Запреты Селестии

То, что запрещает Селестия. Барбатос пробирается тонкими кистями под рубашку, проводя подушечками по торсу. Его касаяния обжигают и пьянят, практически сводят с ума, и Моракс сжимает широкой ладонью ткань на талии юноши, двигая его ближе, до считанных миллиметров, но и это слишком много. То, что запрещает Селестия. Целовать влажно, слишком влажно для властелина сухой земли и твёрдого камня. Ведёт языком по мягким губам, слизывает сладковатый привкус вина и тонет в этой нежной страсти. Ему хочется ближе, больше и чаще. Вдыхает рвано, давит ладонью на тёмный затылок, чувствуя как теряется трепетный стон где-то во рту. То, что запрещает Селестия. Подминать его под себя ласковыми движениями, отстраняться через упрямое нежелание и любоваться его покрасневшими щеками. Дышит так очаровательно часто, посмеивается одними глазами и улыбается слишком искренне для древнего бога. Да, именно древние. Страшно осознавать, что они вдвоём старше всего, что существует. Даже горы вздымались по их воле, даже реки меняли русла под их безвольным наблюдением. Солнце вставало бесчисленное количество раз и столько же раз садилось. И почему они только до сих пор восхищаются красотой заката, расположившись на вершине скалы? Наверное, потому что могут делать это вместе? — Как только я покину этот бренный мир, ты станешь старейшим, Барбатос, — целует его мягко и нежно, куда спокойнее, чем минуту назад. Бард под ним смотрит удивлённо, широко распахнув свои изумрудные глаза. А потом заходится звонким хохотом. — Об этом ты думаешь в столь страстный момент? — смеётся так заливисто, что Мораксу слышится перезвон крохотных колокольчиков, словно он на службе в храме Барбатоса. И правда, этот момент, минуты их близости для Моракса кажутся молитвой его прекрасному богу свободы, которую он произносит одними губами, выцеловывая каждый сантиметр его загорелой от бродячей жизни шеи. И он бы молился ему каждый день, воздвиг бы ещё сотню статуй, так целомудренно прикрывающих оголённость божественной формы Анемо Архонта. — Вспоминаешь о смерти, лаская меня, Моракс? Я могу поддаться обиде и запретить тебе касаться меня, чтоб не мучать столь печальными мыслями. — Что за ребячество, любовь моя? — ловит его губы, приоткрывшиеся для очередной шутки, и мягко ведёт рукой от шеи к животу, длинными пальцами справляясь с мелкими пуговицами. — Я просто задумался, каким станет этот мир, если старейшим в нём останется столь незрелый и безответственный юнец. — Точно лучше, чем когда над ним, словно наседка, печётся сыплющийся пылью старик, — смех срывает в стон, когда острые зубы прикусывают кожу на тонких ключицах. Выгибается, подаваясь навстречу горячим касаниям, но нести бессмысленную чепуху не перестаёт. — Тебе не пора на пенсию? Будешь радоваться своим очаровательным внучатам-адептам и растить капусту на грядке. — Если ты пойдёшь со мной, то я согласен на пенсию, — он слишком взрослый, а с возрастом приходит и терпение, так что он не срывается, не затыкает болтливому барду рот требовательным поцелуем, не шипит ему в губы приказом помолчать. А раньше так делал, ещё давно, когда прижимал юного бога к собственноручно воздвигнутой колоне. Тогда он был богом войны, а потому не терпел бессмысленного трёпа и тягучих заигрываний. Брал то что хотел и как хотел, сжимал сильными ладонями мягкие бёдра до покраснений и синяков, прокусывал заострившимися драконьими зубами тонкую кожу, вжимал в холодный камень и сводил с ума рваным темпом и жутким напором. Барбатос стонал под ним, хватался руками за крепкую шею, кричал во весь голос, вспугивая диких птиц. В уголках его глаз блестели слёзы болезненного удовольствия, и он бесчисленно много раз шептал «Моракс», разносящееся эхом по округе. И как ему могло такое нравиться? Постыдно и грязно. Гордо смотреть на оставленные им следы на упругой коже, которых взбалмошный бог свободы совершенно не стыдился, даже не пытаясь прикрыть. Он и тело своё толком не прикрывал, а потому Моракс считал своим долгом бросать на каждого грозный взгляд. Барбатос не нуждается в защите, он сносит горы одним желанием и играючи успокаивает штормы. Но Моракс, словно дракон из сказки, вьётся над ним и дышит обжигающим пламенем. Его золото только его. Древние змеи склоны к жадности. Да, это запрещает Селестия. Входить в него до предела, чувствовать его восторженное напряжение, задыхаться от низменных желаний и чувств, предаваясь человеческой похоти. Барбатос хватает в кулак каштановые волосы, крепче обвивает ногами мощный торс, отрывает напряжённые, судорожно подрагивающие бёдра от мягкой ткани и толкается ближе, разгорячённой плотью задевая жилистую ладонь. Вскрикивает от пробивающего электрическим током наслаждения и тянет Моракса за волосы, чтобы жадно целовать и сумбурно просить больше, глубже, сильнее. Не знает, выдержит ли такого напора, не чувствует границу между болью и наслаждением, давится собственным желанием, мимолётным и хлёстким, как ветер, и всё шепчет и шепчет, иногда срываясь на вскрики прямо на ухо Гео Архонту. — Моракс, перестань сдерживаться, прошу, — скулит, кусает мочку, чтобы потом резко отпустить, закинув голову назад. Крик рвётся из груди, и бог свободы явно не то существо, что будет сдерживаться. — Как тогда, как на войне, умоляю. — Снова ведь заплачешь, — но разве может он отказать этой чистой просьбе. Удивительно, так похабно, но тепло у Моракса в груди совершенно не имеет никакого отношения к низменным желаниям. Моракс смотрит на раскрасневшегося барда под собой, а видит прекрасного бога, юного и невинного. Он смотрел на него в тот день в Селестии, видел рождение нового Анемо Архонта, и уже в ту минуту был готов даровать ему мир. Он научил его сражаться, научил держать в руках лук и стрелы и смело низвергать чудищ. Барбатос научил его любить. Если это слово опишет те чувства, что испытывают боги. Оно не похоже на смертную любовь, воспетую в книгах, но подражает ей в некоторой степени. Плотские желания, потребность касаться — всё это от человеческой оболочки. Богам не нужна нежность и ласка, даже существование друг друга не нужно. Просто знание, что чувствуешь. Но Чжун Ли и Венти любят как люди. А потому Моракс кусает хрупкую шею, оставляя пунцово-алый след. И Барбатос сдаётся. Кричит надрывно, давится собственными стонами, роняя с трепещущих ресниц крупные слезинки. Ему безумно хорошо, жар разливается по телу, ползёт по венам, пульсируя в голове. Барбатос теряется в нём, и кончает так ни разу и не коснувшись себя. Ещё пара толчков, болезненно-резких после оргазма, и Моракс вдавливает тело под собой в мягкую поверхность, жадно целуя между стонами. Его ладонь давит на затылок, не позволяет даже на сантиметр отстраниться. Барбатос и не хочет, готов отдаться для наслаждения Гео Архонта, прогнуться, как ему удобно, целовать так, как ему нравится. Чувство наполнения странное и не особо приятное, как кажется Барбатосу. Он предпочитает самого Моракса, но всё равно рад, что может слышать утробный стон у правого уха, что чувствует дрожь, пробегавшуюся по мускулистому телу. Такой непоколебимый Гео Архонт, мастер оружия и покровитель торговцев, краснеет как мальчишка, тяжело дышит и жадно ловит ртом воздух, коснувшись лбом лба. Смотрит прямо в глубину изумрудных глаз, следит за широким зрачком и даже не смеет шелохнуться. — Я могу построить дом в заоблачном Пределе, — говорит тихо и сдавленно, прерываясь на частые вздохи. — Походит на достойную пенсию за выслугу лет? — За твою выслугу тебе должны даровать замок, — посмеивается, когда Моракс наклоняется, короткими поцелуями убирая солёные капельки слёз с щёк и скул. — Может, попросим Селестию, что думаешь? — Мне кажется, что Селестия запрещала любые личные отношения между Архонтами, — не волнуется, просто констатирует как факт, убирая взмокшую чёлку с зацелованного им лба. — Неужто ты нарушаешь контракт? — удивлённо хлопает глазами и негромко хихикает, когда кончики чужих пальцев восторженно пробегаются по темнеющим следам на шее. Как в старые времена, когда подобные пятна украшали всё тело юного бога. Он носил их как драгоценное ожерелье, посмеиваясь, когда другие Архонты заинтересованно и удивлённо косились на сидящего во главе стола повелителя Гео. — Ты задеваешь честь Рекс Ляписа, любовь моя, — снова к Мораксу возвращается его воркующий тон полный нежности, от которой Барбатос тает, потираясь носом о чужую щёку. — Я бог контрактов, как думаешь, подписал бы я хоть одну бумагу, запрещающую мне быть с тобой? — Ты так романтичен, что ущемил моё достоинство поэта, — смеётся, когда Моракс тянет его, усаживая к себе на колени. Барбатос, словно лоза винограда, вьётся немного, руками оплетая крепкую шею. Ему нравится ощущать себя маленьким ветром в объятиях каменных скал, а потому он ластится ближе, позволяя касаться себя абсолютно везде. — Думаю, дом звучит не так уж и плохо. Среди недвижимых каменных копий гуляет вольный ветер. Не находишь это чудесной метафорой? — Просто там достаточно свободной земли, да и смертные не полезут так высоко, — задумчиво тянет Моракс, прикидывая в голове достойное место. — Можно будет посадить дивный сад. Всегда хотел понять, как смертные растят себе еду, они так чудесно научились пользоваться дарами земли. — Ты настолько старый, что мне уже страшно, — Барбатос елозит, в шуточной попытке подняться, которую Моракс воспринимает очень уж серьёзно, так что обхватывает его руками, удерживая на месте. — Я слишком юн и очарователен для твоих занудных планов. — Ну что же ты… — Гео Архонт качает головой, давя слабую улыбку на тонких губах. — Видимо, придётся мне купить виноградник в Мондштадте и жить там одному. — Это подло, но я проигнорирую, — фыркает, отворачиваясь и ворча себе что-то под нос. Моракс не сдерживается, заходится смехом, закинув голову назад. Такой очаровательный бог на его коленях столь ловко вьёт из Гео Архонта верёвки, что это даже забавно. Когда-то давно Рекс Ляпис гордо поднимал подбородок, считая, что присвоил себе ветер. Глупый, глупый Рекс Ляпис. Сам того не заметил, как оказался прирученным крохотным элементалем. — Мне не нужна эта пенсия, если там не будет тебя, любовь моя, — говорит честно, хоть и ловит себя на мысли, что это слишком уж человечно. Видимо, вместе с гнозисом он потерял часть своей божественности. Зато, человеческое сердце греет куда лучше. — Ещё раз скажешь что-то подобное, и я отправлю тебя писать романтические рассказы, старик, — ворчит, но улыбается шире, отбрасывая голубые косички себе за плечи. — Я могу написать про тебя бесчисленное количество книг, — и прежде чем Барбатос успевает разразиться недовольным бормотанием, Моракс целует его легко и нежно, прося уже наконец перестать портить момент своими ребяческими шутками. Да, Селестия запрещает это, но разве не всё равно. Они где-то там, в небесах, наблюдают может, а, может, уже и перестали. Да и нет, наверное, им дела до бродячего барда и работника похоронного бюро.