Коротко о том, как не стоит взрывать корабль

"Дарогая мам, спишу саопщить преятное исвестие: миня больше ни будут бить паловником. Сигодня мы тоним. Карабль идёт ка дну. Шлю привет. Ни забивай миня, Боб". Дописав послание, преисполненное экзистенциальными звукоизлияниями и неподдельной драмой, юнга выскочил из каюты, уже накренившийся под углом в сорок пять градусов, залез на палубу, озарённую снующими и кричащими людьми. Он кинул своё письмо под подмышку незнакомому молчаливому господину и прыгнул за борт с возгласом "Уи-и-и". —Мда-а-а, —заметил пьяный капитан, покуривая трубку и почёсывая спину половником. —Мда-к, —хмыкнул его помощник, пережёвывая бутылку из-под выпитого капитаном рыбьего самогона. Тем временем стоявший возле молчаливого господина джентльмен живо жестикулировал. Его голос отдавался на всю палубу и пугал окрестных рыб, буйками всплывавших на поверхность вверх брюхом. —Внимание всем! Успокойтесь! Всё будет в порядке... Никто не пострадает, ведь, как говорил один величайший философ-востоковед... Одна из мачт накренилась, раздавив нескольких человек так, что их кишки ускакали в море. —...ничто не вечно... Однако, согласно иным точкам зрения на бессмертие, оно является понятием растяжимым и неподходящим для сопоставление с привычными для нашей цивилизации идеями нонконформизма... Парочка человек на другом конце палубы пыталась забраться обратно, но волны слизывали их, поражали их лица и лёгкие мерными солёными раскатами, вынуждая оставить борьбу и предать свою бренную жизнь холодной пучине... —И все возражения против постсократизма не лишены амбивалентности, так как связь с митохондриями обеспечивает согласие и мир в пространственно-мировом континууме... Люди кричали. Люди бежали. Люди падали. Корабль оседал всё ниже. Единственная шлюпка... пропала. —...вот поэтому паника — последняя вещь в данной ситуации, — заключил болтун с самодовольно искрящейся улыбкой. Молчаливый господин лишь усмехнулся. Он наблюдал за солнцем. Оно увивало головы пассажиров, охваченных агонией скорой кончины, вкус которой уже шипел на языке. Ветер шелестел в усах господина и гладил его умиротворённое лицо. Болтливый джентльмен тем временем продолжал говорить, говорить и ещё говорить. Движением руки человека, знающего о собственном очаровании, он поправлял растрепавшиеся от ветра, порхавшего сзади, золотисто-каштаново-рыжеватые волосы и играл нежными синеватыми глазами так, словно совершенно не замечал, что находится посреди будущего кладбища. Вдруг раздался взрыв...

***

—Эх-э-э-эх. Почему опять я? —ныл сквозь зубы парень в чёрной куртке и зелёной косынке в сердечках, пытаясь завести мотор лодки. Его напарники выпивали и танцевали на хлипкой шлюпке в честь незаконченной работы. —Ты откроешь бухло! —Нет, ты! —Вообще-то ты! —Нет, это! —Ты! —Ты! —Ты! Два головореза тыкали друг в друга всё более агрессивно. Вдруг глава команды шлёпнул по лоснящемуся заду одного из них и тот, стукнувшись головой о бутылку, швырнул её за борт. Тем временем Зелёная Косынка нашёл инструменты для мотора, написал инструкцию к ним в пяти томах на бумаге, которую только что сделал из водорослей. По инструкции разобрал мотор, подлил в него топливо из рыбьего жира, который этот гений только что добыл из рыбы, пойманной во время создания многотомника. Собрал мотор снова. Усовершенствовал до трёхтысячной модели. Совершил три важных научных открытия. Выявил опытным путём новый закон термодинамики. Основал свою лабораторию, запатентовал двигатель. Добавил к шлюпке реактивный ускоритель, построил две надстройки и три этажа с баром, меню которого состояло из диетических продуктов, синтезировал новый сорт безалкогольного рома с ароматом морской вишни, провёл к шлюпке электричество и водопровод, добавил освещение, меняющееся по желанию, и функцию умного дома, которая позволяла управлять всем этим великолепием по команде. Его же напарники полезли за бутылкой в воду. Как только один из них залез в неё, поддерживаемый за ноги товарищем, остальная команда стала в шутку шлёпать его по заду. Этот счастливчик в бешенстве бормотал что-то, каждый раз забывая высунуть голову из воды, в результате чего от его матершинства умер престарелый карась, не слышавший подобных крепких выражений со времён затопления "Титаника". От падения бутылки же пострадали две креветки, павшие храброй, но пьяной смертью. Зелёная Косынка очнулся и понял, что чуть не помер от палящего солнца, а из всех событий подлинным была лишь чехарда шлёпаний по заду. Он съел прораставшие ругательства с языка и принялся дальше возиться с мотором. "Эх-э-э-эх. И почему только эти придурки всё затеяли? Всё равно корабль потонет, зачем его взрывать? Да и сами ничего не делают. Дрянь полнейшая. После этой операции больше не буду в таком участвовать. Поеду домой к мамаше, стану работать, буду чинить приборы, ставить опыты..." В это мгновение ударная волна долетела до головорезов. Как только возгорание произошло, корабль затрещал. Отголосок взрыва оказался настолько сильным, что молчаливый и болтливый господа, стоявшие ближе к краю и несколько в отдалении от других, слетели с палубы и стремительно полетели вниз. Корабль постоял, попыхтел и под звуки подводных фанфар булькнулся в море. Джентльмены же, сами того не желая, на полной скорости врезались в шлюпку. Она кувыркнулась, перевернулась. Господа и головорезы, не разбирая, кто есть кто, охваченные жестокой, но общечеловеческой жаждой жизни, вместе перевернули шлюпку в нормальное положение. Однако, как только глава попытался залезть в неё, болтливый случайно ударил по мотору, который с грохотом и скрежетом завёлся и понёс спасительную лодку вперёд с поистине сатанинской скоростью. Очень быстро все, уцепившиеся за неё, остались далеко позади, кроме господ: болтун так испугался происходящего, что в оцепенении вгрызся зубами в край шлюпки, молчаливый же держался спокойной каменной хваткой, словно он положил руки на перила театрального балкона. Пролетев несколько десятков морских миль, шлюпка фыркнула и остановилась. Двое счастливцев, мокрых, уставших, побитых жизнью и кокетством негостеприимных волн, кое-как залезли в неё. Но что же ждало их? Они — одни. Они — во власти океана. Без еды, без воды, без крова, без топлива и без малейшей надежды на спасение...

***

Сам я не знаю, что было дальше. Честно. Понял только: этот Карл либо прирождённый писатель, либо прирождённый лгун. В любом случае, я не могу не полагаться на его слова, засвидетельствованные пятьюдесятью людьми из числа высшего света. В общем, все эти господа просто взяли и потопали на конференцию "Конференция по итогам расследования трагической гибели лайнера "Бабулита-200". Вот. Вот так она называлась. А дальше Карл и говорит: "Я пришёл на собрание. Сел возле герцога Вишенского. Один из спонсоров строительства "Бабулиты". Пришли двое выживших. Первый — длинный и тонкий, с непонятным цветом светлых волос. Глаза голубоватые. Очень много говорил. Второй — тоже длинный, но покрупнее и темноволосый. С маленькими усами. Молчал. Первому дали слово. Ровно три часа сорок пять минут и две секунды он рассказывал о том, как в первый день плавания ему дали протухшую сосиску, которой тот кормил тараканов, которых потом съели крысы. Имена тараканов прилагаются. И крыс тоже. Вот он замолчал. Зал молчал десять минут и тридцать секунд. Зал молчал двадцать минут и сорок шесть секунд. Зал молчал пять минут и тринадцать секунд. Вдруг второй из них говорит: "Я гей". Первый же смотрит на него. Глаза безумные. Он встаёт на колени перед вторым и делает ему предложение. Тот соглашается. Первый хватает его в охапку. Страстный поцелуй. Вместе они убегают в счастливое будущее. Стоп-кадр. Место для титров. Вот этот документальный фильм я и хочу снять к следующему кинофестивалю". В общем, фильм Карл снял и даже взял интервью у главных действующих лиц. Не удивляйтесь, что Карл так встревает. Он просто бешеный киношник, который ищет реальные истории, чтобы снять про них фильм. А что с теми двумя? Ну смотрите...

***

Тихая речушка, шепчущая водой цвета сочной незамерзайки, текла дремотно и вяло. Рядом застыло кладбище, украшенное плющом, замершим в конвульсиях после чашечки спиртного, и камнями, погрызенными и зажаренными временем. Среди них стоит могила, никем не охраняемая, никому не нужная... кроме одинокого путника, приходящего каждую пятницу и субботу часу в шестом, чтобы пролить один миллиграмм скорбной слезы на одну и ту же ветвь плюща. Этот старик в печали. Кто бы мог поверить, что всё обернётся именно так. Двадцать лет его супруга покоится в могиле, не подозревая, что их сын, надежда и опора, никогда не будет иметь детей, потому что связал свою жизнь... с "тупым вульгарным крикуном". Теперь эти двое присвоили себе родовое гнездо, куда как раз возвращался старик, едва шевеля тростью и проклиная жестокую судьбу, которая не сменила пол его ребёнку ещё в колыбели.

***

Дыхание Молчуна щекотало его губы, заставляя их волнительно дрожать. Болтун, задумчиво прикрыв голубые глаза, провёл рукой по щеке возлюбленного и слегка растрепал тёмные волосы. Он приблизился к лицу Молчуна и провёл изгибом губ и кончиком языка по его усам. Темноволосый приобнял Крикуна и, засунув руку под складки его рубашки, принялся медленно гладить обнажённый торс. Болтливый несколько обмяк, оказавшись в мужественных руках, таких шаловливых под покровом ночи, что одно их прикосновение отдавалось в нём воспоминанием о томительной боли. Крикун пьяно-исступлённым взглядом смотрел на темноволосого и невольное приглашение готово было сорваться с его языка, соскучившегося по работе разного рода, как вдруг Болтун осознанно и трезво оглянул лицо любовника: "А! Вот что я хотел сказать". Он отошёл в сторонку и принялся говорить о фиолетовых ламинариях. Молчаливый тихо зарычал и стал смотреть на начало перформанса с выражением лица, характерным не то для усталого родителя, не то для серийного убийцы. —Так вот. Если покрасить красную ламинарию в синий при помощи дистилляции чумного раствора, то можно будет произвести на свет новый вид гуманоидов... Спустя пять часов голос Крикуна начал срываться, а спустя ещё два совсем охрип. —Тах...кх..окх... —хотел сказать он, но вместо этого закашлялся. Молчаливый, с видом ещё более уставшего родителя, погладил его по головке, взял на ручки, уложил в кроватку и долго-долго отпаивал малиновым чаем. А потом, когда Болтун уснул, принялся вязать шарф, чтобы обвязать охрипшее горло, то и дело осторожно проводя рукой по волосам спящего и наблюдая, как его верхняя губа по-младенчески дёргается под впечатлением от сновидений.

***

Темнота постепенно стирала блики солнца, проходившие сквозь толщу воды. Замёрзшие руки судорожно дёргались в попытках ухватиться за отсутствующую опору. Пьянящая и мучительная боль в груди порождала немой крик. Морская соль сжигала лёгкие. Он хотел вырваться. Он мечтал убежать, но огонёк сознания мерцал всё слабее и слабее, колеблемый нежным дыханием смерти. Вдруг он ощутил поразительное спокойствие. Казалось, что тело существует где-то отдельно, медленно парит в стороне от происходящего, в грациозной и умиротворённой позе опускаясь на дно. Некто шумит прямо над ним, бормоча неразборчивые слова, подслушанные на улице оживлённого города, в парадной гостиной, в чужом доме. Фальшивый и надоедливый гогот противных голосов, смешанный со стуком табуретов, звоном ключей, ударом двери и скрежетом стекла, становился громче. Но тут же всё исчезло. Единство с множеством пропало, вернувшись к одному значению. Он ощутил омертвение бледных пальцев и резким взмахом ресниц открыл глаза. Пространство моря лепетало светом. В нём проясняющейся фигурой явилась дева-осьминог, чьи щупальца охватывали собой всё вокруг. Она улыбнулась незнакомцу и схватила его в объятья, а затем стремительно полетела на дно... —Эх-э-э-эх. Вот о чём я вспомнил, —заметил Зелёная Косынка, оторвавшись от поедания крабсбургера и задумчиво уставившись на морское дно в окне. —Хватит напоминать об этом, дорогой, —ответила человекоподобная осьминожиха, чавкая крабсбургером, —И вообще, я просто покрасила щупальца светящимися водорослями. Мням-ням. Никакого магического сияния там не было. Мням-ням. —Но... —Опять не понимаешь, почему под водой выжил ты, а не твои... мням-ням... пьяные дружки-террорюжки? —заметила осминожиха, проглотив остаток бургера и выпив залпом стакан морской водицы. —Нет, я понимаю, но... —Давай доедай. Тебе ещё с отчётами разбираться. Скоро дедла-а-айн... Косынка замолчал. В его голове медленными раскатами заиграла седьмая симфония Шепотовича "Белый шум".