чего злого она хочет

Хаято не сопротивляется, когда Мичиру толкает его на диван. Просто смотрит в ответ — пронзительно и тяжело, от его острого, нечитаемого взгляда густеет воздух, а по позвоночнику простреливает током. В его глазах нет безумья, но нет и ясности. Мичиру неотрывно смотрит ему в лицо и все внутри дрожит от близости опасности и предвкушенья. В конце концов Дзин Хаято — всего лишь мужчина, а с демонами всех мастей Мичиру давно накоротке. Ее выходку Хаято терпит, словно выжидая момент, когда можно будет вырваться и напасть. Он полон напряженья, которое едва сдерживает. Это будоражит. Мичиру танцует на хрупкой, неверной грани его выдержки, не скрывая наслажденья. Если бы он не знал, что должен считаться с ней вне зависимости от собственных желаний, то вел бы себя по-другому. Отсветы мониторов делают гримасу Хаято гротескной. Есть в этом что-то, какое-то густое и опасное чувство, от которого сосет под ложечкой. Она проводит ладонями по его шее, обнимает его лицо, целует его: за плотно сжатыми чужими губами скрывается оскал дикого зверя. В темных глазах напротив — ее мутное отражение, смазанный образ, хрупкий и перекошенный. Хаято убирает ее руки от лица, разводит в стороны; грубая хватка, от которой останутся синяки, если она попытается вырваться. Есть какая-то красота в этом: в том, какой светлой кажется ее кожа на фоне его смуглой. Следующим же движеньем Хаято подминает ее под себя, дергая за бедра. Мичиру путается в водолазке, чувствуя, как с нее сдирают белье, а юбку задирают вверх. Бюстгальтер она сдвигает сама, и груди покрываются мурашками от прохладного воздуха. Коротко взвизгивает молния штанов. Хаято раскрывает Мичиру пальцами и всаживает с силой, с натугой; ее крик тонет в ладони, накрывшей лицо. Мичиру нащупывает край его одежды и прочерчивает кровавые борозды на боках Хаято, вслушиваясь в тяжелое хриплое дыханье. Стонет и шипит, когда он кусает ее в ответ за ключицу, так, чтобы остался глубокий синяк, повторяющий форму его зубов. Мое. Импульс отзывается гадкими колючими мурашками по всей спине, лопатки сводит, макушка Хаято упирается Мичиру в подбородок, щекоча жесткими волосами, они липнут к коже. Ей больше нравилось, когда он лежал под ней, распростертый. Возбужденье тяжелое, гулкое, Мичиру вязнет в нем, в пересвеченном сияньем мониторов полумраке комнаты. Слепо загребает обивку дивана скрюченными пальцами, шипит на полустоне от глубоких, безжалостных толчков, сжимает ногами его поясницу. Мичиру зовет всем телом, всей своей горечью. Жар внутри нарастает, пульсирует, обжигает. Хриплое дыхание касается ее груди, укус мокрый, бесстыжий — Мичиру выгибает спину от этой боли, тело ее — струна, тело ее — судорога и бездна, и Мичиру сама не знает, что в этой бездне. Когда все кончается, они лежат какое-то время, затихшие, потные и растерзанные. Во всяком случае, Мичиру надеется, что достаточно терзала его в ответ. Хаято не засыпает, просто уходит вглубь своих мыслей, в свою собственную бездну и даже позволяет зарыться пальцами в волосы. Его запах все еще будоражит, завораживает Мичиру. Дыхание успокаивается. Спустя какое-то время Хаято бросает ее на диване и, оправив одежду, направляется к выходу. Мичиру успевает схватить его руку — горячую, шершавую. Ее пальцы холодные и почти трясутся. — Чего ты хочешь от меня, — говорит он низким, хриплым голосом, в пол-оборота глядя на нее волчьим взглядом. Ей нестерпимо хочется выцарапать сердце Хаято из груди и сжать его, еще бьющееся, в кулаке. Чтобы кровь брызнула струями во все стороны, а чужая ярость сожгла ей руки кислотой — до дымящегося мяса, до черноты. До тех пор, пока она не разжала бы хватку, его неукротимый дух оставался бы здесь, с ней. Мичиру холодно усмехается. — Помоги мне встать.