август закончился так же незаметно, как бутылка вина

      Он до последнего тянет со сдачей листка с ответами. Поначалу это не так уж и сложно: Сайондзи наблюдает за преподавателем, что-то печатающем на ноутбуке в конце аудитории, изредка кидающим на них взгляд, чисто чтобы формально убедиться, что никто не списывает. Затем становится совсем скучно: тикают часы, до конца занятия ещё полчаса. Одногруппница спереди нервно играется с прядью волос: двадцать девять минут. Невозможно.       Невозможно.       Сайондзи на семинарах по французскому скучно, и одному только богу понятно, зачем он вообще брал этот курс. Этот уровень он покрыл ещё на летних каникулах в старшей школе в языковом лагере, когда настолько надоел всем вокруг своим подростковым бунтом, что его таки отправили в Марсель.       Невозможно. Ещё и душно.       Он смотрит на часы. Двадцать семь минут. Смотрит в окно. Солнце.       И либо ему кажется, либо кто-то знакомый, и       на самом деле, одной мысли, одного совпадения ему достаточно, чтобы сорваться с места.       Он прикладывает все усилия, чтобы встать с места, а не вскочить, хотя очень хочется, и почти даже не спеша подходит к преподавательскому столу и оставляет листок с тестом на столе, кивает на дежурное преподавательское «всё проверил?». Возвращается на место, складывает всё, что осталось на столе, в шопер, точно так же кивком прощается перед выходом и тянется за телефоном, едва притворив за собой дверь в кабинет.       Само собой, видит оповещение. кацура Не поверишь, нам поставили лекцию по правоведению в вашем корпусе!       Сайондзи оглядывается. Рядом никого нет. Он оглядывается ещё раз, и лишь повторно убедившись в этом, убирает телефон в карман и роняет лицо в ладони, чувствуя, что не может сдержать улыбку, максимально глупую, максимально очевидную.       Невозможно. Ещё и душно.       Он всё-таки расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Снова достаёт телефон, открывает фронтальную камеру и поправляет чёлку. Вспоминает о сообщении (будто бы он о нём забывал), собирается ответить, но слышит тихий оклик:       — Сайондзи!       Он оборачивается на звук. Кацура машет ему рукой, улыбается так тепло, что становится ещё жарче.       Они сходятся и куда-то вместе идут: куда-то — потому что Сайондзи вообще без разницы, он даже не помнит, есть ли у него ещё сегодня занятия. Сайондзи жалуется на тест, на то, какой он простой, и какое вообще всё простое, и что он даже пришёл сегодня специально ради теста, а мог вообще не приходить, и что надо было сразу брать курс французского уровнем выше, и что статья, которую он в том году написал со скуки и чисто на Ред булле, от которого ему потом стало плохо и он проспал шестнадцать часов, так понравилась руководству университетского научного журнала их кафедры, что на него вышел Ито и практически силком затащил в проект по истории конституционного права в Японии.       И в тот момент, когда он уже готов разразиться тирадой, почему он не хочет всем этим заниматься и как он каждую секунду своей жизни осуждает себя за то, что согласился, с того самого момента, как это произошло (опуская тот факт, что произошло это буквально утром), Кацура наклоняется к нему, так близко, как раньше никогда себе не позволял, и у Сайондзи перехватывает дыхание, и-       — Как ты отреагируешь, если я буду подбивать тебя нарушить закон? — максимально тихо, чтобы никому не было слышно.       (Участившееся сердцебиение Сайондзи глушит тот факт, что в этом нет никакой необходимости. Они здесь одни. Никто и так не услышал бы. Сайондзи почему-то об этом не думает.)       — Ты удовлетворяешь мою первобытную потребность в нонконформизме, — Сайондзи ухмыляется в ответ на изменившееся выражение лица Кацуры, быстро сменившееся его дежурной улыбкой для неловких ситуаций. — Я чисто физически не могу отказаться.       Справедливости ради, он ещё и не хочет отказываться. Гремучая смесь.       И ведь не соврал же вообще, думает Сайондзи, покорно идя с Кацурой одному богу известно куда. Кацура и правда самое бунтарское, что было в его жизни: он пошёл работать сразу после школы, на заработанные деньги съездил в Германию и отучился там год, выиграл стипендию на обучение в их университете, играет в рок-группе и разбирается в математике. Почти все его джинсы с прорезями, если присмотреться, можно заметить не до конца стёршийся с ногтей чёрный лак. Ему очень идут подведённые глаза, и будет ложью заявлять, что Сайондзи не хотел поставить скриншот из видеозвонка с ним на экран блокировки.       — …подумал, что курилки сейчас все будут заняты, особенно если учесть, что весь наш поток сейчас здесь, — Сайондзи запоздало включается и радуется, что хотя бы осмысленную часть предложения он не пропустил. — А мы с тобой давно не виделись.       Сайондзи хочет спросить, что для Кацуры «давно», потому что они виделись буквально вчера, но тот уже не смотрит на него и думает о чём-то своём. Вдруг он меняется в лице и поворачивается обратно, вышаривает из кармана футляр, открывает его и протягивает Сайондзи: только сейчас вид одинокого наушника даёт ему понять, что Кацура всё это время что-то слушал. Так что он тянется и принимает предложение.       Невозможно. Быть не может.       Ещё и Кацура смотрит как-то выжидающе.       — Ты же не слушаешь Тейлор Свифт, — Сайондзи, видимо, делает какое-то слишком недоумевающее лицо, что заставляет Кацуру смеяться. Если бы он знал, что это так просто, делал бы так каждый день.       — Ты как-то кидал эту песню, — он говорит, а на фоне что-то там про ускользающий август. Сайондзи понимает, что они, вообще-то, уже никуда не идут, а стоят на углу учебного корпуса, в месте, которое никому ниоткуда не будет видно. Это заставляет что-то чувствовать, но с тем, что именно, Сайондзи пока разбираться не готов. — Мне понравилось. Что-то в ней есть.       Он прижимается спиной к стене здания и прикрывает глаза. Это, думает Сайондзи,       Невозможно. Невозможно просто на это смотреть.       И мысли Сайондзи вторят строчкам песни, потому что: я отменял планы, потому что вдруг ты позвонишь и скажешь «встретимся у молла». Потому что: я не мог тебя потерять, потому что ты изначально не был моим.       И в момент, когда он не выдерживает и тянется, чтобы заправить Кацуре прядь волос за ухо, и чувствует, как он задерживает дыхание и то ли Сайондзи кажется, то ли сам тянется, ---       — Кацура-       Когда Сайондзи думал, что здесь никому ниоткуда их не будет видно, он совсем забыл про окна. Они замирают и смотрят наверх, откуда доносится звук.       Ито смотрит на них из окна второго этажа (лекционка, триста вторая, — думает Сайондзи), кажется, даже не удивлённо. Потом усмехается, пожимает плечами.       — Я хотел предупредить, что мы начинаем лекцию пораньше, но раз такое дело… — он смотрит на них, и непонятно что имеет в виду под «таким делом», — просто скажу, что тут курить нельзя.       — Мы же и не курим, — говорит Кацура. Если не знать его достаточно хорошо, думает Сайондзи, то и не поймёшь, что он очень смущён. Руку всё-таки приходится опустить, так и не сделав того, о чём он либо пожалел бы, либо до конца жизни вспоминал с теплотой.       А ведь и правда не курим, думает Сайондзи.       — А то я не знаю, я тебя сам сюда курить водил две недели назад, — Ито продолжает, а потом переводит взгляд на Сайондзи. — О! Сайондзи, я тебе на корпоративную почту ссылку на наш дашборд отправил, присоединись до вечера. Ладно, весна, тепло. Гуляйте! Кацуре пропуск не поставлю, заслужил.       Весна, тепло, думает Сайондзи. Глобальное потепление. Сакура в этом году опять зацвела раньше срока.       В наушниках уже играет что-то другое. Он прислушивается и узнаёт BB Brunes, ту их песню, кавер на которую группа Кацуры исполняла на прошлой неделе в каком-то средней паршивости баре, в котором Сайондзи налили что-то, что он не рискнул пить, и где они потом играли в карты в гримёрке (пока их не выгнал администратор).       — Давай хоть за бабл ти сходим, раз тебя отпустили, — говорит Сайондзи. В конце концов, они давно не виделись. Им много что есть рассказать друг другу.       Кацура касается его руки тыльной стороной ладони — быстро, небрежно, но по взгляду понятно, что намеренно. О его лицо, волосы, одежду, о его всего цепляются остатки солнечных лучей, которым удалось пробиться через пышные кроны деревьев, высаженных на территории кампуса.       — Давай.