Миссия на Коррибан

Энакин стоит по колено в ледяной воде. Вокруг — одна темнота, и где-то там, далеко, наверняка есть стены пещеры, но их не видно. Ничего не видно. Он почти не чувствует ног. …И он знает, точно знает, что на самом деле находится на Коррибане. Во вполне сухой и относительно теплой гробнице древнего ситха. Куда рванул его собрат по обучению. Имени которого он не помнит, потому что он сейчас вообще не помнит имен — и свое-то едва-едва. Вот раздражение на со-падаванов помнит отлично. И на мастеров, которые не нашли ничего лучше, чем падаванов приволочь на Коррибан. Где-то там в очередной гробнице ищет кого-то его мастер. Имени которого он тоже не помнит. И кого они приперлись искать — не помнит. А вот собственное изумление от гениальности визита на Коррибан помнит, да. Но он всего лишь падаван, что он понимает вообще… И он сейчас злится прямо в ловушке ситхского храма, что очень много говорит о его умственных способностях, угу. «В тебе слишком много гордыни», — говорили ему все (имен и лиц которых он не помнит). Наверное, они правы. Ну ладно, думает Энакин, и идет вперед. В темноту, по ледяной воде. Не стоять же. Вода, конечно, иллюзорна, но замерзнуть в этой иллюзии можно вполне, он прекрасно знает, как это делается. Осталось понять, как из нее вылезти. …Самое плохое, что он не помнит, в гробницу кого именно они так глупо влетели, а от этого зависит примерно все. Он закрывает глаза, и пытается вернуться в ощущение тела. Где-то там оно стоит посреди коридора. Или сидит. А вокруг в Силе пылают глифы, и хорошо бы их хотя бы ощутить. И потом понять, что с ними делать… Холод иллюзорной воды неиллюзорно мешает, Энакин сосредотачивается — да, он умеет, представьте себе, мастер, — отстраняется от навязанных ощущений и находит Силу. Сила есть всегда, даже когда кажется, что ее нет. «Кажется» — это иллюзии мозга, любое восприятие — иллюзия, Сила же — тождественна сама себе, вечна и пребывает всегда. Чтобы это понять, ему пришлось полежать в лазарете под блокаторами, но зато теперь блокаторы на него не действуют вообще. Правда, он об этом никому так и не рассказал. Сначала хотел проверить — правда ли он сможет повторить, правда ли не действуют, а потом как-то… …Ты еще знаешь слишком мало, Энакин, чтобы даже задавать такие вопросы!.. В общем — как-то не сложилось. …В Силе вся ледяная вода и вся бесконечность зала занимают кусок коридора десять на два метра, свернутый узлом, зацикленный сам на себя. И питает его — активировавший ловушку и лежащий прямо по его центру падаван, имени которого Энакин не помнит. Помнит, что они не дружили. Добраться до падавана нельзя, пройти к нему нельзя, обойти ловушку нельзя — потому что стены и потолок тоже ее часть, — и выйти из нее — тоже нельзя. Схлопнется она, когда падаван умрет, но попавшие в нее умрут раньше, потому что будут ходить по ней вечно, просто бродя по кругу, и никогда до падавана так и не дойдут. Изящно, думает Энакин. Но он знает, как ее вскрыть. Потому что он понимает вязь глифов на стенах, полу и потолке — которые всего лишь опора для вязи Силы, он понимает, как ловушка устроена, и там есть уязвимость — завязанная, как ни смешно, на скрутку пространства. Лево — это право, верх — это низ, маленький кусок коридора — великая бесконечность, повтор самой себя. Разве у нее есть центр? Конечно, у нее нет центра. Разве физическая реальность важнее реальности Силы? Конечно же, нет — это же смысл ловушки, ее основа. …Ну а раз так, то все просто. Он садится на пол — в ледяную воду — и говорит, и голос его рисует сияющие глифы в темноте, потому что он говорит в Силу и Силой (если представить, что Сила — это волна, то ничего сложного). «Я — падаван в ловушке, я — центр, я — источник». И это все — правда, или становится правдой немедленно. Падаван в уже не центре ловушки шевелится и стонет. Это неважно. Ну а вот теперь самое… неочевидное. Ловушка давит на него, он ложится на спину на пол — так проще. В темноте иллюзии он — на холме, окруженном ледяной водой. Но это все иллюзия, и это все — правда, и он вспоминает другую правду, свое последнее ранение, и то, другое, до этого, и до этого, и до этого… И раны расходятся вновь, трещат ребра, пропарывают легкое, кровь вытекает из разорванной переломом руки вены, ему нечем дышать, потому что грудная клетка сплюснута — это взрыв гранаты его приложил об стену, — и тут ему некому помочь, и он хватает ртом полный тьмы и Тьмы воздух, вокруг бьется ледяная вода, захлестывая перебитые ноги. Перед глазами темно — и непонятно, Тьма ли это, или зрение уже отключается. Его затягивает в воронку без дна, и он борется за вздох, в горле клокочет кровь и мешает — еще, еще, еще, еще вздохнуть, еще, нет, нет. Больно, как же больно. Боль уходит последней. Так не должно быть, он читал. Да и по опыту — а у него есть опыт клинической смерти, у него даже есть опыт наблюдения за операцией над своим телом, разъятым практически напополам; очень странно висеть под потолком операционной и наблюдать как в разрезе трепыхается твоя требуха между распиленной грудиной и разъятыми ребрами, и смотреть как пульсирует печень, пока врачи пытаются перезапустить сердце прямым воздействием Силы прямо из ладоней на орган, — боль исчезает раньше слуха. Сейчас же он не слышит и не видит ничего — просто чувствует, как бьется в агонии не желающее умирать тело, и боль все растет и растет. Боль рисует глифы в Силе, глифы что-то значат… …А. Ну да. Это же иллюзия, умирать по-настоящему не обязательно. Он падает в черную схлопывающуюся воронку, успевает ощутить — хотя это не должно быть возможно, — как замирает и превращается в только лишь кусок мяса его тело, и выпадает в реальность. В реальности ловушки уже нет. Потому что условие выполнено: падаван-источник умер на том холме, посреди ледяной воды, в боли и одиночестве, захлебнувшись собственной кровью, побившись в агонии — пару минут? Часов? Тело ноет так, будто он по этой гробнице кросс бежал, по стенам и потолку в том числе. Свернувшегося узлом падавана на заблеванном полу он по-прежнему не узнает, ну да ничего, потом узнает. Наверное. Имя чешется где-то в мозге. Фан, Фер, Фир?.. Нет, все не то, но что-то близкое… Что куда хуже амнезии на имена — он точно знает, что там, дальше, еще один падаван-идиот. Идиотка, вернее. Как-то на «Д». …И знает он это, потому что ему об этом сказали. В Силе. Так… опосредованно, будто инфометку повесили в виртуальном пространстве Корусантского голонета. Рекламный баннер: только у нас свежие пытки ваших знакомых, спешите предотвратить. «Ну чего вам от меня надо-то?, — безнадежно спрашивает Энакин в пустой коридор и в Силу. — Ну чего? Ну зачем? Отпустите нас…» Как ни странно, ему не кажется, что за этим предупреждением есть какое-то живое сознание (у призраков лордов и леди ситхов сознание вполне себе живое, побольше, чем у некоторых в Храме. Имен которых он тоже не помнит, ну да ладно). Будто они угодили в какой-то древний механизм, и пока тот программу не отработает, то не остановится. Энакин вздыхает, поднимается на ноги и идет вперед. …В глубине экзаменационного комплекса академии Ситхов, в давно опустевшем контрольном зале, где даже пыль уже распалась пылью, где от построивших его и использовавших уже ничего не осталось, на каменной консоли, отслеживающей ход экзамена, загорается глиф о пройденном первом этапе.