. Пусть засолит и задубит.       А-Син отмыл зал до зеркального блеска. Он очень рисковал, он отдал скорняку все свои сбережения, но упросил его подменить кожу и помочь похоронить то, что осталось от Ли Фэна.       Руки у А-Сина были стёрты в кровь. Земля здесь каменистая, и, как назло, рядом рыскали хищники. И если его хватятся…       — Глупый мальчик, — пенял ему скорняк, копая могилу, — ты понимаешь, как подставился под удар? Старый упырь тебя сожрёт. Что, думаешь, ты у этого Ли был один такой?       — Мне все равно, — А-Син пожал плечами. — Я сделал это для себя. Вы ведь умеете разделывать туши?       — Что за вопрос? Я скорняк. Конечно, умею.       — Научите.       Он поклонился скорняку. Тот все разом понял.       — Тебя поймают!       — Я уже сказал: мне все равно.       На обратной дороге А-Син только и мог думать о том, что если А-Сян или он вызовут неудовольствие Хозяина Долины, с ним поступят так же. Или ещё хуже. Дома у тёти Ло он долго пытался отстирать кровь от своих одежд, но та въелась намертво. Зато он с тупым равнодушием обнаружил, что ему идёт красное. Такое густое красное, что уже почти алое.       — Поплачь, — сказала ему тётя Ло и положила руку на плечо, — он много для тебя значил.       — Ничего он не значил!— огрызнулся А-Син. — Тетушка, я устал.       Он не плакал три года. С тех самых пор, как ему исполнилось двенадцать, а на А-Сян чуть не вылили чайник кипятка.       — Дать тебе зелья?       — Не надо! — ответил он резче, чем хотелось.       Глупая гордость, не положенная слуге. Как и чувство собственного достоинства, и желание отомстить, и стремление хоть к чему-то живому.       — Как хочешь, — тётя Ло убрала руку. — Передумаешь — позови меня или Цяньцао.       А-Син рассмеялся. Не как ребенок, а как человек, которому уже нечего терять.       В Долине Призраков нет места ничему человеческому, и тетушка к тем, кого решила убить, ко всем изменникам вовсе беспощадна, но…       Она помогала своим барышням. Она приютила Лю Цяньцао. Она вступилась за Вэнь Кэсина и позволила ему оставить слабую, бессмысленную и прилипчивую А-Сян, что ходила за ним, как утёнок за матерью, и не обижалась ни на шиканья, ни на обожженный кашей рот.       Тетя Ло пока больше человек, чем призрак. Уже за это она достойна благодарности.       — Я справлюсь сам.       А-Син попробовал отмыться, но железисто-нечистотный запах, казалось, въелся в кости. Свое серое ханьфу он возненавидел чуть ли не больше Хозяина Долины.       Следующие три года ушли на то, чтобы разобраться: Ли Фэна подставили, и умер он ни за что. Кожу с тех, кто подкинул ему злосчастный перстень, А-Син снял ещё живьём и почти с удовольствием. Выворачивало его потом долго.       — Ничего себе пыл, — сказал ему скорняк, глядя на вздернутые для стока крови туши, — найди себе девочку…       — Без девочек обойдусь,— отбрил он, — им не нравится запах требухи.       — Тогда мальчика, какая, в сущности, разница? А то стоишь с таким видом, будто меня убьешь!       А-Син ушел.       Девочки из поместья тёти Ло ему не нравились. Вернее, с ними можно было обсуждать цвета, стихи и полную луну, но и только. С ними ничего не хотелось.       А с Ли Фэном хотелось. И поцелуев, и всего остального, и обниматься после. Глупость уже тем, что в Долине Призраков мужчины спали с другими мужчинами не из склонности, а от необходимости и желания хоть чем-то перебиться. И тех, кто ложился под других, презирали и называли девочками.       Но Ли Фэн касался его так легко и говорил столь просто, что происходящее казалось чем-то необходимым, как дыхание.       — Ты такой чуткий, А-Син. У тебя такие ласковые губы, А-Син. А кусаешься ты зачем? Вовсе не позорно, когда тебя хотят. И уступать тоже не страшно, но если хочешь, я могу…       Через много лет, вдоволь накувыркавшись с разными людьми и попробовав почти все, А-Син, точнее, Вэнь Кэсин понял, что Ли Фэн сам мало чего умел, но в те годы ему и простой ласки хватало, чтобы унестись в небеса и выгибаться на сбитых простынях, особенно когда доставляли удовольствие губами и языком.       Свою месть Хозяину Долины Вэнь Кэсин совершил ради четырех: себя, своей мести за родителей, Гу Сян и Ли Фэна.       Он упорно и долго плел паутину, готовил восстание и подмешивал чуть изменённое зелье тётушки Мэн в пищу Хозяина Долины. Все, лишь бы ослабить беспокойство и выбить из равновесия. Это только в легендах юнцы с правдой и горящими глазами побеждают, а в жизни… в жизни правдолюбы кормили червей.       Вэнь Кэсин поднял восстание. На свой самый важный бой в жизни он надел не серое ханьфу, в котором и впрямь походил на облезлую крысу, а белые одежды.       Но нельзя войти дважды в одни воды. Кожу с Хозяина Долины Вэнь Кэсин снимал очень медленно, растягивая удовольствие.       — Подумать только, кто был всем — стал никем!       Принесло это ему облегчение?       Ни гуя. Разве что кровь и нечистоты в этот раз убирали другие.       Скорняка Вэнь Кэсин наградил щедро.       — Ты хорошо у меня выучился.       — Так и ты хорошо учил.       Вэнь Кэсин, а точнее, сумасшедший Вэнь сел на до крайности неудобный каменный трон. Свое правление он начал с того, что одних своих соратников щедро вознаградил, другим дал крайне опасные задания, третьих пытал, а четвертым отрубил головы и выставил их перед дворцом. То есть перед пещерой.       Он хорошо учился, он усвоил, что правитель обязан сочетать кнут и пряник, жестокость с милостью, а стабильность с непредсказуемостью. Никакой последовательности в его выборе не было, Вэнь Кэсин всего лишь следовал правилу: бей своих, чтобы чужие боялись.       В день коронации он надел алые, как кровь, одежды.       Алый ему шел, хотя и бледнил. Пришлось подводить глаза.       Одно радовало: на пламенеюще-алом шёлке никто не разглядел крови призрака Отравителя, которому сумасшедший Вэнь свернул шею. Не за что-то определенное, а просто так.       — Теперь понятно, отчего у старика был настолько плохой характер. От шишек в заднице, — сказал он, усевшись на черный и такой неудобный трон. Остальные призраки тут же задрожали.       — Вам не смешно? Вы оплакиваете его?       Счастливый Призрак захлебнулся смехом, а вслед за ним и другие.       — Мне неловко такое говорить, — это подал голос Развратник, — но право слово, хозяин мог бы нанять хорошего лунъ...       Расстояние, разделявшие их, Вэнь Кэсин преодолел в два удара сердца.       Преодолел — и рывком понял Развратника за шею.       — Ты смеешь судить?       — Нет, нет, нет!       Развратника аж перекосило от страха.       — Сегодня я не стану тебя убивать, но наказание ты заслужил. Пятьдесят палок.       — Но я же ничего не сделал!       — Сто. Вестник смерти, позаботься об исполнении.       Вэнь Кэсин с торжеством смотрел на то, как тащат Развратника, как лица тех, от кого зависела его жизнь, корежит от отвращения.       Про себя Вэнь считал, как подставит каждого из десяти верховных призраков и поставит на их место своих, чтобы потом, когда они расслабятся и обнаглеют, свернуть шею.       Разделяй и властвуй — таков первый принцип Долины. Ему не нужны те, кто помнил бесправного мальчишку на побегушках по имени А-Син.       Вечером, наедине с собой одеяние из алого шелка показалось ему того же цвета, что и кровь бедолаги Ли Фэна. Казалось, что даже пахнет оно тем железистым и землистым запахом.       — Тебе не стоило приходить сюда, — сказал Вэнь Кэсин неведомо кому, — здесь нет места честным ворам.       Только безумцам и убийцам, которым никого не жаль.       Шло время. Внимания и покровительства Вэнь Кэсина искали многие, а он не видел причин отказываться. Вот только редко какой призрак задерживался в его постели больше, чем на две ночи.       Вэнь Кэсин не желал никому давать власти над собой. И уж тем более не желал становиться чужим камнем на пути к вершинам. Заслуживающих снисхождения он отправлял в отставку мягко, сделав перед расставанием хороший подарок, а слишком навязчивым давал опасные поручения, после которых они не возвращались.       — Не заигрывайся в людей, — сказала ему тётя Ло.       — Людей? Я не вижу людей, я вижу призраков.       — Даже у призраков есть чувства.       Только потому, что эта женщина, рискуя собой, заступилась за него в день смерти родителей, а после — воспитала его, Вэнь Кэсин прощал ей подобные разговоры.       — Они знали, на что шли. Да и я их не обманывал, не принуждал и никого не насиловал.       — Разве я тебя упрекаю в этом? Послушай меня. Эта старуха воспитывала тебя. Видят боги, я не лучший человек в этом мире, да и ты и близко не святой. И мотыльки твои точно не беззащитные невинные девы. Каждый из них сам головорез.       — Девственницы, — бросил он с величайшим самомнением девятнадцати лет, — любого пола это утомительно и скучно.       Тетя Ло чуть откинула назад белоснежную голову.       — И павлин когда-то был страшненьким цыплёнком. Однажды ты полюбишь, потому что любят все. Даже в самое черствое сердце постучится желание близости. Ты не умеешь просить, поэтому я сделаю это за тебя. Я молю всех богов, чтобы этот человек не вздумал отыграться на тебе за всю боль, что перенес в жизни.       — И с чего же Призрак Трагикомедии решила, что со мной произойдет именно это? Это ужасно плоско и безвкусно.       — С того, что подобное тянет подобное. Больше эта старуха тебе ничего не скажет. И подумай, какой пример ты подаёшь А-Сян.       — Ей же всего девять!       Эти слова задели его за живое. Ответ тёти Ло прозвучал убийственно:       — Ты что, ты думаешь, она ничего не понимает и не видит, кого ты зажимаешь по углам? Не делает выводов о том, почему в твоих покоях стонут и охают? Наивное дитя.       — Я не наивное! И не дитя!       С тех пор Вэнь Кэсин и стал искать развлечений тучки с дождем в большом мире. Это обстоятельство развязало ему руки и освободило от необходимости все время удерживаться на вершине.       Благо, утонченные молодые господа из богатых семей, с которыми он находил развлечение на вечер, хотели лишь приятно провести время. И умели они значительно больше, чем юноши из Долины. С большим внутренним стыдом Вэнь Кэсин признал, что многого не знал и вел себя в постели не слишком красиво, как должное принимая то, что ему пытались угодить. Чувствовать себя неблагодарной свиньёй было до ужаса неприятно, и, вдобавок, оскорбительно для самолюбия, так что впредь Вэнь Кэсин заботился о том, чтобы те, кто делил с ним постель, выползали счастливые, довольные и с мечтательными улыбками. И чтобы голос охрип от просьб «Ещё», «Пожалуйста» и «Сильнее».       Не обходилось без приключений.       Однажды ему пришлось удирать от разъяренного не то содержателя, не то законного мужа очередного своего персика, напялив женское платье. Хозяин Долины старого сморчка бы придушил или зарезал веером, но повеса Вэнь Кэсин терпеть не мог насилия, а потому выпрыгнул из окна прямо в колючие заросли и схватил то, что швырнул ему в спину любовник.       Ни к чему было следить в Цзянху раньше времени.       Одеваться пришлось на ходу, потому что за ним гнались разъярённые слуги. Дважды он чуть не попал под лошадь странных людей в черно-синем, пока…       Пока его не загнали в угол. К воротам смутно знакомого поместья.       За ним бежали генеральские слуги, за слугами — черно-синие, и дело кончилось бы десятком трупов, не распахнись ворота и не ужаль его щеку затрещина столь сильная, что во рту зашатались зубы.       — Где ты шлялся, распутник?!       Его спасительница оказалась женщиной среднего роста, миловидной и очень улыбчивой. Будь на ее месте юноша, Вэнь Кэсин сделал бы все, чтобы уложить такую сердитую прелесть на обе лопатки.       Вместо этого он изобразил оскорбленную невинность:       — За что ты меня обижаешь? Что я опять сделал не так?       — Он ещё спрашивает! — на Вэнь Кэсина накинулись с кулаками. — Ну, я тебе! Мало того, что опять нацепил женские тряпки, так ещё и пьян, как скотина!       Послышались смешки, а потом раздался приятный и очень властный голос:       — Госпожа Лю, вы не могли бы воздержаться от прилюдных семейных сцен?       — При всем моем уважении, глава как вас там, это мой младший брат-дурень. Поэтому воспитываю его я, как хочу и где хочу! Быстро домой! Если ты снова притащил на себе какую дрянь, клянусь, я тебя повешу! А после скажу, что так и было! Что, ты ещё и в кости проигрался?!       — Цзецзе, — мысленно Вэнь Кэсин ухохатывался и надеялся, что голос звучит достаточно умоляюще и страдальчески, — пощади…       — Домой!       И Вэнь Кэсина пинками погнали во двор усадьбы, а после в дом. Едва закрылись двери, как его спасительница выдохнула:       — Ох и влип же ты, приятель. Не завидую я тебе.       — Я сам себе не завидую, — Вэнь Кэсин украдкой почесал задницу, — но разве я виноват, что люблю красивых мужчин, а их любовники не жалуют меня?       Его спасительница красноречиво молчала.       — Да хоть жабу во все дырки люби, мне какая разница? Сегодня комендантский час. Эти вороны из Тяньчуан ловят шпиона соседей живым или мертвым. Шпион носит розовое женское платье. Совсем как у тебя. Поэтому я спрошу: ты недоумок или прикидываешься?!       — Как плохо думает обо мне молодая госпожа! — страшно оскорбился Вэнь Кэсин. — Я не злодей, а всего лишь скромный последователь Лунъяна и любитель поэзии. Стихи о кроликах почитать?       — Лучше молчи. Значит так: сейчас ты переоденешься, отсидишься, а утром — проваливай на все четыре стороны.       — Я уйду сейчас. Неприлично холостяку ночевать в доме незамужней женщины.       — Я вдова. Фанцао, устрой гостя!       Вэнь Кэсину принесли добротное, хотя и скучноватое ханьфу. Такое и будет носить вечно виноватый младший брат властной сестры. Хорошо ещё, что его не поставили на колени для убедительности.       Нет, это вышло превосходное приключение. Да и изображать из себя легкомысленного недотёпу ему понравилось, а вот бегать от красивых мужчин в форме — не очень. Впрочем, он честный убийца, а не шпион, а потому дорогое государство могло закрыть на него глаза.       — Господину весело?       Служанка, хотя и была безупречно выучена, шарахалась от него и правильно делала. Должно быть, нутром чуяла, кто он. Вэнь Кэсин рассмеялся ещё громче.       — Ну не плакать же мне, сестричка. Я приятно провел время, сбежал и от злого рогоносца, и от главы Тяньчуан, и ничего мне за это не было! Принеси-ка мне вина. Что, хозяйка сказала не наглеть?       Служанка посмотрела на него строго, даже осуждающе.       — Хозяйка сказала о вас позаботиться. Она у нас вообще изрядная сумасбродка и тащит домой что попало. Только вы, молодой господин, уйдете, а ей с последствиями своего великодушия жить. Коли побили бы вас немного — может, поумнели бы.       Какая смелая, в Долине такое высказывать ему осмеливались лишь тётя Ло и А-Сян. Первая по праву почти матери, вторая — по малолетству. Первая могла стукнуть, вторая — укусить, а эта пичужка…       — Не страшно мне дерзить?       — А что мне сделают? Ну выпорют, ну жалования лишат, ну за волосы тётушка Жуй оттаскает и на битый фарфор поставит. Это что, повод лебезить?       Да она ему нравилась, эта курносая девчонка!       Если уж на то пошло, Вэнь Кэсин уважал смелых и прямодушных людей, которые перед ним не лебезили, не трусили, а говорили правду в лицо. Такая смелость заслуживала награды.       Он расстегнул кошелек:       — Держи. Заработала. Пойдешь ко мне служить?       — Благодарю, господин. Но Фанцао служит своей госпоже и любит ее. Фанцао просит простить ее отказ, но она никогда при здравом уме не покинет госпожу. Даже если госпожа однажды доиграется до плахи, Фанцао пойдет за ней. Доброй вам ночи. Если что понадобится — позвоните в колокольчик.       Утром он твердо решился отблагодарить хозяйку.       Никакой пользы эта женщина из спасения Вэнь Кэсина не извлекла, наоборот, могла приобрести множество неприятностей, что от рогоносца, что от Тяньчуан, особенно если эти бравые красавцы упустят шпиона и не найдут, кого назначить виноватым.       Благие намерения разбились, когда он увидел на столе разноцветные зарисовки.       Сам Вэнь Кэсин рисовал хуже, чем курица лапой, но… у него была слабость к изящным вещам.       Зарисовки изображали молодых мужчин и женщин в неимоверной красоте нарядах с птицами и цветами. Никакого тебе надоевшего черного и синего, или, упаси Будда, серого, сплошь буйство красок: розовый, лиловый, сиреневый, темный глубокий цин, все так ярко и празднично, будто в садах богини Сиванму. Даже в нарисованном виде оно потрясало смелостью решений и выверенной красотой линий.       — Я хорошо справилась, — раздался уверенный голос, — в темно-синем ты почти незаметен и легко покинешь город.       Сама хозяйка дома, несмотря на вдовство, носила ярко-голубое, удивительно шедшее ей ханьфу.       Вэнь Кэсин встал и поклонился.       — Вэнь Кэсин благодарит госпожу за доброту и гостеприимство.       — Оставь. Ты хорошо развлек меня. Не каждый день увидишь мужчину, который в розовом платье улепетывает со всех ног от Тяньчуан.       — Госпожа, мудрые учат, что, независимо от побуждений совершающего, добро остаётся добром. Этот человек лишь хочет быть благодарным. Скажите, что я могу сделать для вас?       Женщина смотрела на него так, словно он сказал что-то забавное и по-лошадиному фыркнула.       — Фанцао, принеси-ка ткань из мастерской.       — Зачем? — хором спросили Вэнь Кэсин и служанка, а потом негодующе уставились друг на друга.       — Хочу кое-что проверить. Брысь выполнять мое поручение, пока тебя снова не выпороли.       Служанка убежала, а хозяйка дома ответила все так же весело:       — Не беспокойся, я не буду насмешничать. Просто хочу понять, соврали мои глаза вчера или нет.       Запыхавшаяся Фанцао вернулась с корзинкой для шитья, откуда вынырнул, судя по всему, будущий рукав цвета лепестков мэйхуа.       — Подойди, — подозвала его хозяйка и бесцеремонно приложила рукав к его шее, а потом изумлённо распахнула глаза, — если честно, ты второй мужчина на моей памяти, которому настолько идёт розовый цвет.       У Вэнь Кэсина засосало под ложечкой.       Перед его глазами замелькала цветная круговерть.       — А кто же был первым, госпожа? — спросил он не своим голосом.       В висках опасно, как перед приступом, заломило. Женщина тяжело вздохнула.       — Мальчик по имени Чжэнь Янь, сын целителей Вэнь Жуюя и Гу Мяомяо. Они… жили в поместье моего деда примерно месяц, а потом… потом пропали без вести.       Со всей силы Вэнь Кэсин вцепился в изящное запястье. Он вдруг понял, кого напоминает ему эта грубоватая женщина.       — Лю? Лю Янь?! Неужели ты не узнаешь меня?!       В один миг он вспомнил и залезания в змеиное гнездо, и сундук с разноцветными платьями и… слова про то, что мать Янь-эр ушла вслед за ее отцом, и обещание отравить ее деда.       Девочка выросла и стала взрослой женщиной, которая, забыв о хороших манерах, стояла с широко открытым ртом и хватала воздух, будто выброшенная на берег рыба.       — Братец Чжэнь? Это ты?! Глазам своим не верю, ну ты и дылда! А что же с твоими родителями?!       — Они погибли, Янь-эр. Их убили.       Вэнь Кэсин не успел ничего понять, но впервые за шестнадцать лет он очутился в теплых и утешающих объятиях.       — Мне так жаль, — тихо сказала Янь-эр ему на ухо, — я, дура, завидовала тебе. Кто же сотворил с ними такое?       — Приличное общество, Янь-эр, приличное общество.       Это были последние честные слова, что сказал Вэнь Кэсин подруге детства. Дальше ему пришлось врать про жестокого дядю, который держал его в черном теле и не давал разогнуть спину.       К счастью, Янь-эр ему поверила.       — Но ты, судя по твоим делам, давно сам себе хозяин.       — Да, дядя четыре года как умер.       Вэнь Кэсин умолчал о том, что это он отправил дорогого дядюшку… Хозяина Долины Призраков на суд в Диюй. Впрочем, ему почти не пришлось врать.       — И теперь ты просаживаешь дядюшкины деньги?       — Можно и так сказать.       — Помочь?       — Ты знаешь, где водятся красивые и умелые в постели юноши?       — Разве утехи тучки и дождя единственный способ приятно промотать состояние? У меня швейная мастерская, и я неплохо зарабатываю.       — Янь-эр, своим ушам не верю! Разве приличная женщина не должна убиваться по мужу? — не удержался он и подразнил ее, будто вновь вернувшись в светлое и беззаботное детство. Янь-эр показала ему язык.       — А кто сказал, что я приличная? Хочешь посмотреть, как у нас все устроено?       И Янь-эр повела его по большой мастерской, где трудилось множество хорошеньких барышень и прелестных юношей. И даже пару раз давала ему по шее, когда Вэнь Кэсин бросал на слишком пригожего начальника смены взгляды столь пылкие, что начинал дымиться вышивальный станок.       — Злюка!       — Мальчик помолвлен и любит свою невесту. Уймись, чудовище!       — Янь-эр, ты меня прости, но хорошо привязанный к спинке кровати последователь Кун-цзы или легист сразу же делается сговорчив и спит по обе стороны одеяла.       Когда же Янь-эр провела его в отдел готового платья, Вэнь Кэсин одновременно утратил дар речи и чуть не умер от восторга.       — Это же женские, да?       — Где ты видел таких широкоплечих женщин? — Янь-эр лучилась самодовольством. — Только всего равно никто не покупает, — она указала на ханьфу лотосового цвета. — Потому что в голове у наших мужчин гуй ведает что. Ходят сплошь в черном и сером, и ни тебе цветочка, ни вышивки по рукаву! Посмотреть не на что, какая гадость!       — Я полностью с тобой согласен. Янь-эр, хочешь сделать со мной, то есть с моими деньгами, все, что хочешь?       Голос у Вэнь Кэсина уехал куда-то вниз. Так всегда случалось, когда он соблазнял кого-то очень красивого. По счастью, Янь-эр, вот оно чудо схожего имени, оказалась из одной породы с ним.       — А что молодой господин Вэнь готов мне позволить? Я женщина опасная и отчаянная. Возьму — и сделаю.       — Ты пока только обещаешь, а я так страдаю, так страдаю… Изнемогаю от любви и вожделения!       Вэнь Кэсину случалось прокувыркаться, особенно, если младший братец был хорош собой и горяч, в постели весь день к обоюдному удовольствию. Но здесь он потратил целое утро, день, вечер и полночи на то, чтобы рассмотреть все ткани, образцы вышивок и обсудить, как должен идти крой, чтобы красиво подчеркнуть талию. И ему не надоело! Наоборот, хотелось ещё и ещё.       Обеспокоенная Фанцао притащила им чай и закуски.       — И на базар не выйдешь!       — Что, — ядовито-вежливо спросила Янь-эр, — оконных дел мастера все ещё не поймали своего шпиона? Дармоеды.       — Да нет. Поймали, госпожа. Теперь остальную шайку ловят. Молодой господин Вэнь, вы держитесь, а то упадете. Персик-то ваш одним из связных того шпиона оказался. Его брать пришли, а он четырех старших офицеров из Тяньчуан положил и как в воду ушел.       Что?! Вот это изнеженное манерное создание?       — Так это он от шпиона глаза отводил, — Вэнь Кэсину хотелось откусывать головы, такая его ярость затопила, — и воспользовался мной?! Нет, я это переживу, а вот он — не жилец!       — Молодой господин Вэнь, вы чай пейте, он у нас хороший. А того шпиона лично глава Тяньчуан поклялся изловить и ленточки пустить. Погибшие были его братья.       — Родные?       — Соученики. Это все, что я узнала.       — Спасибо, Фанцао! — Янь-эр взвилась совершенно на ровном месте. — Я говорила тебе не называть имя этого человека в моем доме! На улицу захотела?!       — Так я и не назвала, госпожа. Не капусткой же мне его звать. И не креветкой.       — Фанцао, уйди!       В Долину Вэнь Кэсин выехал лишь спустя три дня с таким видом, будто его ублажали пяток отборных и умелых красавцев. Даже тетя Ло при виде его довольной рожи покраснела.       — Что, вот что я такого сделал?       — Ничего. Ты взрослый человек, сам знаешь, кого тебе надо. О, это что?       — Как что? Счёт!       — Да столько не брали даже столичные куртизанки во времена моей юности! Ты нас по миру пустишь!       Счёт, что ни говори, впечатлял. Сам Вэнь Кэсин не понимал, как он ухитрился просадить такую уйму деньжищ на красивые наряды. С одной стороны, его ел и глодал стыд. С другой, Янь-эр божественно шила, а ее вкусу могло позавидовать министерство ритуалов. С третьей, Вэнь Кэсин страшно собой гордился. А тётя Ло и так всю жизнь проходила в одном свадебном ханьфу!       — Зачем пускать по миру! Мы просто пойдем и ограбим караваны. Тетушка Ло, это же весело!       — Что весело? — подала голос любопытная А-Сян. — Грабить караваны? Я тоже хочу!       — А-Сян, маленькая, заткни ушки. Осмелюсь сказать, что расточительство господина дурно влияет на его подопечную!       — Не дурно. Это я ей так вкус воспитываю.       Когда же в Долину привезли две повозки обновок, тетушка Ло совсем пригорюнилась.       — Если бы у меня был список транжир и мотов, то возглавлял бы его наш господин!       — Не у всякого транжиры такое изумительное чутье на цвет.       Вэнь Кэсин обмахнулся веером. Справедливости ради, несколько платьев он заказал и А-Сян. Янь-эр ворчала и говорила, что шить без заказчицы — то ещё извращение, но Вэнь Кэсин смотрел на то, как изумительно идёт А-Сян сиреневое и лиловое, и сказал:       — Сян-сян, я в твои годы уже был Безумным Призраком. Настало время выбрать имя и тебе. Подумай, кем хочешь стать.       — Я знаю, — А-Сян улыбнулась от уха до уха, — Пурпурным Призраком.       — Подумай ещё. Это же просто цвет.       — И что?! Мне идёт лиловый. Разве хозяин так не говорил? Хозяин, а хозяин?!       — Что?!       А-Сян торжественно вручила ему увесистый кошелек.       — Вот тебе деньги. Купи на все деньги орехов и подари портнихе. И не вздумай все съесть в одиночку, а то знаю я тебя!       — Ну, вот ещё! С теми, кто мне нравится, я всегда делюсь!       — Только тебе по-настоящему не нравится никто.       — А это уже слишком. Иди-ка ты в угол и считай до тысячи.       — Ну-у!       — Нечего об меня точить зубы. Давай. В обратном порядке.       У них с Янь-эр сложись добрые, насколько это вообще возможно было, отношения.       Вэнь Кэсин слишком дорожил и ее дружбой, и мастерством, а потому представал перед ней богатым бездельником, больше всего на свете любящим распускать хвост.       Он уважал Янь-эр за честность и за то, что она сроду не пыталась изображать правильную женщину. От слова добродетель Янь-эр тошнило. В городе, да и во всей стране, она занимала более чем странное положение. У нее одевались многие придворные красавицы, и стоили ее услуги немало, но… почтенные матери и отцы семейств звали ее не иначе, как «бесстыжая шлюха», даром, что Янь-эр больше всего на свете любила делать людей красивыми.       И спала одна. Совсем одна.       Незадолго до своей смерти дед выдал ее замуж. А через год семнадцатилетняя Янь-эр неожиданно овдовела. Муж ее был почтенный старик семидесяти семи лет, уморивший трёх жён. Янь-эр чудом не стала четвертой лишь потому, что ее муж умер на наложнице. Сердце не выдержало.       — Мне полагалось последовать за ним, — закончила свой рассказ Янь-эр, — но я решила, что хорошая женщина живёт и умирает себе в убыток. Поэтому я распутничаю и наслаждаюсь жизнью. То есть делаю всё то же самое, что и молодые господа моих лет.       — И ты хорошо живёшь, — от души похвалил ее Вэнь Кэсин, — и как живёшь!       — Верно! Пока нас не утащили на суд к Яньло, надо жить и наслаждаться. Завистники пусть вешаются на собственных языках.       Лишь через три с лишним года, когда до свершения мести Вэнь Кэсина оставалось ровно шесть лун, за чаркой вина, будто речь шла о погоде, Янь-эр призналась:       — Я ведь их убила.       — К-кого?!       Вэнь Кэсин порадовался, что успел выпить вино, иначе бы вульгарно плевался. Янь-эр налила ещё себе.       — Кого-кого! Деда и мужа, чтобы их на том свете рвали крюками и клещами!       От дальнейшего ее рассказа Вэнь Кэсин дважды чуть не лишился языка.       — Я для него… я для него всегда была обузой. Дед так и говорил: «Янь-эр, твоя мать не родила мне внука и плохо старалась». В мужья он выбрал своего дальнего родственника, чтобы деньги из семьи не ушли. Само собой, мне пришлось лечь с ним в постель. Ничего более отвратительного со мной в жизни не случалось.       — Могу себе представить. Но ты могла подождать несколько лет. Отчего же заспешила?       В крайней досаде и раздражении Янь-эр швырнула ониксовую чарку об стенку.       — Да с того, — сказала она с радостным бешенством, — что муженёк мой сосал двух маток. Его кормили две разведки. Я об этом узнала. Ещё я узнала, что по его следу идёт какой-то молодчик из столицы. Приговор жены — либо идти вслед за мужем, либо уйти с молотка, либо попасть в солдатский бордель. Я не хотела ни того, ни другого, ни третьего. Я подлила ему яд в вино, а пока… пока господин Хун развлекался, подожгла наш дом. Здесь все перестроенное. Тот молодчик, глава Тяньчуан, приехал как раз к его похоронам. Дом прогорел дотла. Ни одной бумаги, ни одной зацепки не осталось. Как ты понимаешь, меня арестовали и увезли. Они… они все ждали, что я брошусь на меч. Дураки. Да я радовалась, что освободилась!       Вэнь Кэсин твердо решил, что наутро все забудет. Янь-эр три с лишним года слушала его жалобы на чужие ветреность и вероломство, настала его очередь побыть доверчивыми ушами.       — В Тяньчуан все стало совсем плохо?       Янь-эр засмеялась так, что на глазах выступили слёзы:       — Нет! Нет! Глава Тяньчуан в ту пору ещё брезговал пытками и был честным злом на государевой службе. Он пытался влезть мне в доверие и добиться признания, обставляя все дело так, что у меня нет надежды. «Господа Лю, я же знаю, что это сделали вы. Признайтесь — и вам не придется гнить на каторге, а ваше тело похоронят достойно. Я понимаю, отчего вы так поступили, но закон есть закон». Одна беда — доказательств у него никаких не было! Огонь все сожрал, а остальное — лишь косвенные улики. Наши планы и чаяния не совпадали: я хотела выйти живой, а он — любой ценой раскрыть дело. Дошло до того, что я принялась бунтовать и голодать, и писать прощение на высочайшее имя, а под конец — очень удачно упала в обморок под ноги нашему королю. Он человек жестокий, но глупый. «Цзышу, — сказал он тогда, — это уж слишком. Виновная не будет творить с собой такое. У тебя нет доказательств, стало быть, отпусти ее. И в следующий раз шевелись быстрее». Так эта пакость обломала об меня зубы. И ведь ещё три года хвост посылал, вынюхивал. Готова поспорить, страшно злился, что я счастлива и благополучна! Понимаешь теперь, отчего я тебе помогла?       — От сочувствия и понимания, — ответил ей Вэнь Кэсин. — Тебя не мучают кошмары?       — Отчего же. Приходят почти каждую ночь. Я всегда отбиваюсь подушкой. Или щипцами для угля.       В тот раз Вэнь Кэсин оставил денег вдвое больше обычного. В день свершения своей мести ему хотелось блистать.       — То, как на тебе сидят мои наряды, — сказала Янь-эр оглядывая его в розовом ханьфу с виноградными листьями, — лучшая на свете слава.       Вэнь Кэсин не мог с ней не согласится. В розовом он выглядел так, что сам бы себя зажал в уголочке и сделал множество нехороших, но таких приятных вещей.       Да гуй побери, даже А-Сюй оценил его вид и, наконец, перестал изображать глыбу льда. Вэнь Кэсин обещающе посмотрел на него и опустил глаза. А-Сюй сделал вид, что ничего не заметил.       Слово чести, никто и никогда столько не выдерживал осады Вэнь Кэсина.       Справедливости ради, ещё никогда ему до такой степени не хотелось заполучить не просто красивое тело, а всего человека целиком. До встречи с А-Сюем… до встречи с Чжоу Цзышу Вэнь Кэсин хотел лишь брать и сам себя чувствовал ненасытным бездонным омутом, которому все мало. Теперь же он чуть ли не впервые в жизни хотел делиться и отдавать, но боги! Как насмешка судьбы — выбрать человека, которому уже ничего не надо и который стоит одной ногой в могиле!       И все же никто не запрещал Вэнь Кэсину красиво раздеваться. Главное было услать мальчишку Чэнлина подальше.       — Лао Вэнь, мы не на представлении. Здесь нет зрителей, что оценят твою красоту.       — А-Сюй, ты говоришь гадости с таким видом, будто тебе платят за каждое слово!       — За каждый звук!       Вэнь Кэсин увязал в своем желании любви все больше, понимая, что вот она, расплата, вот они, слова тёти Ло.       По счастью, месть надлежало довести до ума.       Вэнь Кэсин совершил глупость, бросив ее наполовину, и заплатили за это и жители Долины Призраков, и тётя Ло, и Гу Сян, которую похоронили в зелёном платье невесты, что накануне прислала Янь-эр.       Судьба едва не отобрала у него А-Сюя, но здесь Вэнь Кэсин ударил первым. Ему нечего было отдать кроме себя, и он пошел платить по счетам, сказав напоследок, зная, что его уже не слышат: «Я люблю тебя».       Чего он не ждал, так это того, что А-Сюй вытащит его с края пропасти и вернёт в мир живых.       На объятия и поцелуи, такие головокружительные, что дыхание перехватывало, Вэнь Кэсин вовсе не рассчитывал. Тепла и жара было столько, что он впервые в жизни без страха и сомнения отдал себя.       Утро началось с понимания, что волосы его сделались белее снега, а шея покрылась синими пятнами.       — А-Сюй, ты мог бы быть осторожнее!       — Разве лао Вэнь не умолял меня, говоря: «Ещё» и «Сильнее»? Пожинай те плоды, которые сам посеял. Больно?       — А ты проверь?       — А потом начнется: «А-Сюй, а ты поцелуй», «А-Сюй, пожалуйста», а утром сам будешь жаловаться на грубость!       — Не буду, обещаю!       Но Вэнь Кэсин жаловался и дразнился, вытаскивая из своего такого сдержанного, такого благовоспитанного А-Сюя новые и новые желания, пробуя при этом на зуб роль, которую прежде избегал.       Через три месяца сошли снега, а они отправились в путешествие. А-Сюй ушел ругаться по почте с кузеном, который слёзно просил приехать в столицу и если не помочь разгрести престолонаследный бардак, то хотя бы выпить хорошего вина. Вэнь Кэсин отправился в мастерскую Янь-эр.       К седым волосам яркие, как оперенье павлина, наряды, не подходили совершенно.       Янь-эр выслушала его причитания, и достала из сундука сочетание синего с белым. Эти цвета, прежде не самые любимые, теперь смотрелись на Вэнь Кэсине хотя бы пристойно.       Янь-эр покачала головой.       — Надеюсь, бывший хозяин Долины Призраков меня не придушит за такое святотатство.       Говорила она так, словно храмовая кошка в очередной раз удавила наглую мышь. С трудом справившись с неприязнью и удивлением, Вэнь Кэсин спросил:       — Давно ты знаешь?       — Почти с самого начала. Ты все время оговаривался. Чжэнь Янь, ты думал, я не умею считать до трёх?       — И ты….       — Я решила, что мне все равно. Деньги-то ты всегда платил вовремя.       Ой, ой-ей. Это что же получается, два его оставшихся и дорогих человека, которым всю дорогу было наплевать на его сомнительную репутацию и титул, не переносят друг друга. Кошмар, кошмар, что делать? Мама, папа, почему ваш сын такой дурак?!       Янь-эр взяла измерительную ленту.       — Ещё можно обыгрывать волосы белой вышивкой по вороту. На что ты уставился?       На свою беду Вэнь Кэсин увидел их.       Свадебные наряды жениха и невесты из алого, точно драконья кровь, шелка. С золотой вышивкой. С алой свадебной вуалью, которой полагалось прятать лицо, оставляя открытыми лишь нежные губы. Вэнь Кэсин представил эту вуаль, этот наряд на Чжоу Цзышу и понял, что своей голове отныне не хозяин. Потому что она, эта голова, подкидывал картины одна соблазнительнее другой.       — И думать не проси, — Янь-эр, конечно же, заметила его взгляд, — в стране траур на два года! Тебя никто не поймет!       — А за двойную цену!       — Нет! Не в ближайший год!       — Хорошо. А тройную?       Сошлись на четверной. Вэнь Кэсин велел доставить свадебные наряды в гостиницу и со смесью восторга и ужаса представлял, как будет уговаривать А-Сюя хотя бы примерить такую красоту, а после — снимать слой за слоем и долго, упоенно целовать, каждым движением уговаривая уступить и отдаться.       В конце концов, Вэнь Кэсин достаточно долго ждал своего неугомонного. Заслужил же бедный, несчастный, гонимый всеми благодетель сорвать чужую белую хризантему и хоть раз оказаться сверху?       Заслужил же?