Останься со мной

Чувствовать себя как дерьмо после каждого задания — уже привычно. Сугуру не помнит, когда именно это началось, потому что в какой-то момент ничего не было, а в следующий — уже хуже некуда. Он знает только, что это явно не из-за смерти Аманай, и нет, ему не снятся кошмары о том, как прямо перед его глазами она умирает, падая на землю. Ему вообще ни о чём не снятся кошмары, хотя спит он всё равно плохо. Вот только Сугуру за свою недолгую жизнь уже видел достаточно, чтобы его не пугало нечто подобное, так что не спит он не потому, что страшные сны мучают, а потому, что глупый мозг во сне начинает перегружать нервную систему адреналином. И этот самый адреналин заставляет его проснуться, чтобы потом смотреть в потолок несколько часов до рассвета. У него не кошмары из-за страха, а просто перегружена нервная система, которую он не в силах разгрузить. … Хорошо, возможно, это началось из-за бессонницы. Спорный вопрос, началось ли это из-за Аманай. Она не является причиной его бессонницы, каких-то неразрешённых вопросов или сожалений. Однако это явно начало происходить после миссии по её защите. Сугуру не может сказать конкретно, что в той миссии пошло не так — хотя бы потому что всё пошло не так — или что именно стало причиной его… Состояния на сегодня. Возможно, что именно разнообразность факторов сделало результат таким, каким он есть сейчас. Сатору умер. Аманай умерла. Курои умерла. Сугуру проиграл. Тоджи победил. Тоджи жив. Он уходит с телом Аманай, а Сугуру лежит, не в силах встать. А потом оказывается, что Сатору умер, но почему-то жив. И встретились они именно там, куда, кое-как набравшись сил, пошёл Сугуру, чтобы сделать хоть что-то — чтобы хотя бы похоронить тело Аманай достойно, а не как жертву возникшей секты или же как неудавшийся сосуд Тенгена. Хлоп-хлоп-хлоп. Сугуру смотрел в интернете о том, что с ним там происходит. Не потому что он умный и додумался это сделать, а потому что, чтобы хоть как-то сделать для самого себя состояние нынешнее, получше. «Депрессия» — вот, что там было написано. «Непригоден» — вот, что будет написано в его личной анкете, если кто-нибудь узнает. У Сугуру нет ни семьи, ни дома, ни образования. Он всё вложил в борьбу с проклятиями, поэтому если его выпрут из Академии — как это делают со всеми магами, заработавших сей диагноз во время обучения, а не через пять-семь лет после получения диплома — то жить Сугуру придётся под мостом. В прямом смысле. И не то чтобы у него даже были силы бороться с тем, что с ним происходит. Он не уверен, что сказал бы кому-то о себе, о своём состоянии, даже если бы у него не было риска вылететь на улицу. Но Сугуру должен был бы это сделать, просто потому что всё это дерьмовое состояние нужно было лечить. Потому что если ничего не лечить, то становится хуже — сюрприз! Ему действительно становится хуже! — и чем хуже становится, тем больше и дольше потом нужно будет лечиться. Сугуру ненавидит врачей, лекарства. Болеть тоже ненавидит. Это какая-то замкнутая петля. Он должен рассказать, чтобы ему стало легче, но от одной только мысли уже становится погано. И если он расскажет, то в каком-то смысле ему действительно станет легче, но это будет уже не так важно, как тот факт, что его отчислят. А разве может стать лучше после отчисления? Сугуру здраво сомневается. Единственные краски его жизни сейчас — это борьба с проклятиями. Потому что, по большей части, во всём остальном Сугуру совершенно не заинтересован. После получения задания же нужно куда-то идти, что-то делать, стараться, обращать внимание на мир. Обостряет чувства, даже если все они дерьмовые. Как и вкус этих проклятий. Он никогда не думал, что однажды его жизнь будет такой же, как проклятие на вкус. Одна только мысль настолько отвратительна, что вновь вызывает сильную тошноту. Впрочем, вот это как раз таки неудивительно, потому что в последнее время всё вызывает у него привкус тошноты. Оно поселилось на кончике языка, крепко осело где-то в середине рта, а ещё выглядывает из глотки каждый раз, когда он вынужден открывать свой рот, чтобы что-то сказать. «Ты похудел, что ли?». Похудел ли? Сугуру, честно говоря, понятия не имеет, потому что смотреть на собственное отражение в зеркале в какой-то момент стало мерзко. По какому-то стечению обстоятельств у него нет зеркала в комнате, так что он может просто опускать глаза вниз при входе в душевые общежития. Скорее всего, да, похудел. Есть в последнее время совершенно не хочется, а что удаётся положить в рот, прожевать и проглотить, то чаще всего просится наружу несколько часов спустя. Всё, даже желчь. Что в таком случае может переварить уставший желудок, который и в обычное время был вынужден переваривать раза в два-три чаще, чем обычный желудок любого другого обычного человека? У Сугуру всегда было крепкое телосложение. Собственное похудение он замечает только после замечания Сатору. Невольно обращает внимание на свои пальцы — он уже давно не дрался своими руками, в последнее время обходясь только проклятой техникой, чтобы меньше двигать усталым телом — на ноги, что устают чаще. Гето не стал внезапно… Задохликом каким-то. Нет, вовсе нет. Он всё ещё такой же высокий и мускулистый, вот только действительно сбросил не менее десятка или даже два, килограмм. Но у него была, так сказать, выдающаяся мускулатура, так что теперь именно она и ушла с его тела. И ночью в кровати стало как-то холоднее спать. Он раньше всё время кривлялся, когда Сатору ныл, что ночью холодно — его барьер Бесконечности не мог регулировать температуру — а теперь понял. Сатору ведь раньше палкой был, несмотря на то, сколько и как часто ел. А теперь они местами незаметно поменялись. Годжо-то тренируется чуть ли не каждый день, ест белка побольше, чтобы не голодать, так что мышц прибавилось. Отвратительно. Ну, не то, что он ест и не то, что Сатору набрал массы. Отвратительно то, в какое Сугуру попал положение, сам того не заметив. Мысли в голову лезут ужасные, завистливые и мерзкие. Он невольно вспоминает, как на первом году обучения был сильнее этого наследника клана Годжо, потому что хоть два, хоть шесть глаз, а реакция у него не очень, техники были неотточенные, то и дело прерывались. Пусть против проклятий Сугуру тот мог выстоять, но против самого Сугуру? Ага. Как же. Проигрывал из-за одного удара, потому что сила хоть и не пропускала руку через барьер, но самому Годжо было трудно на ногах устоять и он отлетал из-за инерции, словно… Палка, сгибаясь пополам. Его и бить было во всю силу страшновато. Мало ли потом мстить придут, эти самые «сильнейшие волшебники». А теперь, вот, полюбуйся на своё положение, Сугуру. На первом курсе ты мог его с одного удара победить, на втором вы вровень стояли, а на третьем уже ты помрёшь от одного удара. Или взгляда. Как сегодня, когда этот придурок, всего лишь в процессе усовершенствования своей техники Безграничности, взял да и спросил: «Сугуру, ты похудел, что ли?». Да. Похудел. Только это как-то незаметно было до твоего вопроса. И вообще, какая тебе разница, похудел или нет? Ты ведь делом важным занят, вот и занимайся дальше. Гето смотрит в ночной потолок. В комнату проникает лунный свет, кое-как освещая пространство. Хочется задернуть штору. Свет раздражает. У него нет сил ни злиться, ни думать слишком много. Есть какое-то странное онемение, которое окутывает его, словно сон, но как и сон, то появляется, то исчезает. Чёртова бессонница. Сугуру медленно садится на кровати. Смотрит на одеяло, под которым холодно, на пыль в лунном свету, на комнату. У него завтра задание. Точнее, уже сегодня. Ему нужно хотя бы немного поспать, потому что даже если ему хреново, то это вовсе не значит, что Сугуру хочет пойти и быть сожранным каким-то проклятием второго ранга. Когда-то он опасался Тоджи, а теперь печётся о проклятии второго ранга. Смех, да и только. Он открывает тумбочку, придвигаясь поближе к краю кровати. Ищет коробку, вот только не находит искомого. Приходиться потянуться, сесть лучше. Столько движений, а ведь всего-то и нужно, что взять таблетки. Вода, хорошо хоть, уже стоит рядом, за ней не нужно идти куда-то далеко. Взгляд Сугуру всё это время был направлен на мусорку. Когда он начинает чувствовать слишком большую тяжесть от всех тех движений, которые вынужден делать, то приходиться повернуть голову в другую сторону, чтобы заглянуть внутрь. Там оказывается привычная мелочёвка: резинки, расчёска, заколки, ручки и карандаши, блокнот Сатору с единорожками, который он как-то подарил Сугуру в шутку, на день всех влюблённых вместо шоколада. Потому что шоколад «для Сугуру» этот придурок съел без задней мысли и не то чтобы они вообще встречались, но на первом году случайно разделили шоколадку от Сёко для них двоих, вот на втором и хотели в шутку подарить что-то друг другу. Сугуру тогда, от скуки ради, интереса ли, сам приготовил конфеты шоколадные. Внезапно вспыхнувшее воспоминание вновь вызывает тошноту. И блокнот, и шоколад, и те года, и даже Сатору — всё это вызывает тошноту. Он морщится, опасаясь сглотнуть, потому что глотание одно из самых опасных действий, что может вызвать какое-то неумолимое задыхание, что и станет причиной рвоты. Спустя, кажется, целую вечность, он снова может открыть глаза, глубоко дыша. Кажется, пронесло. Взгляд пусто смотрит в выдвижной ящик, вот только там нет ни коробки, ни даже блистера. Запоздало Сугуру вспоминает, что вчера ночью выпил последние три, чтобы утром выкинуть блистер в мусорку, на которую он как раз таки и смотрел несколько минут назад. Нужно идти в мед блок. Сил нет. Сугуру ложится обратно. Свет — не лунный, а скорее солнечный, потому что время приближается к рассвету — раздражает. Он ворочается, но телу холодно, а из-за того, что всё состояние хреновое, снова поднимается тошнота. Сил злиться тоже нет. В какой-то момент он просто осознаёт, что либо не ляжет сегодня спать вообще, либо ему всё же придётся встать и пройти до морга, где по совместительству и хранили самую оснащённую аптечку. Там вообще каких только лекарств не было: и просто так, и по рецепту, и запрещённые. Там даже что-то наркотическое было, потому что именно в морге чаще всего проводились самые запущенные случаи с раненными после миссий. Если выживет — то в больничный блок. А если нет — то и нести никуда не надо. Приходится встать с кровати, сунуть ноги в холодную обувь. Пошатываясь от слабости и фигового самочувствия, выйти из комнаты в коридор, где намного светлее, потому что в четыре утра как раз восходит солнце, от которого всё никак не выходило скрыться ещё у себя. Приходится идти, передвигая ноги, несмотря на холод. Сугуру в штанах и толстовке, но холод этот странный и всё равно пробирающий до костей. От него тошнота немного уходит чуть дальше (в тепле оно — ужасное, общее самочувствие — всегда ощущается сильнее, потому что тело не отвлекается на холод), вот только общее самочувствие становится ещё ужаснее. Рвотные позывы скорее не физического характера, а какого-то… Сугуру без понятия, как это объяснить, но вот они просто чувствуются, словно зудят на периферии и никуда от них не деться. Приходится остановиться у морга, а после, опираясь о стену, протянуть руку к последнему окну, что стоит буквально впритык к углу. Там есть доска, что отпирается, и именно там Сёко прячет ключ, чтобы не таскать его с собой и случайно не потерять в который уже раз. Сугуру как-то раз увидел, где она его прячет и с тех пор так и вламывается в морг, чтобы выкрасть коробку или даже две, какого-нибудь обезбола или, как сейчас, снотворного. Никогда — от тошноты, потому что если тошнота и рвота вызвана поглощенным проклятием, то подобное просто не подействует. При первой их встрече Годжо Сатору спросил: «Как ты ещё жив?». Сугуру тогда подумал, что этот придурок говорит о том, что старейшины поддались на уговоры Яги и зачислили его в магический колледж вместо казни из-за его необычной техники, а потому и не постеснялся, шире распрямив плечи, молча уйти, чтобы не создавать каких-либо проблем с тем, кому от таких вопросов так и хотелось врезать. А потом они как-то притёрлись и Годжо снова вернулся к этому вопросу, чтобы объяснить, что его шесть глаз видят процесс переваривания проклятий и он далеко не для слабонервных, потому что подобные завихрения проклятой энергии то ещё зрелище. Сугуру тогда его не понял. Для него переваривание было пусть и нелёгким процессом, но довольно простым. Вот проклятие, ты его поглощаешь, оно немного бушует в желудке, но потом в конечном итоге переваривается и — готово. Ой дура-ак. Он ведь чем больше проклятий ест, тем их становится всё больше и больше, да никуда ничего не уходит. Если раньше одно новое проклятие притиралось с одним старым, прежде чем они оба утихомиривались и вновь переваривались, то теперь одно новое проклятие должно притереться с сотней других проклятий, прежде чем Сугуру переварит их всех. Снова. Сугуру знает прекрасно, как оно всё работает. Из-за того, что его «чёрная дыра для проклятий» находится около желудка, то те самые мышцы невольно напрягаются и работают чаще остальных, а от того и устают. Чтобы не переваривали друг друга из-за проклятой энергии, нужно есть не только проклятия, но и еду, а оттого он и был крупнее остальных. Поэтому теперь и возникает тошнота, рвота, редкие боли — если проклятие особого уровня, к примеру. Боли не сильные, но они приходят после тошноты и очень сильной рвоты, когда даже тошнить уже просто нечем, так что это скорее очередной гвоздь в его метаморфический гроб, чем просто «боли». Он наконец-то открывает дверь и спускается в морг. Его шаги отдают лёгким эхом. Здесь прохладно, но телу отчего-то становится теплее, видимо, потому что он двигается, а не лежит почти мёртвым грузом на кровати под толстым, но отчего-то совершенно не греющим одеялом. Сугуру невесело хмыкает своим мыслям, устало улыбаясь впервые за очень долгое время. Да. Шутки про собственное состояние — отдельная категория его театра абсурда и нынешнего положения. Внизу внезапно раздаётся звук. Сугуру мгновенно замирает, потому что в почти пять утра, в морге, ничего и никого не должно ни быть, ни шевелиться. Там сейчас даже трупов нет, потому что за последнюю неделю никто, вроде как, не умирал, а если бы и умер, то Сёко бы ему об этом сказала, они ведь сегодня виделись. Он медлит секунду, прежде чем продолжить спускаться вниз, не скрывая собственных шагов. Сугуру может быть херово сколько угодно, однако он маг особого уровня. Правда, один раз чуть не убитый. Но всё равно. Когда надо — он отодвигает все свои проблемы так, словно их и вовсе не существует. Да и, опять же, какая опасность может поджидать его в морге магического техникума? И всё равно — нужно быть осторожнее. Сугуру останавливается у последней, металлической двери. Кладёт руку на холодный металл, а после, не раздумывая ни секунды, медленно открывает дверь, готовый резко отскочить в сторону, если возникнет острая нужда. Внутри никого не должно быть. И — ничего. Вот только самое первое, что видят глаза Сугуру, это труп. Это большой труп, явно взрослого мужчины, хотя всё его тело прикрыто белой простынёй. Взгляд мгновенно замечает отсутствие руки и кучу крови, однако это далеко не первое тело, которое он видит. Гето переводит взор на другого живого человека в морге. Невольно он делает шаг назад. Это Сатору. Они пересекаются взглядами и в воздухе тут же возникает странное напряжение. Взгляд Сатору резкий, острый, совершенно не такой, как несколько часов назад, когда они виделись на улице в последний раз, в жаре и духоте от наступившего, мерзкого лета. Его изучают и осматривают с ног до головы так пристально, что Сугуру ощущает себя добычей. Или, учитывая его состояние, проклятием. И только тогда Сугуру тоже замечает странности. Пристальный взгляд далеко не первое и не единственное. Сам воздух странный и плотный, дышать от него становится тяжело. Глаза у Сатору почему-то… Красные. Как будто он здесь, чёрт побери, плакал. У Сугуру при этой мысли нет сил, чтобы снова посмотреть на тело. Сатору, замечает он поздно, выше. Сатору, понимает он как-то, с каким-то онемением, выше. — Сатору? — спрашивает он, осторожно входя внутрь и наконец-то закрывая за собой дверь. Она издаёт тихий щелчок закрытого замка, но на этом всё. Сатору щурится. Он смотрит-смотрит-сморит, но долгое время ничего не говорит, пока не подходит ближе. Сугуру теряется, не в силах осознать так много, что его усталый мозг должен осознать как можно скорее. Сатору выше, но они уже так давно не стояли так близко. Сатору плакал, но они уже так давно не говорили друг с другом. Сатору в другой одежде, но они уже так редко видятся. Сугуру этого Сатору совершенно не узнаёт. Он этого пугается. Когда Годжо подходит ближе, то Сугуру невольно делает шаг назад, чтобы приплюснуться к металлу, словно он хочет с ним слиться воедино, спрятаться в нём, чтобы избежать настолько пристального и внезапного взгляда, что продолжает смотреть на него, не отрываясь и на миг. Они ведь сегодня виделись. Он, Сатору, Сёко. Сатору ведь сегодня, пусть и мельком, но посмотрел на Сугуру. И Сугуру видел Сатору. Так какого чёрта ему кажется, что это не Сатору? — Ты кто? — спрашивает Сугуру сипло. Кто это? Это ведь Сатору? Но… Но они ведь виделись сегодня! Как тот Сатору, которого он видел сегодня, есть тот Сатору, которого он видит сейчас? Неужели они настолько отдалились друг от друга, что теперь Сугуру даже не знает этого человека? Сатору, как будто бы, чужой. Вот только без «как будто бы», потому что он действительно, действительно чужой. Сугуру его не знает. Он понятия не имеет, кто это. Мысль пугает до дрожи в коленях. У него всё тело немеет то ли от страха, то ли от ужаса, хочется сбежать, но Сугуру и шагу не смеет сделать. На него всё ещё смотрят. Гето хочет что-то сказать, хоть что-нибудь, но в конечном итоге из его приоткрытого рта так ничего и не выходит. Приходиться закрыть его. — Сугуру, — выдыхает Сатору спустя долгое, долгое время. Они стоят, не двигаясь. Голос Сатору звучит совершенно по-другому этой ночью, Сугуру пока не может понять, соединить в своей голове всё то, что происходит. Это звучит так, словно вопрос, но при этом и окончательный ответ. Сатору внезапно двигается. Каждый нерв, каждая мышца в Сугуру каменеет непонятно отчего, но всё, что делает Сатору — просто подходит ближе, кладя свои руки на плечи Сугуру. У него всегда были такие руки? Эти руки… Сатору… У него всегда были такие руки? Сугуру ведь сегодня видел руки Сатору. Почему вот эти руки — не те руки? — Сатору? — спрашивает он, пытаясь каким-то образом наполнить этот вопрос всем тем, что происходит в его мутной голове. Как будто его поймут и так, без объяснений. Правая рука Сатору подымается вверх. Заправляет прядь с чёлкой за ухо. Это почему-то чувствует так странно, так интимно и внезапно, что Сугуру покрывается мурашками с ног до головы, не в силах подавить реакцию. Он хотел этого. Чтобы Сатору снова на него смотрел, чтобы снова его увидел, чтобы они снова были близки. Вот только это что-то не то. Сугуру понять не может, что происходит, но это что-то другое и дело даже не в том, что раньше Сатору никогда не заправлял его прядь волос за ухо. — Я пришёл за таблетками, — неловко, тихо говорит Сугуру, не в силах ни принять это касание окончательно, ни оттолкнуть его. Сатору всё ещё смотрит на него. Он никогда на него так не смотрел. Сугуру хотел, чтобы Сатору смотрел на него, но не так. Сатору издаёт смешок. Раз, другой. Это слышится чем-то истерическим и заставляет растеряться, потому что звучит совершенно не весело, а как будто бы для Сатору настал конец света. — Значит, не за мной? — спрашивает Сатору, натянуто улыбаясь. — А я-то думал, что тебе там одному стало скучно и ты решил отомстить. Сугуру моргает. Он понятия не имеет, о чём они говорят и почему. — Там — это где? — уточняет он в первую очередь. Сатору рассеянно пожимает плечами. На его губах появляется неловкая улыбка и он говорит так, словно извиняется: — Надеюсь, в раю. Сугуру… Смотрит. Растеряно. В его голове почему-то не возникает никакого странного озарения. — Ты… — Сугуру замирает, облизывая губы и пытаясь подобрать нейтральное слово. — Странный. Сатору усмехается. Это звучит совершенно невесело. — Ну уж прости, — говорит тот. Это не то что бы сильно зло, слышится так, словно Сатору просто переполнен разного рода эмоциями. Сугуру не может разобрать ничего из этого. Они молчат. Напряжение витает в воздухе и Сугуру понятия не имеет, что делать, всё ещё неловко упираясь спиной в дверь, когда Сатору стоит над ним и продолжает смотреть. Годжо никогда не казался ему таким высоким, как сейчас. Таким большим, как сейчас. Сугуру не допускает и мысли, что сможет сдвинуть его с места. Не то чтобы он даже думал о том, чтобы отойти. Всё слишком… Просто слишком, чтобы хоть что-то сделать. Или даже думать. В голове совсем пусто. — Почему ты вернулся? — тихо, уязвлённо спрашивает Сатору. Сугуру отшатывается, как от удара. Он сжимает руки в кулаки, закусывая губу едва ли не до крови. «Почему ты вернулся?», да? Почему вообще вернулся, если умирал там, от двух глубоких ран, что пронзили крестом? Почему вернулся именно ты? Почему ты вернулся? Почему? Почему? Почему? Да как у него язык повернулся сказать такое? — Да пошёл ты, — изо всех сил шипит Сугуру, дёргаясь в попытке уйти. Выходит так себе, потому что он в железной, чужой, крепкой хватке, которая не собирается отпускать. — Извини, — мгновенно говорит Сатору. Он выглядит ужасно виноватым и его голос всё ещё ранимый. — Дерьмо. Я не хотел — чёрт, просто… Он прикусывает губу. Сугуру перестаёт пытаться выбраться, но он смотрит на Сатору со злостью, потому что как тот посмел спрашивать о подобном? — Просто, — сглатывая, говорит Сатору. Его глаза бегают по моргу, на секунду останавливаются на чужом, мёртвом теле, прежде чем вернуться к Сугуру, чтобы прикипеть намертво. — Просто я не хочу, чтобы ты… Он останавливается, так и не заканчивая. Сугуру понятия не имеет, о чём тот говорит. — Я хочу, — наконец-то набирается тот решимости. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо. Его слова звучат бессильно. Сатору звучит так, словно он сдался и так, так неправильно по сравнению с тем, насколько он был горд собой буквально несколько часов назад, когда закончил одну из своих самых сильных техник. Сугуру отворачивается. Он не знает, что ему сказать на это, не понимает, не может полностью уловить, о чём они говорят. Но, конечно же, речь идёт о трупе, о том, что тогда пошло не так. О смерти. О Сугуру. «Ты похудел, что ли?» — Со мной всё в порядке, — говорит он в итоге, потому что Сугуру не… Он не готов и не совсем уверен в том, что может сказать о себе и о том, что с ним происходит. Он вообще никогда не думал, что Сатору внезапно заговорит с ним об этом. Ему хотелось этого, но теперь, когда всё так обернулось, совершенно внезапно и неожиданно, Сугуру просто понятия не имеет, что сказать. Всё, что он может — просто… Да ничего, по сути, кроме каких-то слов, которые Сатору даже обмануть не смогут. Сатору издаёт сдавленный смешок, который застревает где-то в груди, не доходя даже до горла. Сугуру понимает. Врать на таком этапе — это, на самом деле… Ну, бесполезно же. — В тот раз ты тоже сказал, что с тобой всё в порядке, — говорит Сатору. Это звучит неожиданно резко и громко, отдаёт эхом по всему моргу. — Просто… скажи мне. После того, что произошло сегодня, мне уже всё равно. Гето не знает, что у Сатору произошло сегодня, но его взгляд сразу падает на тело. Произносить слово «труп» про себя кажется слишком неуместным, учитывая тот факт, что он нашёл Сатору плачущим именно рядом с ним. Ночью. — Я просто хотел взять таблетки, — говорит он твёрже и хочет проклясть себя за то, что в горле собирается странный ком. Как будто предупреждает об истерике, к которой Сугуру невероятно близок. Он так давно не спал, не ел, его тело едва держится прямо и больше всего на свете он хочет уйти от Сатору, чтобы уснуть крепким сном и прийти в себя, но в то же время он скорее умрёт, чем бросит сейчас своего друга. Если они всё ещё друзья. А даже если и нет, то Сугуру всё равно его не бросит. Потому что Сатору сейчас офигеть как хреново, а Сугуру знает, какого это, потому что ему тоже далеко не радужно живётся уже как несколько долгих, проклятых месяцев. Ему тоже плохо, плохо так сильно, что один лишь разговор невыносимо выматывает настолько, что хочется сесть где-то в углу, прямо в морге и рядом с мёртвым телом, чтобы вцепиться в собственные волосы и либо заорать дурниной, либо зарыдать горькими слезами. А может и то, и другое — а может всё сразу, потому что всё это находится где-то внутри него, собралось в один большой ком и так и хочет прорваться наружу. А сил сдержать всё это нет совсем никаких. Сатору выпускает смешок. Один, другой. Он неверяще трясёт головой, всё ещё держа его за плечи крепкой хваткой, не отпуская, смотря прямо в глаза. Сугуру, если честно, становится немного жутко. Он вообще не узнаёт Сатору. И от этого — гадко так, что тянет проблеваться. Телу жарко и холодно одновременно, поднимается снизу вверх тошнота, будто бы предупреждая. Голова мутная и не может соображать хотя бы минуту, чтобы наконец-то мысли могли собраться в кучку и задать нужный вопрос, тот самый, чтобы расставить между ними всё по местам. Сугуру сглатывает. От этого, как всегда, становится только хуже. Смех Годжо обрывается не резко, но всё равно внезапно. Он глубоко дышит, на мгновение прикрыв глаза, прежде чем ломано улыбнуться, снова смотря на Сугуру. — Ты мёртв, — говорит Сатору дрогнувшим голосом. — Зачем тебе таблетки? Ты мёртв, Сугуру! Ты мёртв, Сугуру! Ты мёртв, Сугуру! Ты мёртв, Сугуру! Крик эхом проносится в помещении. Сугуру дёргается, ударяясь спиной о дверь. Его глаза расширяются и все мысли пропадают напрочь, когда он смотрит на нависшего над ним Сатору, чьи глаза широко раскрыты и полны самой настоящей, чистой боли. Он открывает рот… … И не может сказать ни слова. Да и что вообще можно сказать на подобное обвинение? — Я не мёртв, — тихо говорит он. Почему-то это звучит неуверенно. Сатору всё ещё смотрит на него широко-раскрытыми глазами. Его пальцы крепко сжимают плечи Сугуру, прежде чем он их отпускает и делает шаг, два, ещё — несколько шагов назад. — Я не мёртв, — говорит Сугуру увереннее. Он слышит гулкий, тяжёлый пульс в ушах. Он чувствует боль в ногах, в руках. У него болит голова и болит в груди так раздирающе, так больно, что хочется наконец-то закричать и выплеснуть переполняющие его чувства, вот только из-за слабости для такого нет никаких сил. — Какого черта? — спрашивает Сугуру. Они молчат. Сатору… Смотрит. — Я не мёртв! — кричит, наконец, Сугуру, но на большее его не хватает. Дыхание после трёх слов такое тяжёлое, рваное, а в горле так сухо, что он невольно закашливается. Даже головная боль на мгновение отступила в нерешительности, словно опасаясь убить своего владельца. Он прикрывает глаза всего на мгновение, но открывает снова, когда чувствует на себе чьи-то пальцы. Они мягкие и осторожные, касаются плеч в лёгком и нерешительном прикосновении, прежде чем подняться наверх и обхватить лицо. Сугуру открывает глаза, вновь встречаясь с пристальным взглядом Сатору. Тот кажется растерянным и задумчивым, под его злым взглядом тушуется, буквально на секунду отводя взгляд в стену, прежде чем вернуться вновь. — Ты дышишь, — говорит Сатору. — Что происходит? — спрашивает Сугуру. — Почему ты думаешь, что я мёртв? Мы ведь виделись несколько часов назад, забыл? Руки Сатору трясутся. Они касаются спутанных, немного грязных волос, прежде чем со всем вниманием провести по бровям. Одна рука Сатору снова опускается на плечо, а вот вторая замирает у шеи, обхватывая со всех сторон. Сугуру пугается, вот только позади уже давно ни капли свободного места. Сатору его не душит, вовсе нет. Это совершенно не больно, но Сугуру как никогда чувствует чужую силу и собственную слабость, потому что даже уйти в сторону не может. — Твоё сердце бьётся, — тихо говорит Сатору. — Я… Вновь воцаряется тишина. Сугуру сглатывает. Спрашивает ещё раз, настойчивее: — Сатору, что происходит? — Как ты думаешь, что? — тут же перенаправляет тот вопрос. Чёртов трус. Гето стискивает зубы, но отвечает: — Не знаю! Я не знаю, что происходит! Я просто встал ночью и решил прийти сюда, а вижу тебя и чей-то труп и ты ведёшь себя как! Как не знаю кто! — Чей-то труп? — моргает тот. — Неважно. Ты был в своей комнате, встал ночью взять таблеток, спустился вниз и здесь оказался я? Верно? — Да, — говорит Сугуру. — Теперь ты можешь сказать мне, что происходит? Сатору наконец-то отпускает его шею. Его взгляд рассеян, когда в молчании он скользит по всему помещению, возвращается обратно к телу. Несколько шагов, ладонь, что не так давно держала Сугуру за шею, мимолётно касается белой простыни, но потом отдергивается так резко, словно её выкинули прочь. — Какой сейчас год? — спрашивает Сатору, вновь поворачиваясь к нему. У Сугуру мелькает смутное, нехорошее предчувствие. — Две тысячи шестой, — говорит он. — Две тысячи шестой, — повторяет Годжо. — А у меня — две тысячи семнадцатый. Две тысячи семнадцатый. 2017. Сугуру рвано вдыхает воздух. Сердце внезапно колет в груди, боль резкая и неприятная. Он поднимает руку, прикладывая ту к груди, но в голове только и крутится тот год, который назвал ему Сатору. — Две тысячи семнадцатый? — повторяет он ошеломлённо, не в силах поверить в сказанное. Он внезапно понимает, что, несмотря на темноту морга, его глаза наконец-то могут видеть чуть лучше сквозь небольшое освещение настольной лампы. Что здесь почему-то что-то другое, хоть он и не может понять, что. Он видит Сатору словно заново. И его рост. И его тело. Его глаза. Весь Сатору, который был совершенно другим ещё в тот момент, как только Сугуру вошёл внутрь, чтобы его увидеть, Сатору, совершенно другой, что он заметил и… И — всё то, что только что случилось. Сугуру резко смотрит на тело. Он стискивает ткань у груди, переводит взгляд на Сатору, но тот просто… Смотрит на него. Словно не в силах поверить, что Сугуру — жив. Словно не в силах осознать, что Сугуру — здесь. Гето сглатывает мерзкую слюну и впервые с тех пор, как вошёл внутрь, делает шаг вперёд. Сатору не двигается с места, позволяя ему подойти поближе, однако переминается с ноги на ногу, когда Сугуру оказывается рядом с телом. Большое. Крупное. Мужское. Без руки. Его пальцы дрожат так сильно, что это видно невооружённым глазом, когда он вытягивает руку вперёд, собираясь сбросить ткань и увидеть. Вот только сделать этого ему не позволяют. Сатору оказывается рядом совершенно бесшумно. Он хватает за руку крепко, уверенно. Говорит: — Не надо, — слова разносятся вокруг. — Не смотри. — Это моё тело? — с ужасом спрашивает Сугуру. Ответ пугающе очевиден. И всё же. Сатору подходит ещё ближе. Его руки меняются, когда одна из них обхватывает сзади, чтобы вернуться вперёд и закрыть Сугуру глаза, а вторая всё ещё удерживает ту, что потянулась сдёрнуть ткань, да так и замерла на полпути, остановленная чужой силой. — Не смотри, — повторяет Сатору. — Мне надо его увидеть, — спорит Сугуру. В нём говорит ужас. Он понятия не имеет, зачем вообще это сказал. — Не смотри, — жёстче говорит Сатору, крепче перекрывая глаза. Сугуру сглатывает и невольно отступает обратно, прижимаясь к чужому телу. Оно сильное, крепкое, на холодной коже Сугуру отдаёт жаром. Он понимает, что его трясёт. Сатору, Сатору, который понимает его без слов, столь же молча заставляет обернуться и обнимает. Его руки держат крепко, сильно, как будто бы бояться отпустить — позади Сугуру лежит его собственный труп из будущего, приходит ужасное осознание — тыкают нос Гето в чужую ключицу, не собираясь отпускать. Сугуру, дрожащими, невероятно ослабшими руками, обнимает Сатору в ответ. Тот замирает, но потом встряхивает и стискивает ещё сильнее. Когда-то давно Сугуру слышал о таком. Иногда обычные люди случайно попадали в какой-то странный временной парадокс, словно переносились из одного времени в другое, будь то на пять или даже сто, лет. Когда-то давно Гето слышал о таком. Другие маги рассказывали о проклятиях, которые имели какие-то способности, касающиеся управления временем. Подобные способности всегда были самыми неудобными, однако их действия всегда исчезали после того, как проклятие было убито. — Проклятие, — шепчет Сугуру. — Сатору, нам нужно найти проклятие. — Какое проклятие? — спрашивает Сатору. — Проклятие, из-за которого я здесь, — шепчет Сугуру. — Мы убьём его, я вернусь обратно и… И я не умру. Я стану сильнее и не умру. Он отстраняется, чтобы посмотреть Сатору в глаза, но тот только сжимает губы. И смотрит. — Сатору… — неуверенно зовёт Сугуру, теряясь от этого взгляда. — Я не вижу на тебе следов проклятой энергии, — тихо говорит тот, а после вновь замолкает. — Скорее всего они рассеялись, — качает головой Сугуру, пытаясь думать, не обращая внимания на себя-мёртвого позади. Это временно, говорит он сам себе. Я перемещусь назад во времени и не умру, говорит он сам себе. Я стану сильнее, я поправлюсь, приду в себя и не умру, твердит, словно заведённый. — Сугуру… — тихо зовёт Годжо. Сугуру поднимает взгляд выше. И выше, потому что Сатору теперь чёртовски высокий. — Ты мне веришь? Гето сбивается с мысли. Он растеряно моргает и только и может, что кивнуть, когда Сатору внезапно падает вниз, хватая его за руки: — Я вижу, что это не проклятие, но всё помещение пропиталось моей проклятой энергией, — говорит Сатору. — Скорее всего именно оно исказило пространство, потому что больше ничто не могло бы сейчас пробраться внутрь. Ох. Ох, думает Сугуру. — Сугуру, пожалуйста, останься со мной, — просит Сатору. — Я знаю, что тебе сейчас плохо, знаю, что ты напуган, ничего не понимаешь и хочешь вернуться обратно, но я прошу тебя: Сугуру, останься здесь, со мной. Пожалуйста. Сугуру нервно сжимает свои руки вместе с пальцами Сатору. — Но, — теряется он. — Разве я не должен вернуться обратно? — Пожалуйста, — говорит Сатору. — Положись на меня. Я всё улажу, просто дай мне шанс… Доверься мне. Взгляд у Сатору пробирает настолько, что от него хочется спрятаться. Вот только этот взгляд именно такой, что от него никуда не спрячешься. — Пространство искажается, — тихо говорит Сатору, на мгновение оборачиваясь назад, к металлической двери. Он ломано усмехается. — Моя проклятая энергия не хочет отпускать тебя обратно, но… Я не хочу, чтобы ты сожалел. Эти слова явно говорят: поторопись. Сугуру нужно сделать всего пять шагов, открыть дверь и уйти. Его мозг работает достаточно хорошо, чтобы понять, как вернуться обратно в своё время. Уйти отсюда, где он оказался всего лишь по ошибке. Руки Сатору всё ещё держат его. Они бледные и потные, взгляд у него лихорадочный, наполненный страхом и такой робкой надеждой. Этот Сатору для Сугуру совершенно незнаком. Сугуру вспоминает, как не мог сегодня ночью уснуть, ворочался на кровати кучу часов. Как тошнота и позывы к рвоте отпечатались на его сознании настолько, что он даже понять не может, когда ему плохо, а когда более-менее нормально. Вспоминает, как плохо ему постоянно, а не в какой-то промежуток времени, вспоминает, как выворачивает всё тело наизнанку и собственный взгляд перестаёт видеть мир, погружаясь куда-то глубоко в собственную голову, которая полна каким-то мусором и… Всем и ничем одновременно. Сугуру моргает и видит Сатору. Совершенно незнакомого Годжо Сатору, а позади Сугуру лежит его собственный труп. Труп Гето Сугуру. Сугуру думает — «это же Сатору». Сугуру думает, что не помнит, когда перестал ему доверять. Сугуру думает, что Сатору никогда и ничего не просил так отчаянно, как сейчас. — Хорошо, — нервно вздыхает он. — Хорошо, — говорит он немного твёрже, увереннее. Ведь именно этого он и хотел, верно? Чтобы Сатору заметил. Чтобы помог. Чтобы… Чтобы что-то произошло. Чтобы ему стало легче. И кому, как не Сатору, он может всё это доверить? И когда, если не сейчас? — Спасибо, — тихо шепчет Сатору, наконец-то прикрывая глаза. Его голос полон ни с чем несравнимого облегчения, когда он двигается ближе, чтобы обнять Сугуру своими длинными руками и спрятать голову где-то внизу живота. Гето неловко замирает, чувствуя, как эти сильные руки совершенно не собираются никуда его отпускать, словно вся выдержка Сатору была потрачена на то, чтобы всё это время его, Сугуру, не схватить и не испугать. Сугуру делает шаг вперёд. Опускает вниз собственные руки, чтобы неловко ответить на объятие так, как может в таком неустойчивом положении. Сугуру знает, что не упадёт. Его чужие, но в то же время такие знакомые и родные руки крепко держат. Сугуру знает, в объятиях Сатору — хорошо.