Noroi

Токио, наши дни.

       Чимин перекатывает во рту леденец, стоя у входа в школу и ловя на себе недовольные взгляды Юнги.        — Ну что? — не выдерживает он пристального внимания друга, который ждёт ребят, чтобы пойти в игровой компьютерный зал, где компания часто зависает после занятий.        — Зачем тебе таскаться с этим новеньким? — деланно спокойно спрашивает Мин, спрятав руки в карманах школьных синих брюк.        — Он никого особо не знает, что же его — бросить? — устало спрашивает Чимин, испытывающе при этом оглядывая Юнги, который фыркает и дёргает плечом.        — Ну, сходил бы он сам за этим учебником.        — Ревнуешь, что ли? — прищуривается Пак, склоняясь к Мину, а тот кривит губы и раздражённо принимается отмахиваться от него. — Я о тебе никогда не забуду, мой прелестный маленький пройдоха, — начинает сюсюкать Чимин, чем вызывает на лице Юнги неподдельный ужас и выражение брезгливости.        Пак дует губы, словно хочет расцеловать друга в щёки, сжатые между ладоней.        — Ты ведь такой милаха, несмотря на все свои замашки. Обожаю тебя, засранец. Иди чмокну, — продолжает издеваться Чимин, а Юнги почти фыркает и принимается отбиваться от лучшего друга. — Не переживай, я о тебе не забуду!        — А ну уберись от меня со своими гейскими штуками, говнюк! — хрипит Юнги, пихая Чимина в грудь, но тот, хохоча, продолжает удерживать его за щёки.        — Ты моя прелесть, — дует губы Пак, всё же оставляя звучный влажный чмок на лбу Мина, на что тот возмущённо вскрикивает, а потом они оба слышат покашливание позади.        Чонгук с весёлой, но подозрительной улыбкой наблюдает за ними, замершими в комичной позе: Чимин с выпяченными губами, зажимающий крайне недовольного и красного Юнги, у которого из-за сжатых в ладонях Пака щёк губы похожи на рыбьи. Друзья отстраняются друг от друга, и Мин принимается вытирать рукавом лоб. Пусть он и знает, что Чимин — гей, это не делает их отношения другими. Такие раздражающие штуки Пак проворачивает постоянно, являясь крайне тактильным и наглым человеком.        — Готов? — лицо Чимина меняется с весёлого от дурачества с Юнги на расслабленное, отчего Чонгук поджимает губы.        — Да, можем идти, — кивает он и проходит мимо Мина по ступенькам с крыльца школы, а Чимин, дав другу пять, идёт следом.        Юнги ещё долго глядит ему вслед, прищуривается и нахмуривает брови, а после вытаскивает из кармана смартфон и набирает кому-то. Чимин же, придерживая школьную сумку за лямки, спокойно бредёт рядом с одноклассником, рассматривает начинающие просыпаться почки на деревьях, пока его не беспокоит голос Чонгука:        — У вас очень тёплые отношения, — бросает он с улыбкой, рассматривая Чимина.        — Лучший друг, — жмёт плечом Пак, не выдавая собственных эмоций. Ему снова снился странный сон.        Мужчина, похожий на Чона, который предал его, к тому же являясь возлюбленным, оставшимся на стороне врагов. Он знает о периоде смены власти и казнённых там людях, но ничего не было предпосылкой к тому сну. Особенно эмоции, испытываемые по отношению к проекции Чонгука в видении. Чимину всё это странно. Уже второе сновидение, где присутствует некто, до безумия похожий на него, уже дважды от его руки косвенно он погибал в них. Его пробирает дрожью, и Чимин передёргивает плечами, стараясь отогнать напряжение. Находиться рядом с Чонгуком странно из-за этих снов, Пак не знает, почему в его фантазии так происходит, что именно некто с лицом Чона его убивает.        — У меня не было таких близких друзей, — грустно улыбается одноклассник, привлекая внимание Чимина. Тот глядит нечитаемо, а Чон отвечает внимательным взглядом прямо в глаза. Чимин смущается такого внимания и разрывает зрительный контакт первым, снова устремляя глаза перед собой.        — Ещё всё впереди, — неопределённо проговаривает Чимин. Неужто это намёк со стороны Чонгука, что тот хочет подружиться?        Некое странное ощущение опасности тревожит Пака рядом с ним. Он не хочет думать об этом, отчего-то подозревает лишь, что эмоции, принесённые в реальный мир из сна, путаются с его собственными, и симпатия, исходящая от него в сторону одноклассника, а отрицать ту бесполезно, лишь проекция из снов. И эти сны его пугают, до дрожи по коже заставляют ёжиться.        — Не уверен, — усмехается Чон, вдруг поворачиваясь к дороге спиной и идя задом, чтобы смотреть Чимину в глаза. — Мне не везёт с друзьями. Я хочу с ними общаться, а они — нет.        — Значит, выбираешь не тех, — отвечает Чимин, смущаясь такого вдруг возросшего настойчивого внимания.        — Я выбираю тех, к кому душа лежит, — склоняет он голову, а Паку не хочется отвечать.        — Если бы ваши души были предназначены друг другу, то не было бы проблем, — усмехается Чимин.        — Предназначенные души? — сощуривается Чон, оглядывая его.        — Да, что-то вроде тех, кто связан несмотря на время и миры.        Чон задумывается и просто молча идёт задом, пока Чимин переживает, чтобы тот не грохнулся. И словно сбываются опасения: тот спотыкается и начинает размахивать руками в попытках удержать равновесие. Чимин шумно выдыхает и хватает его за ладони, чтобы помочь избежать падения, но Чонгук, весящий больше Пака, тянет того следом и оба с грохотом валятся на землю, роняя сумки. Чонгук кряхтит, потому что Чимин приземляется прямо на него, жмурится от боли, приносимой ощутимым ударом локтя в живот, а Чимин шипит, потому что содрал ладонь.        — Прости, — выдыхает Чон, пока он рассматривает саднящий участок кожи и недовольно поджимает губы.        Переводит гневный взгляд на лицо одноклассника, застывает, разглядывая оранжевые крапинки в тёмных радужках, откровенно подвисает, впервые замечая его лицо в такой близости. Чонгук тоже не двигается, пока Чимин рассматривает его, приоткрывает губы, чтобы что-то сказать, но тот соскакивает с него, понимая, что они валяются на земле слишком уж долго.        Протянув руку, помогает Чону подняться, а после отряхивает форму от следов пыли и мелкого мусора с земли, Чонгук же смотрит только в пол, словно не решается сказать едва не сорвавшиеся с губ слова. Чимин ждать не собирается, округлив глаза и сморгнув наваждение, он двигается дальше, а Чон поспевает за ним почти бегом, когда подхватывает с земли сумку.        И резко останавливает, едва не завалив их снова, когда выскакивает, словно чёрт из табакерки, прямо перед Паком.        — Будь моим другом, — выдыхает одним звуком Чонгук, стоя слишком близко к нему и вынуждая смотреть в лицо, даже если хочется отвести взгляд.        — Почему я? — сощуривает глаза Чимин, делая их похожими на щёлочки.        В голове вертятся воспоминания из снов, но разве это может стать основанием, чтобы оттолкнуть Чонгука, уже в открытую показывающего своё расположение к однокласснику и буквально просящего с ним подружиться. Чимин не хотел изначально подобного: не собирался заводить с ним никаких близких отношений, потому что слишком подозрителен к людям в последнее время, особенно после влюблённости в Минами. Это сделало Чимину больно, больше не хочется быть опрометчивым и слишком быстро к кому-то привязываться.        — Считай, мы предназначенные души, — отвечает Чонгук и вдруг протягивает ему широкую смуглую ладонь. — Я хочу, чтобы ты стал моим близким другом, Чимин. Проводить с тобой время, делиться чем-то. Хочу, чтобы у меня был кто-то, о ком я всегда грезил.        Чимин с сомнением глядит на протянутую к нему ладонь, а после переводит взгляд на Чона.        — Ты не ответил на мой вопрос, — тихо выдаёт, вынуждая Чонгука вздохнуть и поджать губы.        — Мне показалось с первого взгляда, что это должен быть ты, — отвечает, но снова этим не устраивает Чимина.        Что-то тревожное переворачивается в душе, но тяга к тому, чтобы прикоснуться в ответ и стать чьим-то другом, гораздо сильнее, чем мог ожидать Чимин. Он стискивает челюсть, прислушивается к тревоге, но внутри всё так спутанно, что не разобрать на отдельные составляющие. Чимин неуверенно приподнимает кисть, а одноклассник смотрит на него с надеждой, пока тот медленно приближается. Обхватывает слабо горячую ладонь, чуть сжимает, и Чонгук стискивает в ответ, а лицо его пересекает добрая, светлая улыбка, от которой внутри Чимина что-то вздрагивает. Он сглатывает ставшую вязкой слюну и отводит взгляд.        — Друзья так друзья, — бормочет Пак, стараясь побыстрее расцепить их ладони от смущения. Чонгук солнечно улыбается ему и идёт рядом до самого торгового центра.

***

Эпоха Тюсей, 1338 год, провинция Тохоку.

       Ногицунэ прищуривается, прежде чем ударить в дверь с такой силой, что она превращается в щепки. Он искренне надеялся, что застанет клан врасплох, однако ни на секунду не забывал, кто они такие. Оммёдзи, вооружённые до зубов, охотники и воины со стажем, — легко не будет. Даже ночью несут караул, потому что и сами подозревают: на них много кто точит зуб. Ногицунэ рычит, только заметив испуганную девушку, которая, запутавшись в кимоно, вскрикивает и падает на пол перед его гневом. Глаза горят, а восемь хвостов агатового цвета дёргаются из стороны в сторону.        Девушка выуживает из рукава кимоно кунай и выставляет перед собой, словно крошечное лезвие удержит смертоносную катану и не менее острые когти ёкая. Ногицунэ рычит и пригибается, подбираясь к ней ближе. Это занимает всего секунды: подлететь к испуганной оммёдзи, видимо, только начинающей свой путь, замахнуться как следует и отделить её голову от тела. Татами обагривается алой, кажущейся в ночной мгле и тусклом свете фонарей такой тёмной кровью, часть тела со стуком катится в сторону других бумажных дверей. Ногицунэ с жаждой глядит на то, как рука девушки падает вслед за телом, а кунай со стуком выпадает из пальцев.        Чутьё не обманывает его: ногицунэ пригибается, уворачиваясь от метательных звёзд и подхватывает обронённый кунай, чтобы швырнуть его в противника. Лезвие с чавканьем входит в середину лба, и оммёдзи, чьё лицо прикрыто тканевой маской от носа до подбородока, падает замертво на татами.        Его не интересует пол и возраст, собратья не щадят никого: ни детей, ни женщин. Даже ногицунэ опешивает, когда, прорвав бумажные двери, из пространства огромного дома клана Якихора выкатывается ощерившийся снежный лис. Белоснежные длинные волосы падают на плечи и спину до самой поясницы, мохнатые лисьи уши агрессивно дёргаются. Он одним движением когтей раздирает чужую глотку и обрывает омерзительную охотничью жизнь. Лицо забрызгано алыми каплями, ногицунэ никогда не видел собрата таким ожесточённым, но понять его чувства может как никто другой. Сколько сородичей перебили оммёдзи? Сколько за столетия отрезали прекрасных хвостов. Снежный нервно вздрагивает и снова дёргает ушами, пролетая мимо него, пока ногицунэ принюхивается: ищет главу клана.        Он гнался за Чимином, в его силки попал девятихвостый. Именно этот охотник во всём виновен. Они видели его клеймо на арбалетных стрелах, всегда его ненавидели за жестокость с молодых лет, а теперь просто до смерти. Каждый из пятерых кицунэ будет готов отдать жизнь, чтобы избавить Серебряные земли от этого чудовища. Ногицунэ пригибается, пересекает испещрённые осколками и обломками полы, едва их касаясь ступнями, а после слышит призывный свист с улицы.        Из помещения через две выломанные двери выглядывает Семихвостый, чьё лицо искажено злым оскалом, несмотря на его неземную красоту. Рыжая шерсть на хвостах и ушах у него становится дыбом, и оба ёкая выскакивают из дома клана Якихора. В нём всё равно не осталось никого живого, они перебили всех, кто находился в ночи за стенами.        Ногицунэ и семихвостый несутся в сторону, откуда слышали призыв собрата, натыкаются на кузена Чимина, который с ненавистью глядит на раненого мужчину. Его удерживает сенсей наследника — четырёххвостый лис, чьё лицо искажено гневом. Снежный вылетает из дома и, перепрыгнув перила веранды, уже готов броситься, чтобы своими руками растерзать жалкое смертное тело.        — Убийцы, демоны, — хрипит оммёдзи, с брезгливостью разглядывая кицунэ, собравшихся вокруг него.        — Не более, чем ты, — выплёвывает снежный, но ногицунэ удерживает его за талию, не позволяя приблизиться к охотнику. Мало ли что ещё есть у этой твари в арсенале.        — Ты погубил нашего наследника, он ведь ничего плохого вам не делал, — выкрикивает брат Чимина со слезами в голосе. Они по-прежнему не могут пережить потерю.        — Он демон, исчадье ада, — сумасшедше смеётся тот, а сенсей пихает его больно ногой в рёбра, и все слышат мерзкий хруст костей смертного.        — Ты понесёшь кару. Не от вашего Ками, подлого божества, которое позволяет вам, охотникам, творить такие бесчинства, а от наших рук, — выдыхает сенсей, глядя на оммёдзи. — Ты поплатишься не просто своей жизнью. А каждым её воплощением и своей грязной душой целиком.        Охотник округляет глаза, когда все пятеро лисов складывают пальцы в магической печати и принимаются говорить в унисон одни и те же древние слова. Земля под телом придавленного ногой сенсея оммёдзи к пожухлой мёртвой траве начинает светиться символами и иероглифами древнего писания лисиц, а охотник не может даже пошевелиться, пока ёкаи не заканчивают говорить.        Это ужасающие чары, стоящие слишком многого, но они с братьями осознавали, на что готовы пойти ради отмщения за душу Чимина. А ещё четырёхвостый знает кое-что интересное, чем поделился с ногицунэ, но остальным не рассказывали. Их бессмертные души должны быть наполнены гневом, ненавистью и местью, чтобы чары сработали правильно, а не глупой надеждой.        Ногицунэ, как и каждый из оставшихся четверых кицунэ, вытаскивает из ножен кинжал. Будет очень больно, но всё равно не настолько, насколько было умирающему Чимину. Не настолько, как его сущности, из которой выдирали с корнем силу, отрезая хвосты и не позволяя переродиться во что-то иное. Чимин навсегда застрял в чистилище из-за этого, и лисы не могут отрицать того, что охотники должны поплатиться за каждого их сородича. Ногицунэ поднимает дрожащие чёрные хвосты, а остальные лисы повторяют за ним. Обхватывает за шерсть рукой один и решительным движением отсекает у копчика.        Не получается сдержать болезненный вскрик, слёзы непроизвольно брызжут из глаз от ужасающих, мучительных ощущений, когда ногицунэ понимает — восьмой хвост в его руке, а из раны, где он раньше закономерно был, хлещет по просторной штанине кровь, вынуждая ткань прилипать к коже на ноге и ягодицах. Снежный беззвучно плачет, когда ногицунэ бросает отрубленный хвост прямиком в круг печати, где пригвождён оммёдзи. Он хватается за собственную густую белую шерсть и со слезами, прокушенными до крови губами, отрезает свой. Презрительно смотрит на охотника и швыряет хвост ему в лицо, вынуждая закашляться.        — Ты ведь так их любишь, дьявольское отродье, — шипит он и старается стоять ровно, но от боли всё равно дрожит.        Каждый из трёх оставшихся братьев отрубает себе по хвосту, на оммёдзи летит серебристый, рыжий, светло-коричневый, а после все лисы сразу готовятся завершить начатое. Они проклянут этого человека, на срок дольше, чем, скорее всего, смогут прожить сами, ненависть застилает им глаза, но сейчас всё равно. Кицунэ говорят в один голос:        — Ты будешь гореть в адском пламени каждую свою жизнь, сколько бы ни перерождался. Ты будешь находить самую большую любовь, единственную возможную для твоей грязной души. И терять её от собственной руки. Ты будешь умирать за нею следом от боли и горя, не в состоянии выжить без присутствия своего проклятия, пока мир не рухнет к его ногам. Будь проклят, Чон Чонгук, на веки вечные силой нашей крови и нашей сущности. Девятихвостый лис станет тебе наказанием и расплатой за каждое твоё убийство, — сенсей дрожащей рукой вытаскивает из-за пазухи один из девяти прекрасных серебристых хвостов Чимина, который они нашли в комнате с остальными трофеями.        Он бросает часть сути Пака на грудь охотника, который уже едва дышит от ужаса, вполне осознавая, что пытаются с ним сотворить ёкаи, но не способный двинуться из-за их колдовства. Ногицунэ прикладывает сложенные пальцы к своему рту, его глаза горят красным, когда он, выдохнув, посылает пламя на связанного чарами оммёдзи, заставляя его, хвосты и кровь шестерых кицунэ загореться.        Охотник кричит от боли, а лисы слушают его вопли, словно музыку для их ушей. Снежный пошатывается, но ногицунэ успевает поймать его под лопатками и не позволить без сил упасть наземь. Они свершили кару, и теперь будут наблюдать за метаниями охотника, проклятого ими, пока мир в действительности не рухнет.

***

Токио, наши дни.

       Он наблюдает за ними, как делал уже множество раз до этого момента. Ждёт, ведь знает исход заранее. Щурит и без того узкие глаза и почти оскаливается, когда ублюдок протягивает Чимину руку. Сколько жизней ногицунэ наблюдал за тем, как Пак Чимин перерождается в смертного, как живёт маленькую, крохотную совсем жизнь, пока не встречает того, кто лишил его самой первой. Они знали, что когда проклятие войдёт во всю силу, то никто не сможет остаться равнодушным. Могли бы проживать свой долгий век в Тисуи, но никак не могут отказаться от коротких, по сравнению с существованием ёкаев, годов, когда снова могут быть с ним. Боль потери не утихает ни на грамм, потому что каждое перерождение Чимина — болезненнее предыдущего. Он не может спокойно наблюдать, сбился давно со счёта, который раз замечает, как оммёдзи тянет к Чимину проклятьем, от которого тому не будет спасения.        Слышит звук мягкого прыжка, но не оборачивается. Знает, снежному это тоже не нравится, он злится, а они ещё не рассказали остальным о том, что чёртов круг начался заново.        — Механизм запущен, — выдыхает он позади ногицунэ, и тот оборачивается, разглядывая светлые, коротко остриженные волосы, мохнатые белые ушки и шесть вздрагивающих от нервов хвостов, окружающих Тэхёна, словно большой подол.        — Как и всегда, — вздыхает он, оборачиваясь на то, как Чимин и Чонгук уходят прочь, всё же намереваясь добраться к торговому центру. Тэхён набрасывает на облик завесу, которую не любит, и садится рядом с ним, соприкасаясь бёдрами.        — Когда-нибудь это закончится? — устало спрашивает он, а Юнги смеживает веки.        Он знает — пятеро лисов устали каждый раз обретать и терять Чимина. Из жизни в жизнь. Плата за кару охотника велика для них, они не думали, что будет так больно, но уже очень много лет двигаются по намеченному маршруту, не в силах вернуться в родные земли, откуда за сделанное их изгнали. Правитель не смог смириться с тем, что друзья обрекли Чимина перерождаться в смертного, пока проклятье не достигнет оммёдзи окончательно. Лисы не дали другу желанный покой из-за ненависти и желания врага наказать. Им и самим стыдно за поступок, но не было возможности примириться с сотворённым Чонгуком.        Юнги поднимает голову и глядит на безмятежное весеннее небо, а после чувствует, как Тэ устало опускает голову ему на плечо. Белые волосы рассыпаются по школьной форме, как же Мин её ненавидит. Но в этот раз им удалось встретиться только на последних годах обучения Чимина. И Юнги понимает — тот не доживёт до университета. Если ещё четыреста лет назад они с охотником сближались ужасающие медленно, то с каждым новым воплощением их тяга усиливается, обозначая завершение круга проклятия.        Тэ вздыхает, а Юнги обхватывает его руками, словно пытается дать своей малочисленной энергии. Они давно не пополняли силы, давно не были собой, потому что в современном мире это ой как тяжело. И каждый ужасно истощён из-за завесы, которую приходится держать на родном облике лисиц.        — Нужно рассказать остальным, мало ли в этот раз насколько быстро это произойдёт, — вздыхает Тэхён.        — В этот раз что-то идёт иначе, — качает головой Юнги, а после бросает взгляд на Кима. Тот смотрит в ответ устало, видно, что ему нужно восстановление в землях лисиц. Хватит пары дней на родных территориях, к тому же у них осталось поместье в глубине провинции Кансай. Наверное, ногицунэ глянет на состояние Хосока, который давненько не пополнял запасы силы, и отправит этих двоих на отдых. — Для начала я переговорю с сенсеем, а после уже решим, ладно?        Тэ кивает и устраивает голову удобнее на плече Юнги, намереваясь подремать. Тот поглаживает его по светлым волосам и достаёт из кармана смартфон. На секунду бок пронзает острой болью — он не был дома уже около трёх месяцев, но ещё может потерпеть. Завеса ненадолго спадает, пугая Тэхёна, когда агатовые хвосты вьются взволнованно вокруг фигуры Юнги, а чёрные уши оказываются прижатыми к голове.        — Тебе надо в Иссекай,— выдавливает Тэ, обхватывая один из хвостов за кончик и поглаживая гладкую шерсть.        — Это подождёт, — мотает головой Юнги. Он поднимается на ноги и набрасывает на себя морок снова, становясь тем же школьником, которого Чимин считает другом.        — Юнги, — с нажимом произносит Тэ, глядя на него и свешивая ноги с крыши. — Тебе не меньше нашего надо побыть там. Мы всё устали. Но ты не был в Иссекай слишком долго.        — Всего три месяца, — отмахивается лис, отворачиваясь и вставая на ограждения от края ската. — Мне нужно к сенсею.        Тэ вздыхает и провожает его взглядом, пока ногицунэ одним ловким прыжком оказывается на козырьке несколькими метрами ниже. Бок снова пронзает болью, но тот её игнорирует. Ощущение тревоги поселяется в его душе нестерпимым, наглым червём, но Мин, сжав зубы плотнее, идёт дальше по козырьку, чтобы спрыгнуть на тёмный асфальт.

***

       Чонгук оказывается разговорчивым, хотя изначально Чимину казалось, что всё будет иначе. Он расспрашивает неохотно отвечающего Пака о семье, о том, как тому живётся в Японии, об увлечениях и друзьях. И сам рассказывает. О маме, которой так сильно восхищается и хочет быть актёром, как и она. Из-за этого и приехал сюда, в Токио, чтобы поступить на актёрское мастерство. Он с детства слышал от матери — наполовину японки — о том, как она провела свою юность в Киото и как тогда было прекрасно. Вдохновившись рассказами Мисы, Чонгук захотел повторить её судьбу и оказаться хотя бы в отдалённой точке от молодости матери. Чтобы опробовать всё то, что ей так нравилось.        Из-за этого Чонгук усердно учится. Он заработал умом на гранд и год обучения по обмену в другой стране, экстерном сдал курс японского языка, стараясь исполнить маленькую мечту. Чимин даже не мог предположить, что он так страстно ко всему этому относится.        Они проводят в торговом центре по меньшей мере три часа, после покупки книги. Чимин водит Чонгука по магазинам, в завершение они решают перекусить на фудкорте.        — Я слышал тогда в учительской, что ты занимался кэндо, — моргает Чон, подхватывая палочками лапшу удон и заталкивая её в рот.        — Да, семь лет, — кивает Пак и ковыряется в жареном рисе, не глядя на него.        — Почему бросил? — склоняет любопытно голову он, разглядывая одноклассника.        — Надоело. Это не моё. Я не хочу больше ездить на чемпионаты, тренироваться. Моя цель — медицинский, отделение кардиохирургии, как у старшего брата.        — Ты всегда на него равняешься? — продолжает допрос Чонгук.        — Да, Татсу — мой пример и опора, — поднимает взгляд на Чонгука он, разглядывает симпатичное лицо и кусочек зелёного лука из лапши, прилипший к щеке. — У тебя тут… — Чимин указывает на щёку Чона, а тот, смутившись, начинает поспешно пытаться вытереть лицо салфеткой.        — Спасибо, — улыбается он, а Чимин хмыкает.        — Так ты мечтал о друзьях? — теперь его очередь задавать вопросы.        — Из-за работы мамы мы часто переезжали. Отец — её продюссер, так что разъезды были длительные и частые, — жмёт плечами Чонгук, погружая в рот очередную порцию еды и пережёвывая, только после продолжает: — Поэтому я часто менял школы, оттого обрести друзей было гораздо тяжелее. Многие совсем теряют надежду на компанию и кого-то близкого, но не я. Мне кажется, что я ищу в каждой новой школе, — он поднимает на Чимина взгляд, вынуждая смущённо сжать губы из-за следующей реплики: — Мне кажется, я всё время искал тебя.        Чимин хмурится и заталкивает рис за щёку, не хочется отвечать. Слишком уж звучит провокационно для него, парня, которому нравятся парни. Или это всё в голове Пака, он из-за ориентации теперь считывает слова других представителей своего пола как-то искажённо? Или это по причине красоты Чонгука, которую, как бы Чимин ни старался, не может игнорировать. Одноклассник красив и довольно интересен, чего скрывать. Но опаска после резкой и всё ещё горящей влюблённости в Минами не отпускает.        — А с девушками как? Тоже наверняка было трудно кого-то отыскать, — старается перевести тему, но не осознаёт, что загоняет себя ещё глубже.        — А, — тянет Чон, усмехаясь. — С этим ещё сложнее.        — Почему? — не задумавшись, спрашивает Чимин.        — Мне парни нравятся, — пожимает плечами Чонгук так, словно это нечто обыденное.        То, что можно спокойно обсуждать за столом, не стесняясь собственных предпочтений. Наверное, скажи Чонгук, что ему нравятся девушки, душа Пака осталась бы на месте, но нет. Он это так легко бросил на стол, что Чимин давится рисом и начинает кашлять, замечая взгляд перепугавшегося одноклассника. Чон подаёт ему стакан с колой и хочет было похлопать по спине, но останавливается, так и не коснувшись района между лопатками.        Чимин проглатывает ставшую комом в глотке еду, запивает всё это безобразие, а после вытирает рот салфеткой.        — Ты хоть предупреждай, — хрипит он, глядя в свою тарелку.        — Я подумал, что лучше тебе знать сразу, — тихо, совсем неожиданно и обречённо проговаривает Чонгук. — Чем потом это выяснится. Я ведь… я правда хочу подружиться, потому и говорю. Но если ты не принимаешь такого, я всё пойму, Чимин. Не хочу казаться обманщиком, я привык быть честным с людьми.        Чимин чувствует себя ошарашенным. Он моргает, глядит на рис, который не хочет есть, понимая, что Чон только что ему сказал. Он гей. Такой же, как и Чимин. Вот только сам Пак так легко в этом признаться не сможет.        — Мне без разницы, кто кому нравится, — спокойно говорит он, ловит на себе взгляд Чонгука, наполненный надеждой на принятие со стороны того, с кем хочет подружиться. — Это твой выбор.        Чон смущённо улыбается и заправляет волнистую прядь за ухо.        — Спасибо, мне было важно узнать твоё мнение.        — Я никому не расскажу, люди по-разному могут воспринять информацию, — прочищает горло Пак, отпивая ещё глоток колы, лишь бы занять руки.        — И за это тоже я очень благодарен. Ты только… только не подумай, что я имею что-то к тебе не то, — взвинчивается Чонгук, выпрямляясь. — Я хочу подружиться.        Чимин подозрительно на него глядит, сощуривается, а потом усмехается.        — Ладно, хорошо. Как скажешь, — лукаво улыбается, чувствуя какое-то неясное спокойствие внутри. Он не один такой. И, может, настанет момент, когда самому хватит смелости признаться кому-то, кроме Юнги, в своих предпочтениях.        Чонгук краснеет, бросает быстрый взгляд на Чимина и снова принимается есть.        Они выходят из торгового центра, когда небо уже озаряется закатным красным светом, и Чонгук следует за Чимином по пятам по дороге домой. Пак молчит, не зная, о чём ещё говорить, пока Чон не вскрикивает очень энергично, прилипая к витрине магазина с комиксами.        — Это тот самый том! Я не мог его отыскать, — изрекает так воодушевлённо, что привлекает внимание Чимина неосознанно. Тот не ожидает, что одноклассник настойчиво схватит его за руку и потянет за собой к двери магазина.        Чонгук со светящимися глазами прилипает к стеллажу и, даже задержав дыхание, обхватывает драгоценную находку пальцами. Он не раздумывает слишком долго, несётся с мангой в сторону кассы, а Чимин, как неприкаянный, следует за ним, обходя стеллажи и покупателей.        — Ты не представляешь, как долго я искал этот том. В Корее почти все сайты облазил, но не было в наличии. Так повезло, что нашёлся здесь, — резюмирует Чонгук, достав кошелёк и оглянувшись на Чимина.        Сам Пак его страсть не разделяет, он любит мангу, но себя к отаку никак не относит, а вот Чон, кажется, такой и есть.        — Интересная? Я только недавно закончил читать «Клинок, рассекающий демонов», — выдыхает Чимин, не зная, зачем вообще заводит дальнейший разговор.        — Да, они обе на уровне, — мечтательно прижимает Чонгук книгу к груди, когда они выходят из книжного. — А тут ещё и в оригинале прочту.        Их разговор набирает обороты. Выясняется, что Чон интересуется многим из того, что привлекает Чимина, находятся общие темы. И когда они останавливаются возле магазина со строительными материалами, принадлежащего родителям Чимина, то Чонгук выглядит грустным. Словно ему не хочется расставаться. Пак корит себя за то, что ему даже немного жаль одноклассника. В этот момент тот кажется ему безумно одиноким.        — Не хочешь зайти? — прочистив горло, спрашивает Пак. — Можешь… можешь посмотреть мою коллекцию манги. Она небольшая, но, может, заинтересует что-то.        Чонгук озаряет его светлой улыбкой, словно прожектор, слепящий глаза, часто кивает, стискивая томик комикса в руке. Чимин же ощущает возрастающую неловкость. Он не собирался дружить с ним, не было планов сближаться, общаться, узнавать его интересы и личность. А по итогу получается так, что Чонгук аккуратно скидывает обувь у порога и становится ступнями в белых носках с разделёнными пальцами на паркет в доме Пака. Тот с удивлением глядит на его ноги, отчего Чон сразу же пунцовеет.        — Они удобные. Это анатомически правильно, — бубнит он, почёсывая шею. — И мне нравится.        — Выглядит мило, — улыбается Чимин, скидывая сумку на пол в прихожей. — Мам!        Лиен выглядывает из гостиной, сжимая в руках книгу с каким-то очередным романом.        — Уже дома? С возвращением, милый, — улыбается женщина, сразу же замечая Чонгука. — Это твой друг?        — Это Чонгук, — кивает на одноклассника Пак, немного смущаясь. Тяжело приводить кого-то нового домой, ведь к парням мама и брат с отцом уже привыкли. — Он приехал по обмену из Кореи.        — Добрый вечер, — выпаливает Чон на корейском, склоняясь в почтительном поклоне.        — Приятно познакомиться, Чонгук-щи, — улыбается мама. Она радуется каждой возможности поговорить на родном языке, но даже так приобрела акцент за столько лет жизни в Японии. — Чувствуй себя как дома!        Чонгук выглядит смущённым, но довольным. Он с улыбкой семенит за Паком в сторону лестницы, а Чимин только сбрасывает неловкость, мотнув головой. Ну зачем он позвал его? Ощущения сумбурные, сердце ведёт себя как-то странно, колотится и сжимается, пока одноклассник следует за ним по ступенькам. Но всё равно отворяет дверь в свою комнату, сделанную больше в европейском стиле, а Чон сразу же оглядывается. Рассматривает большую кровать, светлое окно, из которого льются в помещение последние закатные всполохи. Книжный шкаф и рабочий стол, заваленный тетрадками. На кровати две большие игрушки: морковь и брокколи с мультяшными глазами, которые подарил ему Татсу — одну на поступление в старшую школу, вторую за выигрыш в чемпионате по кэндо.        Чонгук молчалив, словно сканирует место, где живёт Чимин, пока тот, расслабив галстук, бросает его на стол и косится на одноклассника. Ничего не говорят. Чимин зашторивает окна, а Чонгук скромно присаживается на край постели, словно стесняется. Обводит взглядом стол и окно, где Пак плотнее запахивает занавески.        — У тебя красиво. И уютно, — мягко тянет уголки губ вверх Чон, смущая и вгоняя в неловкость снова.        — Спасибо, — чешет руку Чимин, смотря за тем, как Чонгук подходит к книжному шкафу.        Восторженно перебирает томики манги, то замечая знакомые названия, то открывая и пролистывая несколько страниц. Чимин ему не мешает, только наблюдает, опершись бёдрами о стол.        — Хочешь попить чего-нибудь? — как порядочный и гостеприимный человек спрашивает Чимин, а Чонгук радостно кивает.        — Всё, что угодно могу, — предвещает вопрос он, вынуждая Чимина почувствать это снова — одиночество.        Чонгук радуется, как маленький ребёнок, стоит Чимину обратить на него внимание, будто бы до этого направленная на него заинтересованность одноклассников не играет никакой роли. Чон кажется ему немного странным, необъяснимым. Почему он так одинок? Откуда берётся этот холодок по коже, когда Чимин на него смотрит? Почему он настолько сильно похож на людей, которые мучают его во снах? Чимину странно и подозрительно. Быть может, это его голова играет с ним в подлые игры, мучает. Может, он проецирует на Чонгука эти сны, потому что думал в последнее время о нём?        Но размышлял не слишком долго и часто, просто периодически проскальзывали подобные рассуждения об однокласснике. Его странные слова о предназначенных душах и том, что его другом по ощущениям самого Чонгука должен быть именно Чимин. Это так настораживает, что хочется протолкнуть комок в глотке. Ещё и его признание в ориентации, то, с какой лёгкостью Чон это провернул, Чимину и не снилось. Аргумент о том, что не хочет скрывать от Пака такую важную вещь, вызвает в последнем сомнения, если честно. Он бы не рискнул в подобном признаваться.        Но молчит. Терпеливо наливает две кружки холодного чая с мятой, несёт наверх, сталкиваясь у лестницы с мамой.        — Я рада, что у тебя появился ещё один друг, — приобнимает его за плечи Лиен, а Чимин снова сглатывает. Ему всё ещё странно.        — Да, он… милый, — уклончиво произносит Пак, прежде чем ускакать по ступенькам в свою комнату.        Чонгук по-прежнему увлечён мангой, даже, кажется, зачитался, потому что, когда Чимин входит, тот вздрагивает, словно погрузился слишком глубоко.        — Спасибо, что пригласил, — выдаёт, присев на край кровати, одноклассник. — Я… мне немного неловко, но правда очень приятно.        Чимин молчит. Ему всё ещё странно; обернувшись к небольшому зеркалу, стоящему на полке, вздрагивает. Он снова видит золотистые волосы, янтарные глаза и серебряные уши лисицы на своей голове. Моргает, наваждение пропадает, он опять похож на себя обычного, но тревога так зудит в груди, что хочется почесать солнечное сплетение и поморщиться. Особенно, когда в очередной раз ловит на себе взгляд Чонгука. Он кажется… заинтересованным.

***

Эпоха Эдо, Бакумацу, 1869 год, столица.

       Он не может больше так. Несмотря на то, что удалось подавить восстания и недовольства, несмотря на то, что он оказался победителем и сделал всё, что было в его силах, не чувствует и грамма удовлетворения. Уже почти год после его смерти не может спать по ночам как следует. Понимает, что поступил так, как твердил ему долг, как толковали правила чести и верности новому правителю страны. Но боль это не убеждает. Нет способа отгородиться от воспоминаний. От того, как Чимин был рядом, от его голоса, от улыбки. А в особенности от последнего брошенного взгляда.        Не знает, как справиться с этим. Яркие прежде глаза глядят в его сознании на Чонгука с укором, с сожалением. А после меркнут, как только сталь звенит и с хлюпаньем рассекает его плоть. Чон предал его. Предал ради правления, ради монарха и страны, ради будущего. Продал, кажется, собственную душу за исполнение цели, а теперь не может понять — для чего.        Чимин был особенным. Стоит только вспомнить, как Чонгук впервые его увидел в зимнем саду, когда ветви тяжелели под весом белоснежных хрупких хлопьев, а он был так прекрасен. Как яркие ягоды красного цвета, падающие с обмёрзлых веток на снег, такие выделяющиеся, отличающиеся от белого пространства, серого неба и голых ветвей. Но тем не менее гармоничные. Он вписывался в этот мир как нельзя кстати. Чон потерял голову, стоило Чимину заговорить с ним. Ощущал такую неестественную тягу к нему, будто сам Ками тянул за ниточки, вынуждая их сблизиться.        Он любил. И был любимым. А после своими же руками всё разрушил. Предал, поймал и казнил единственного, казалось бы, человека, рядом с которым мог дышать полноценно. И теперь не понимает, имеет ли право жалеть об этом. Наверное, нет, и сам Ками покарает его за такой проступок, но в тот момент Чонгук считал себя правым во всех отношениях, сейчас же — беспросветным глупцом. Он не может забыть о том дне уже год, его сжирает и вытряхивает мыслями, словно потрошит, вырывая внутренности из живота, а сердце сжимая ледяными когтями ненависти к себе, от которой нет спасения нигде. И только сам сознаёт, что Чимин был прав: он будет за это гореть в аду. Сотню лет, если не больше, тысячи дней, неисчислимо сгорать, возрождаться и снова страдать. Он заслужил.        Подцепляет пиалу пальцами и вертит в руке, разглядывая прозрачную горячительную жидкость. Без саке даже жить не получается, потому что алкоголь — единственное, что спасает Чонгука от ужасов произошедшего. И даже он ослабляет бдительность разума лишь ненадолго, а после…        — Ты снова пьёшь, — доносится до боли знакомый, треплющий душу ядом, несмотря на нежность, голос. Чонгук даже не оборачивается.        Прекрасно знает о том, что говорящий — плод его больного разума, его персональное наказание самому себе, демон, сжирающий душу. И каждый раз с замиранием ждёт, пока он не появится.        Такой же, каким Чонгук его помнит. Не в последние минуты жизни, нет. В те дни, когда он казался ему прекраснейшим из мужчин. Светлые волосы убраны в плотный тугой пучок, и только несколько прядей падают на лоб и виски. Приятно, очаровательно растрёпанный после того, как упражнялся с клинком, щёки слегка подёрнуты румянцем, а губы — розовые и манящие постоянным желанием их целовать — приоткрыты. Чонгук оборачивается, глядит на призрак Чимина, преследующий его так долго. Он дарит ему наслаждение снова лицезреть любимый облик, а после бросает в бездну боли, искажает рассудок и доводит до желания перестать дышать.        — Снова меня мучаешь, — спокойно отвечает Чон. Он знает, что взгляни кто со стороны, его примут за полоумного.        На деле так и есть — он помешался после гибели Чимина, к которой непосредственно приложил руку, отдав приказ казнить. Нежные губы напротив, когда Пак садится на пол и подбирает под себя ноги, как делал каждый раз, когда они собирались играть в сёги, растягиваются в приятной, ласкающей взгляд улыбке. Чимин глядит на него с лаской, а оттого становится только больнее. Он убил его. Убил, предал забвению, уничтожил любящее сердце. Чон ненавидит себя за это. Потому что лишил себя любимого человека, лишил единственного, кто оказался более необходимым, чем всё остальное в жизни. Ради чего? Ради высшей цели? Страны? Хочется теперь, чтобы страна эта сгорела до тла, когда его взгляд пересекается с глубокими радужками призрака. Он больше так не может.        — Ты не виноват, Чонгук, — спокойно проговаривает Пак. Он бы так же не винил его, будь реальным. Наверное. Чонгук уже не знает и не понимает. — Такова наша судьба. Таков путь, который мы выбрали.        Чон кривит от бессилия губы. Со стуком опускает пиалу на стол и расплёскивает саке, окропляя бумаги мелкими разводами брызг. Хватает бутыль, искусно выделанную гончаром, подписаную тушью изящной рукой, а после прикладывает горлышко к губам. Одной пиалой не обойдёшься, Чимин снова начинает сводить его с ума своими взглядами, тем, что его больше нет под солнцем, нет на земле и в воздухе. Только в ужасающе болезненном, воспалённом сознании Чонгука. Дышать нечем. Чимин же, сидя напротив и не исчезая даже после того, как Чонгук выпивает больше половины бутыли, только наблюдает.        — Я больше так не могу, — хрипит он, опуская голову и стискивая до скрипа керамики ёмкость. — Забери мою душу уже, пусть она плавится в проклятом аду среди демонов. Я больше не могу так жить, Чимин.        Тот лишь вздыхает устало, устроив изящные кисти на столешнице из тёмного дерева. И вот оно — снова. Стоит Чонгуку поднять взгляд, как призрак изменяется. Светлые волосы колтунами торчат во все стороны, падают на плечи. Глаза подёрнуты пеленой и серой дымкой. Мокрое хаори прилипает к телу, а по белоснежной ткани начинают расплываться, расцветая, будто цветы ликориса, алые пятна крови. Тонкая струйка срывается из уголка губ по подбородку, испещряет ненормально бледную кожу красным.        — Я не могу, любовь моя, — тихим замогильным голосом молвит Чимин. Теперь выглядит он так, как смотрелся в последний раз, прежде чем Чонгук покинул злосчастный подвал. — Я живу лишь в твоей голове.        Чонгук страдальчески стонет и вскрикивает. Он подскакивает с места, не замечая, как исчезает видение. Его разум объят горечью и гневом, замахнувшись, швыряет бутылку саке на пол, и та с грохотом разбивается, расплескав остатки алкоголя по татами. Чонгук дышит тяжело, когда движется к дверям, едва не прорывает тонкую рисовую бумагу ладонью, когда его пошатывает от наваждения. Распахнув створки, ступает на тёмные деревянные полы крыльца, глядит на осенний сад, в котором и этой зимой не ступит нога любимого человека. Листья на деревьях наполовину мёртвые и пожухлые, они срываются от лёгкого дуновения ветра, прекрасно отражают внутреннюю составляющую души Чона в данный момент.        Он даже не обувается, бредёт, изгваздывая в скользкой тёмной грязи белые чулки, ощущает себя ужасающе больным. Душевно, головой и телом. Он весь — сплошь открытая рана. И виновных, кроме него самого, здесь в этом нет. Знает, что пространство поместья и сада оканчивается крутым обрывом, добредает до него, словно в тумане, и тормозит только у самого края.        — Зачем ты сюда пришёл? — раздаётся любимый голос, который режет душу не хуже ножа.        — Я больше так не могу, — хрипит Чон.        Нащупывает деревенеющими от уличного холода и горя пальцами рукоять катаны, обводит плетения подушечками, прежде чем вынуть её из ножен. Верная подруга, сталь, поглотившая кровь неприятеля. Сейчас же напьётся его собственной. Чонгук, не выдержав напряжения, падает на колени, прямо в хлюпающую тут же грязь, и принимается разворачивать клинок острием к себе. Кончик подрагивает в такт вздрагиваний рук Чона, а Чимин стоит, кажется, позади него. Дует промозглый, холодный ветер, бьёт Чонгука в спину, а за собой несёт подозрительно розовые живые лепестки вишни. Чонгуку уже всякое мерещится, нет тут никаких лепестков! Он, хрипя от ужаса, зажмуривает глаза, игнорирует то, как много листочков сакуры вьётся вокруг него, словно они чего-то ждут. Он не видит стоящего за спиной прекрасного создания. Его девять серебристых хвостов переливаются в льющемся с неба лунном свете. Когда хочет раскрыть глаза, то на лицо опускаются мягкие, но до ужаса холодные ладони. В кажущихся чистым серебром волосах кицунэ путаются лепестки сакуры, взявшиеся из загробного мира, из чистилища, откуда он пришёл за своей платой, за искуплением.        — Ничего не бойся, — проговаривает лис, а Чонгук дрожит.        Он уже не чувствует страха, уже нет боли. Розовые ошмётки душистых цветов путаются в его одеждах, падают на смоляные волосы, касаются лезвия и тают в воздухе. Чонгук, замахнувшись, направляет лезвие к себе, даже сперва не понимает, как кончик так легко входит в мясо, словно в масло. Из его горла доносится тихий вскрик, почти не различимый в стоне деревьев позади, которые покачивает всё набирающий силу ветер. Чонгук, ощущая, как боль заполоняет его тело целиком, концентрируется на ладонях, прикрывающих ему веки. Ещё немного. И они смогут соединиться, пусть в аду, сгорая за свои грехи, но Чонгук будет там, где есть Чимин.        Он дёргает лезвие вверх, рассекая живот и внутренности, хрипит, позволяя алой обжигающей крови струиться быстро по подбородку, стекать по шее и пачкать белоснежный ворот нижнего одеяния. А после лис позади него растворяется в воздухе, смешивается с лепестками вишни, исчезая. Чон же, подталкиваемый его потоками, срывается с края обрыва в момент, когда его сердце прекращает биться.

***

       Агатовые хвосты мечутся из стороны в сторону, когда ногицунэ приближается. Он ждал этого момента. Чувствовал, как проклятье настигает оммёдзи в этом воплощении, потому приблизился, рискуя шкурой. Знал и ждал так сильно, что даже сейчас от напряжения сводит челюсть, когда смотрит с яростью на бездыханное тело. Он заслужил, должен был такое свершить, потому что иначе никак не получится, учитывая то, какой силой обладают шесть пожертвованных хвостов его братьев. И теперь воочию может убедиться — кара настигла оммёдзи в первый раз, в первый из множества, на которые обрекли его своими действиями кицунэ.        Обходит лежащего без движения Чонгука, чьи гляза невидяще уставлены в тёмное осеннее небо без единой звезды, их свет не заслуживает видеть охотник. Он исполнил предречение, он нашёл единственную возможную любовь, такую же сильную, какую испытывали лисы к своему брату и другу, а после так жестоко её лишился.        Чонгук не дышит, его кровь впитывается в сухую потрескавшуюся и холодную землю, пока ногицунэ приближается к нему. Подцепляет пальцами медальон, который Чонгуку подарил в качестве благодарности правитель, когда восстания и недовольства удалось подавить. Оммёдзи собирали их хвосты, вешали презренно на стену, чтобы любоваться плодами своих трудов, Юнги тоже будет коллекционировать трофеи. Он заберёт что-то у каждого воплощения оммёдзи, чтобы вспоминать о том, как сладок был миг свершения проклятья.        Срывает медальон, разрывая тонкую золотую цепочку, вертит в когтистых пальцах, а после прижимает чёрные уши к голове, прежде чем, бросив последний ненавидящий, но при этом удовлетворённый взгляд на погибшего от своей же руки мужчину, тихо уходит. В последний раз вмахнув хвостами, скрывается в темноте холодного влажного от осенней погоды леса.