Noroi

      Чимин даже вскрикнуть не может от боли. Кунай пронзает мягкую плоть его плеча, а перед глазами проносятся предыдущие жизни. Неужели даже эта закончится так же, как и все те, что он успел вспомнить? Неужели проклятье ничто неспособно остановить, и Чонгук снова его погубит, запуская порочный круг заново? Намджун остервенело пытается пробиться через купол ритуала, который проводит охотник, губы Чона безустанно движутся, а глаза по-прежнему остаются подёрнуты пеленой безумия и безсознательности.        Тэхён слабо вскрикивает от боли, когда на его обожжённую кожу обрушивается удар Татсуи, а Чимин жалобно скулит, видя страдания белоснежного лиса.        — Тэхён, — слабо вскрикивает Пак, видя, что Татсу жестоко склоняется над сжавшимся в комочек кицунэ, готовясь оборвать его жизнь.        Чернильный вихрь врывается в развороченный дверной проём, ногицунэ ожесточённо рычит, тоже собираясь попытаться прорваться к Чимину, но тот отрицательно и отчаянно вертит головой, с мольбой глядя на Юнги. Он одними губами произносит «Тэхён», и внимание Мина обращается в сторону ослабшего лиса. Юнги не медлит, бросается к Тэ, но оборачивается на Чимина, отвлекается, переживая. Пак же в это время продолжает удерживать рукоять куная и кисть оммёдзи, не позволяя вынуть клинок из его плоти, чтобы добить.        — Чонгук, — зовёт, чувствуя подступающие слёзы, он. Не может поверить, что любимый человек не слышит мольбы и просьбы.        Верит, что глубоко внутри есть они оба: оммёдзи и Чон, что они не желают смерти кицунэ. Но глаза — карие, прежде тёплые и заинтересованные — не двигаются, Чонгук даже не моргает.        — Чимин! — кричит сенсей, всё ещё бесплотно пытаясь пробиться к нему через чары. — Я нашёл возможный способ!        Чон вгоняет клинок глубже, вынуждая его проскулить от боли. Алая тёплая кровь пропитывает ткань одежды, боль растекается волнами по телу, и у Чимина едва получается соображать и переваривать слова сенсея.        — Чонгук искупляет свою вину, делает это неосознанно, — на выдохе произносит кицунэ, упираясь сжатыми в кулаки руками в купол магии охотника. — Он устал и хочет… прощения.        Чимин плачет от боли и несчастья, он хочет, чтобы замкнутый круг разорвался, чтобы проклятье прекратило своё действие. Его душа, кажется, не выдержит нового перерождения, как и свет внутри Чонгука, если после извращения Татсуи там ещё что-то осталось.        — Ты должен простить его за самую первую смерть, — надрывно кричит лис, тарабаня кулаками по куполу и едва ли не плача. Рядом с ним возникает испуганный Джин. — Ты должен его простить, мой принц!        Где-то на фоне слышится глухой стук упавшего тела: Юнги жестоко отбрасывает Татсу от раненого снежного лиса, чьи прекрасные белые волосы и хвосты уже обуглились и почернели, а сам Тэ находится в бессознательном состоянии. Юнги падает на колени и подхватывает Тэхёна на руки, принимаясь выводить символы в воздухе руками. Они должны помочь Тэ, тот слишком сильно пострадал, защищая Пака.        Чимин же понимает, что Намджун в большей степени обращается сейчас не к нему, а к Девятихвостому. Тот притихше сидит в душе, даже не шевелится. И тогда Чимин мысленно взмаливается. Он просит Девятихвостого пойти навстречу, разорвать наконец этот замкнутый круг, позволяя их душам очиститься и успокоиться. Конечно, Пак осознаёт: непросто простить охотника, так ужасно и жестоко убившего тебя в первый раз, а затем множество жизней на протяжении многих столетий продолжал это делать, несмотря на то, что влюблялся. Но сам Чимин ощущает помимо горькой злости и ненависти усталость кицунэ. То, что тот действительно хочет упокоения, хочет избавиться от душащего проклятья и отпустить весь ужас, происходящий между ними.        Он плачет, а Чонгук продолжает шептать. И тогда Чимин отпускает клинок куная, позволяя оммёдзи вонзить сталь глубже. Стискивает зубы, чтобы не закричать, слёзы всё же срываются с длинных ресниц, когда он тянет окровавленные ладони к лицу Чонгука, не прекращая мысленно взывать к ёкаю внутри себя. Но тот молчит.        — Я… — голос срывается на какой-то потусторонний полушёпот, и горло сковывает, будто Девятихвостый сопротивляется, однако после речь льётся сама собой, словно лис внутри с ним всё же соглашается: — Я прощаю тебя, Чон Чонгук.        Оммёдзи замирает, слепо глядя прямо в лицо Чимина, но при этом ничего не видя.        — Я прощаю тебя за ту боль, что ты причинил, загоняя в силки. Я прощаю тебе свою смерть. Ты достаточно выстрадал, ты искупил свой грех и ужас, причинённый мне. Ты заработал искупление кровью и слезами. И очистил свою душу.        Чимин замолкает, его лицо бледнеет всё сильнее. Чонгук вздрагивает, его кожа на лбу идёт рябью, и тогда Девятихвостый подсказывает: печать. Чимин протягивает дрожащие пальцы и с усилием сдирает печать с кожи охотника. Пелена с глаз Чона пропадает, дыхание становится сорванным, а взгляд… Пак уже видел взгляд оммёдзи, но сейчас тот чудится затравленным.        — Ты… правда прощаешь меня? — надорванно и хрипло спрашивает он, пока кунай со звоном падает рядом с ними. И тогда отвечает именно лис, а не Чимин:        — Я прощаю тебя, Чонгук, — шепчет он, а охотник отчаянно вздрагивает.        И становится видна вся степень усталости, весь ужас, проявившийся от пережитого.        — Прости меня, — выдыхает Чонгук. — Прости меня…        И целует его. Чимин буквально ощущает, как что-то внутри них обоих надламывается. Как рвётся тонкая, но такая крепкая, прошедшая сквозь столетия нитка проклятья. Чимин со всей искренностью отпускает вину Чонгука. Они ведь и правда достаточно выстрадали за столько лет, они оба достаточно преодолели. Хватит крови, хватит ненависти, хватит убийств. Они с Чоном заслужили покой. И пусть он был виновен в его гибели, просто… хватит. Охотник вжимается в губы кицунэ, с ужасом, остранившись, глядит на кровавую и пульсирующую рану в плече, а после судорожно стискивает зубы.        Но Пак только прижимает его к себе. И ощущает, как нечто мгновенно меняется, словно оммёдзи уступает место кому-то другому, кому-то, чьи прикосновения становятся для Пака в ту же секунду узнаваемыми.        — Чимин… — шепчет Гук, его ресницы слипаются от слёз. — Я…        — Тише, — просит его Чимин, прижимая к себе и чувствуя, как силы из-за раны его начинают покидать. Зажмуривается, едва расслышав сирены снаружи. Это… кажется, ещё не конец их истории.

***

       Их отвозят в приёмный покой ближайшей больницы, Чимин ослаб и отдыхает после того, как его плечо зашили на операционном столе. Ничего серьёзного кунай не повредил, однако возникли определённые проблемы, когда в квартиру врывалась полиция. Намджуну, Джину и Хосоку на руках с Тэ пришлось поспешно покидать квартиру, а вот Юнги остался с ними, чтобы помочь. Чимин помнит, что Мин протёр вдруг кунай и вложил его в руку бессознательного Татсуи ничего при этом не объясняя Чимину. А вот подоспевшим офицерам заявил, что брат Пака сошёл с ума и напал на них, устроив при этом разворот в квартире его родителей. Конечно, ему помогла в этом магия.        — Вы подтверждаете, что ваш сводный брат напал на вас и ваших одноклассников? — испытывающе спрашивает полицейский, пока перебинтованный Пак лежит на койке, а Чонгук, во взгляде которого нечто изменилось, держит его за здоровую ладонь. Они переглядываются.        — Подтверждаю, — хрипло произносит он, снова переводя взгляд на мужчину в форме. — Татсу… Татсу узнал, что я гей, — рискует всем Пак, шёпотом признаётся. — И…        — Ваш сводный брат утверждает, что вы «демон, девятихвостый ёкай. А все его дружки тоже демоны, которых нужно истребить. Что о его подстилке, так тот — предатель и отродье, мешающий славному клану вернуть своё могущество», — заканчивает цитировать офицер и снова пристально глядит на Чимина.        Слёзы выступают из глаз непроизвольно, Чимин всхлипывает, а Чонгук потирает его плечо, чем зарабатывает осуждающий взгляд полицейского.        — Ваши родители уже в фойе больницы, — вздыхает устало мужчина. Он поднимается на ноги и следом за ним встаёт психолог, который был нужен при допросе несовершеннолетнего, пусть душе Чимина и уже больше многих тысяч лет — для закона он семнадцатилетний мальчишка.        — Что с ним будет? — тихо-тихо спрашивает Пак.        Полицейский утомлённо оглядывает его с головы до пят, а после отвечает:        — Судя по всему, ваш брат психически нездоров, — Чимин вздрагивает, — а ваше откровение по поводу… предпочтений выбило его из колеи. Будет проходить судебная экспертиза на вменяемость. И, я предполагаю, ваш брат отправится на лечение. За попытку убить вас и ваших друзей.        Чимин горестно поджимает губы и опускает взгляд, кивнув. Старшие же покидают палату, оставляя их наедине. Татсу всё это время его ненавидел, но хорошо притворялся. Больно знать, что человек, которого ты считал много лет своей семьёй, на которого ровнялся, которого любишь, так ужасно с тобой поступает. Татсуя был готов убить его руками Чонгука, затмить тому рассудок печатями, уничтожить кицунэ и всё ради чего?        Чон неуверенно и виновато глядит на Чимина, и когда тот оборачивается, то первым делом прислушивается к своим ощущением. Единственным страхом несколько часов назад, кроме того, что он может умереть, было: а вдруг с исчезновением проклятья их чувства тоже иссякнут? И выйдет так, что всё это время они были ненастоящими? От этого больно колет под рёбрами в районе сердца. Однако, глядя на своего парня и ощущая его тёплые пальцы на своих, Чимин отчётливо ощущает: нет. Ничего не исчезло, ничего не потухло, он всё так же хочет обнимать и целовать Чонгука, он всё ещё любит его. Но вот что испытывает оммёдзи?        — Я… — заикается, всё ещё отходя от шока, Чон. — Я всё видел и слышал, но словно из-под воды, — продолжает он. — Я видел всё то, что нам пришлось пережить, я всё знаю. Про то, что убил тебя много лет назад, кем я был и что делал из перерождения в перерождение.        Чонгук сглатывает и отводит взгляд, не в силах смотреть на Пака.        — Это в прошлом, — тихо отвечает Чимин. — Это в прошлом, Гук. Я… я простил тебя. И его тоже простил.        Чонгук кивает неуверенно.        — Он никуда не исчез. Внутри меня, я чувствую его присутствие, словно охотник спит, но в любой миг может проснуться, — откровенничает Чон, не поднимая головы.        — Теперь всё закончилось, — крепко сжимает его пальцы Чимин, судорожно втягивая воздух через нос. — Мы больше… не умрём. Проклятья нет.        Чонгук робко кивает и вжимается в здоровое плечо Пака лбом.        — Я люблю тебя, — шепчет Чимин. — По-настоящему. Без всяких проклятий. Эти чувства настоящие, они мои. И я знаю, что люблю тебя, а не магию, не твои прошлые воплощения. Я хочу быть с тобой навсегда, пока наш путь не окончится и не придётся идти дальше. Если ты… если ты сможешь полюбить меня… таким… — намекает на лисью ипостась Пак, — то я…        — Я тоже люблю тебя, — отвечает, подняв голову, Чон. — Ничего не изменилось, мои чувства не пропали. Моя душа — только моя. И мои чувства настоящие, я хочу подарить их тебе, прожить с тобой целую жизнь. Я хочу, чтобы мы поставили пьесу, чтобы ты познакомился с моей мамой и слетал со мной в Корею. Я хочу переехать в государство, где нам не нужно будет скрываться, а после дожить до самой старости. Чтобы ты смотрел, как я становлюсь известным актёром, а я поддерживал тебя в любом твоём начинании, в твоём желании стать врачом.        Чонгук смущённо смолкает, а Пак только тянет его лицо к себе, схватив здоровой рукой за грудки, и целует. Вкладывает в этот поцелуй всё, что чувствует. Он знает — так всё и будет. Теперь у них впереди есть целая жизнь, одна! Только одна жизнь на двоих, без проклятий, без несчастья и неблаговременной смерти. И они проживут её хорошо. Губы сталкиваются с губами, Чон зарывается пальцами во взмокшие и грязные волосы Чимина и робко улыбается в поцелуй.

***

       Намджун приходит к нему через несколько дней. Родители всё ещё в шоке и ужасе от того, что один их сын пытался убить другого, Чимину безумно стыдно перед ними за то, что всё остаётся ложью, но уже некуда было отступать, когда им сначала всё рассказал полицейский, а затем и сам Чимин. Он не так представлял себе момент признания в ориентации и знакомства с Чонгуком. Не так, но выбора иного не было. И теперь папа и мама думают, что Татсуя — психопат, решивший прирезать их младшего из-за влечения к парням. Папа был и остаётся просто напросто убитым этим фактом. Он приходит к нему в больницу, но Пак видит, что ему очень тяжело. И не знает, как сложится их дальнейшая жизнь, что будет с семьёй, сохранится ли она после.        Джун сидит возле койки и спокойно смотрит на восстанавливающегося Чимина, сокрыв свой лисий облик. Юнги с ним не пришёл, а Хоби и Джин только вчера заглядывали.        — Как Тэхён? — тихо спрашивает он, правда переживая о друге, готовом защищать его даже ценой своей жизни.        — Мы всё ещё его восстанавливаем, Юнги прикладывает все имеющиеся силы в Иссекай, чтобы вылечить его, — тяжело вздыхает Джун, глядя Чимину в район ключиц. — Печати оставляют особые и тяжелые раны на нас. Это… трудно, но Тэ сможет прийти в норму.        Чимин поджимает губы и понимающе кивает. Чонгук пока находится в школе, и его родители на взводе из-за произошедшего.        Они оба молчат, не зная, что сказать.        — Я понял, почему проклятье мутировало, — вздыхает Намджун снова. — Чонгук спас тебя в этой жизни. А в прошлой он не хотел твоей гибели вообще. Его душа раскаялась, испытания подкосили охотника и он нашёл путь искупления. Он думал, что любовь и спасение смогут изменить ситуацию, подсознательно хотел исправить всё, потому в нынешнем воплощении исполнил свой замысел и спас тебя. Это заставило наше проклятье мутировать, ведь в душе оммёдзи больше не было к тебе ненависти.        Чимин внимательно слушает сенсея.        — И тогда проклятье нашло другого охотника, — тихо произносит лис. — Последнего из потомков Якихора. Мы обнаружили в его комнате дневники первого, настоящего Чонгука. Он… помешался на ёкаях, на охоте и видел тебя в лисьем обличие. Это он накладывал печати, он выкрал Чонгука. А когда подслушал о проклятье, решил, что сможет истребить лисов во имя Якихора. Чонгук многое поведал мне, его память о днях, когда в теле преобладала личность оммёдзи, сохранилась. Он помнит всё, что рассказал ему тогда Татсуя.        Чимин всё ещё не может думать и говорить об этом без боли в грудной клетке.        — Проклятье воздействовало на твоего брата. Мутировавшее, оно почти свело его с ума, и он…        — Сделал всё это, — кивает удручённо и разбито Пак. — Но… теперь всё будет в порядке? — с надеждой спрашивает Чимин.        Намджун смотрит на него настороженно.        — Проклятья больше нет. Наши хвосты вернулись, — шепчет он и на секунду приопускает завесу, показывая полный комплект пушистых бурых хвостов. Всё возвращается на круги своя, а это значит…        — Что с нами будет? — испуганно спрашивает Пак. — Мы умрём?        — Технически девятихвостый и оммёдзи уже давно мертвы. А вы… просто их двойники. Вы можете дожить свою жизнь смертных в покое, — сдержанно, словно сопротивляясь, проговаривает сенсей. — Но, если захочешь, я верну тебя домой.        Чимин поджимает губы, а Девятихвостый молчит, дав ему право выбирать развилку в своей жизни самостоятельно.        — Я… я не хочу возвращаться пока, — отвечает Пак. — Я хочу быть обычным человеком, прожить свою жизнь. Я хочу выпуститься из школы, хочу поступить в медицинский. Встречаться с Чонгуком и испытать всё то, что мне приготовила в дальнейшем судьба. Я хочу покоя перед возвращением, обычного счастья. Для себя и для него.        — Вы заслужили, — скованно, словно не хочет произносить эти слова, проговаривает Намджун.        — Но у меня есть условия, — поднимает на него взгляд Пак. — Это будет вашей карой.        Джун напрягается и сжимает челюсть, тут же выпрямляя спину.        — Вы не приблизитесь к нам после выпуска, — чеканит Чимин. — Вы уйдёте. И оставите нас самих, чтобы мы спокойно прожили уготованные нам годы. Вы уйдёте и не дадите даже знать о себе. В качестве наказания и назидания я хочу, чтобы вы не могли быть со мной ещё много лет до самой смерти, искали покаяния и искупления своей вины.        Намджун поджимает добела губы, но кивает. Как и все кицунэ, он понимает: грех и боль, которую они принесли Чимину, мало чем получится искупить. И даже так принц даёт им шанс. Понурив голову, Намджун ещё раз согласно кивает.        — Тогда до следующей жизни? — дрожащим голосом спрашивает сенсей.        — И не приходите прощаться. Я сам решу, когда захочу снова вас увидеть. После выпуска мы расстанемся, — кивает Пак.        Но всё равно позволяет Намджуну его обнять. Это — его решение, и отступать Пак не намерен. Намджун всё понимает, он уверен, остальные тоже примут. Даже Юнги. Да, сначала поорёт и побесится, может, попробует Чимина переубедить, но у него ничего не выйдет. И всё равно, понимая масштабы поступка, который они совершили, не сможет отказаться от искупления.        Они расцепляют руки, и Джун улыбается Чимину, сидящему на больничной постели, прежде чем покинуть палату.

***

Сан-Франциско, 20хх год.

       Он кряхтит, поднимаясь со старенького дивана, который зачем-то купил, хотя он до сих пор кажется жутко неудобным. Просто Чонгук его очень хотел, а это — единственное, что осталось от него, помимо фотографий и видео, накопленных за годы жизни. Сморщенные старостью и прожитыми годами небольшие пальцы вцепляются в кожаный переплёт фотоальбома. Его сегодня потянуло понастальгировать. Быть может, из-за того, что приближается день рождения — восьмидесятый по счёту (по крайней мере в этой жизни), быть может, из-за годовщины смерти любимого мужчины. Он без Чонгука уже второй год, и рану эту ничто и никогда не залечит. Чимин не сможет прекратить грустить и скучать по нему, изредка вот так доставая фотографии, чтобы всё вспомнить, всё то прекрасное и ужасное, что было с ними за эти декады.        Тянет уже начинающие желтеть листы альбома, перелистывает, рассматривая. Последняя фотография, где есть его друзья, групповой снимок на сцене родной школы после постановки пьесы «Самубийство влюблённых в Сонэдзаки», когда они семеро держатся за руки, готовые поклониться не очень обширной и не очень заинтересованной группе школьников и учителей, пришедших на дебютную постановку Чонгука. Он светится, словно начищенная монетка, горделиво держит спину прямо. Чимин помнит его таким: с большими оленьими глазами почти бордового цвета — ничего не искоренило даже за годы иногда тяжелеющий взрослый не по годам взгляд промелькивающего оммёдзи, волнистые отросшие волосы и кроличью любимую улыбку. Чимин трогательно рассматривает их снимок, поглаживает края морщинистыми пальцами.        Да уж, позволил себе состариться, отказавшись от магии лисов, а теперь она давно иссякла в его дряхлом теле, когда Девятихвостый снова ушёл в спячку, дожидаясь, пока Чимин проживёт желанную им жизнь. Пак обращает внимание на фотографию с выпускного. Они с Чонгуком вдвоём, держат полученные дипломы в руках, вскидывая их повыше, чтобы все вокруг знали, что у них получилось окончить старшую школу. Это был последний год, когда родители Пака были вместе. После Лиен и он покинули Японию, снова перебравшись в родную, но позабытую страну. Следом за Чонгуком, возвращающимся домой.        Первое проведённое с семьей Чон рождество, красиво накрытый стол, ёлка у камина. Смущённая Лиен прикрывает рот рукой, пока отец Гука рассказывает ей похабные шутки, а мама лупит по плечу. И они с Гуком, направляющие фотоаппарат так, чтобы захватить в кадр всё и сразу. И в итоге от них остаются только улыбчивые глаза, родители, кусок наряженной ёлки и уголок пышущего жаром камина.        Фото с поступления Чонгука. Он — будущий актёр, как и мечтал. Светится, словно маяк, улыбается во все тридцать два, обхватив при этом такого же улыбающегося Чимина за плечи. Чимин помнит их праздничный вечер, потому что это было прекрасно. Они много смеялись, много пили вина и много любили друг друга, потому что их мечты начали сбываться. Чимин был парнем самого прекрасного мужчины, будущей звезды Кореи, и всё было замечательно.        Иногда, правда, он просыпался от кошмаров, но те, хвала Ками, больше не повторяли его прошлые жизни. Лишь кунай, обожённый Тэхён и злой, ненавидящий взгляд Татсу. Он так и не смог его простить или попробовать узнать, как там бывший сводный брат. Это оказалось неподъёмной ношей для Пака.        Вручение диплома Чимина. На фото он уставший, измотанный, но улыбающийся и счастливый. Он окончил медицинский университет, его мечта сбылась, и Пак стал кардиохирургом, чтобы своими руками спасать людей.        Фотографий — великое множество, они снимали почти каждый свой шаг, словно боялись упустить и потерять счастливое мгновение. Покупка квартиры в Сеуле, день рождения мамы, их рыжий кот лакает из мисочки молоко. Первое выступление Чонгука на большой сцене, а после — пьяные песни в гримёрке, когда они отмечали с труппой. Чимин, держащий дипломы и награды. Их жизнь сложилась так, как хотелось, оба ни в чём не нуждались, словно судьба оказалась к ним двоим благосклонна за всё то, что пришлось прежде вынести.        Переезд в Америку и официальное заключение брака, кольца на их пальцах, большой и красивый дом, всё — как они хотели. Семья, работа, посиделки с друзьми. Сороковой юбилей — один на двоих, потому что они неразделимы и неразлучны. Первые седые волосы. На фото — целая жизнь, и слёзы сами наворачиваются на глаза. Чимин очень скучает. И пока даже не знает, что его ждёт дальше, ждёт ли его там душа Чонгука, хочет ли она провести с ним целую вечность.        «Мой лисёнок», — так Чон звал его из года в год, не боясь сущности, глубоко спящей внутри, но изредка взгляд Гука застывал и становился таким древним и уставшим, что грудь защемляло болью.        Много было воспоминаний, как хороших, так и грустных. Они прожили обычную человеческую жизнь, насыщенную заботами, тяжбами, радостью и весельем. Они прожили её, а это — самое главное. И никакое проклятье не беспокоило их обоих. Никакое, кроме времени. Смертным отведён определённый срок, отказавшись от силы и дав себе обещание прожить столько, сколько сумеет и дано, Чимин начал стареть. Девятихвостый спал, дав ему возможность насладиться годами обыкновенности.        Время оказалось главным их проклятьем. Это оба осознали, когда волос впервые коснулась седина. Время — единственное, что у них было в ограниченном количестве. Чонгук покинул его два года назад, оставил добредать их путь в одиночку, наполняя сожалением о том, что в прошлых жизнях у них не было несчастных годов, чтобы всё понять. Чимин болезненно поджимает губы и откладывает старый фотоальбом. Он устал и хочет спать. Чувствует — время скоро закончится и у него.        Поднимается с неудобного дивана, выбранного любимым человеком, из-за которого они даже ругались. А теперь эта куча дерева и обивки стала любимой вещью в доме. Она словно всё ещё хранила тепло и запах Гука, всё ещё немного диван остался промятым в месте, где он любил сидеть с чашкой чая по вечерам.        Они прожили хорошую жизнь. И пусть печаль всё ещё гложет душу, а скучает Чимин так сильно, что болит сердце, счастье от дарованного им времени никуда не уходит.        Поднимается на второй этаж, шаркая тапочками — ходить к восьмидесяти стало безумно тяжело. Дыхание сбивается, и Чимин жалеет, что снова не задремал на диване, но после него, чёрт, ломит всё тело, словно его били. Проходит в пустую спальню, в их спальню, где всё ещё спустя два года лежат в шкафу рубашки и кофты любимого человека, в рамках стоят фото, а на его стороне постели — пустота. Чимин, вздохнув, откидывает покрывало и укладывается. Едва может нормализовать дыхание после прогулки по лестнице. На колени тут же заскакивает кот. Рыжий, но уже не тот, которого они заводили при переезде — тот питомец давно оставил их. А Вишенка ещё молод. Чимин чешет кота между ушек и снова пытается дышать нормально. Но сердце так сильно тарабанит в груди, даже больно.        Нужно поспать. Чимин устал. Хочется сомкнуть глаза, быть может, Чонгук этой ночью навестит его во сне?.. Пак прокашливается и смеживает устало веки. Мурчание кота убаюкивает, а в голове вертятся по-прежнему роем мысли. Что будет после смерти? Где сейчас блуждает душа его охотника? Нашла ли она свой долгожданный покой? Чимин в очередной раз вздыхает, а Вишенка сильнее мурчит, ощущая лёгкие поглаживания морщинистых пальцев. Чимин же ощущает, как сон притягивает его всё сильнее.        Исчезают мысли, исчезают звуки, не слышно даже мурчания кота. Пак засыпает, темнота затягивает его в тёплые объятия безсознательности в приятной мягкой постели с кучей подушек, в комнате, где в шкафу рядом с его вещами всё ещё, до самого конца, лежат чужие рубашки и кофты. А ещё вязаные носки. Вниз по лестнице — кухня, хранящая бокалы для вина и красивые винтажные тарелки. И никаких люстр. Там они проводили вечера наедине друг с другом и с миром, ели вкусную еду и смеялись. Плакали. Уставали. Мечтали.        Гостиная с неудобным, промятым диваном, подлокотники подло исцарапаны котом, хотя в углу стоит когтеточка. На диване оставленный Чимином, насквозь пропитанный воспоминаниями фотоальбом, но он не хранит всего, что им пришлось пережить. На полках — история Японии, в книге нет рассказа о двух мужчинах, один из которых предал другого. На стене — традиционная катана, но не та, которой сражался сын генерала. В доме нет ни одного произведения, написанного Оноиткавой, они даже не брали их никогда в руки. Только плафоны и модные лампы — в этом доме в жизнь не висело люстры и не было хрусталя. Но Чонгук часто носил цветастую рубашку, сшитую на манер восьмидесятых-девяностых, потому что она очень нравилась Чимину.        Среди уюта, напитанных годами стен темнота укутывает Пак Чимина в своё беззвёздное полотно. Кот поднимает голову ровно в тот момент, когда он глубоко вздыхает в последний раз. Он с пониманием, с грустью смотрит на хозяина, а после, печально мяукнув, укладывает голову обратно и грустно трётся о застывшие пальцы в последний раз.        А после комнатку на втором этаже озаряет чистый звёздный свет, ослепляя животное на краткие мгновения, и то не успевает разглядеть девять серебристых хвостов.

***

       Странно. Спину не ломит после пробуждения, вокруг — запахи полевой травы, а дышать так легко-легко. Чимин встряхивает всем телом, потягивается, а после резво для своих восьмидесяти садится. Он… в траве. Пак моргает, оглядывается, приподнимает руки — они с молодой упругой кожей, чуть заострёнными ногтями, словно кончики обмакнули в кровь. Ушки шевелятся на голове, а мех обилия серебристых хвостов переливается в жарком жёлтом солнце. На Чимине — красивая юката, вышитая ликорисами, чистая и белая, жаль такую пачкать о сочную траву. Он сразу понимает, что случилось, он так давно ждал и жаждал возвращения домой. Пусть и дал себе и своим воплощениям шанс насладиться тем, что они заслужили. Кицунэ, продолжая разминаться, вертит хвостами из стороны в сторону, а после замечает нечто белое, мельтешащее в траве. И усмехается.        — Выходите, негодники, — растягивает Пак пухлые губы. Как же тяжело ощущать молодость после того, как ты был дряхлым стариком. — Ваше наказание окончено.        Тэхён кучей белого меха выпрыгивает из травы и тут же сгребает в объятия. Всегда очень эмоциональный снежный лис всхлипывает и вжимается в шею принца мокрым носом, продолжая плакать.        — Долгую же ты жизнь прожил, — тихо проговаривает Хосок, держа руки сцепленными за спиной. — Но мы рады. Что ты её прожил и что ты вернулся домой, брат.        — Где остальные? — моргает кицунэ, обнимая и второго лиса.        — Юнги уехал с твоим отцом по делам, Джун и Джин обучают молодняк. Все жутко будут рады тебя видеть, — шмыгает носом Тэхён.        Его белые волосы не такие длинные, какими были, когда девятихвостый погиб, но друг по-прежнему очаровательный, даже несмотря на то, как судьба вынудила их измениться. Его вдруг отвлекает порыв ветра с неба, и Пак резко оборачивается. Чёрные перья витают в воздухе, ветер вынуждает зажмуриться, а Тэ вдруг сочно ругается.        — Чёртовы тэнгу! — ворчит лис, уже обнажая когти. — Снова вздумали вторгнуться в наши земли!        Но Чимин вдруг нечто ощущает. Нечто знакомое. Он уже столько веков знает это ощущение. Ощущение встречи после долгой разлуки. Знакомая улыбка с чуть выступающими передними зубами, почти чёрные глаза, с первого взгляда кажущиеся невинными, на деле — наполненные лукавством. Любимые черты, вызывающие необъятую тоску в груди. Чонгук. Такой, каким он был в молодости, за исключением нацепленной яркой красной маски на макушке с большим выступающим носом и чёрных, словно смола крыльев за спиной. Серебристые хвосты в нетерпении подрагивают, пока тэнгу приземляется на примятую траву и встряхивает маховыми перьями.        Чимин шагает к нему без промедления. Он знает, что охотник давно слился со своими воплощениями и душами, создав того Чонгука, которого он любил без памяти больше пятидесяти лет. Пак влетает в когтистые, но опаляющие объятия, сразу же отдаёт Чону кусачий, истосковавшийся поцелуй, крепко впиваясь пальцами в плечи, тает, рассыпается алмазной крошкой в его руках и улыбается в губы.        — Ты заставил меня ждать, лисёнок, — шепчет грудным голосом Чонгук, его перья нетерпеливо дрожат, пока он прижимает кицунэ к себе.        — И надо было переродиться тебе в противного тэнгу, — смешливо морщит нос Пак, — в главного врага лисиц в потустороннем.        Чонгук заливисто хохочет, пока Тэхён позади деланно недовольно закатывает глаза.        — Мы сломали чёртово проклятье, — улыбается Чон, отказываясь отпускать Чимина, — мы справились с ним, мучившим нас сотни лет. Это — пустяки. Найдём решение.        Чимин счастливо улыбается и, сжимая Чонгука покрепче в объятиях, кивает, чтобы тут же вжаться носом в его висок, вдохнуть запах ветра и высоты с волос любимого.        — У нас впереди целая вечность.

Конец.