Никогда

      Александра заходит домой злая.       Она грубо проворачивает ключ, замыкая дверь, кидает связку железяк на полку и агрессивно сбрасывает с плеч тяжёлый рюкзак, который с грохотом летит на пол. Стягивает шапку, кроссовки, не развязывая шнурки, и вытаскивает из кармана телефон, отправляя его на пуфик. Берётся за молнию куртки и резко тянет вниз. Замок останавливается и, как бы сильно девочка не тянула, он не двигался. Зажевал кусочек куртки и не поддавался ни на какие попытки сдвинуть его хоть куда-нибудь. Саша агрессивно дёргает рукой, пальцы болят от напряжения, становится жарко. Она рычит от неудачи, всхлипывает и падает на пол, зажимаясь. В груди разрывается на части что-то раскалённое, заставляя жмурится и скулить.       — Саш? — папа появляется в коридоре, аккуратно выглядывая из-за стены, — Детка, что случилось? — спрашивает он тут же беспокойно, присаживаясь рядом на корточки.       — Уйди! Не трогай меня! — срывается девочка, не поднимая головы.       — Давай я помогу, зайка, — снова тянется Арсений, взволновано хмурясь.       — Отстань от меня! Не надо мне помогать! — кричит подросток, резко подняв голову. Её глаза были наполнены слёзами отчаяния, — Я сказала: «Уйди!», что непонятного? — Саша рычит, словно животное, но не может ничего с собой поделать — это происходит само, а контролировать эмоции сил и желания нет.       Мужчина молча встаёт и уходит, тихо вздохнув.       Саша остаётся сидеть на полу, обречённо уткнув голову в колени.

***

      Она поднимается через минут десять-пятнадцать.       Спокойно стягивает куртку, как снимала бы майку, через горловину, и вешает на крючок. Подбирает телефон и тяжёлый из-за танцевальной формы и тетрадей к репетиторам портфель. Тащится к себе в комнату, еле волоча ногами. Закрывает дверь, снова отбрасывает рюкзак и падает на кровать. Тело будто прижимают сверху тяжёлым камнем, потому что сдвинуться с места она не может, хотя очень мешается шнурок толстовки, давящих на край глаза.       Через десять минут Саша находит в себе силы, чтобы встать и приоткрыть окно — стало душно. Решает переодеться, но потом бросает это дело и в одних трусах заползает под одеяло. Прохладно, хорошо. Она расслабляется, закрывая глаза. Где-то рядом вибрирует телефон, но подросток игнорирует это.

***

      Она просыпается, когда на улице всё так же темно. Окно закрыто, а вот дверь, наоборот, приоткрыта так, что в комнату попадает свет с кухни.       Саша медленно нащупывает рядом телефон и щурится от резкого света, хотя яркость небольшая. Сообщения от подружки, в танцевальной группе, в группе класса и одно от папы. «Приходи кушать» — писал Арсений в 18:26, наверное, тогда девочка как раз уснула. Сейчас на часах было 20:41, а значит проспала она чуть больше двух часов, что далеко не плохо.       Саша поднимается, одевается в домашнее и ковыляет на кухню, перед этим заглянув в ванную. На плите оказывается мясо с макаронами, а в холодильнике шинкованная капуста в сметане. Когда девочка садится есть, поставив греться чайник, объявляется Арсений.       — Привет, — негромко говорит он и проходит к чайнику, убавляя огонь, — Уже думал идти тебя будить, — легко улыбается брюнет.       — Зачем? — тут же отзывается резко Саша, откладывая вилку, — Зачем тебе меня будить, а? Ну вот скажи? — она поворачивается назад, чтобы видеть отца.       — Поздно уже, а у тебя уроки не сделаны. Да и что ты ночью делать будешь, если сейчас выспишься? — пытается не терять самообладание старший, объясняясь.       — Да какая тебе разница, что я буду делать ночью? — девочка выдаёт чуть не по слогам, прожигая уже не только взглядом, но и буквами, — Не шумлю, нигде не шастаю и слава богу. Чё ты докопался? Уроки тебя вообще не касаются, у меня одни пятёрки. И это моя проблема, когда мне их делать! Я хочу просто поспать, не надо меня будить! — она кричит, что думает. В груди бушует ураган, пальцы на спинке стула сжаты до боли, а изогнутые брови делают из неё самую настоящую злодейку.       Она надеется, что от неё отстанут.       — Саш, ты поэтому и не высыпаешься. У тебя режим сбит, ты полночи учишься, — мягко пытается донести суть Попов, которого немного пугает настрой дочери.       Он надеется, что на него не кинутся с ножом.       — Это моё дело, когда и что делать! Нахрен ты говоришь мне вообще что-то? Я просто живу, тебя не трогаю, так и ты меня не трогай! Неужели это так сложно? — всё кричит, не жалея горло, Попова, искренне не понимая отца.       — Ну зачем ты так? Я же волнуюсь, детка, — отчаивается взрослый, изгибая брови совсем не так, как дочка. Его глаза чуть не наполняются слезами. Ему очень больно от того, как девочка себя ведёт и что чувствует, от того, что в нём она не видит опоры и поддержки, от того, что он для неё буквально помеха. Сердце разрывается.       — Не надо. За меня. Волноваться, — цедит она сквозь зубы и вдруг замечает убавленный газ у чайника, — Зачем ты сделал меньше? Мне как теперь чай пить?       — Саш, ты слишком сильно сделала, огонь наружу выходил, — объясняет Арсений коротко, вздыхая от вновь появившегося конфликта.       — Видишь, я почти доела. И чай должен ещё успеть завариться, а для этого чайник должен закипеть! Теперь мне придётся ждать, спасибо! — психует девочка и отворачивается к своей тарелке.       Мужчина вздыхает и уходит к себе в спальню. Он боится даже просто погладить свою малышку по голове, прежде чем уйти, потому что её реакцию сейчас предугадать просто невозможно.

***

      — Пап? — девочка заглядывает в спальню взрослого в начале двенадцатого. Арсений лежит на кровати уже в пижаме, готовится спать и что-то печатает в телефоне, — Нам задали стих опять. Нахрена он нам в одиннадцатом классе правда, я до сих пор не понимаю! — тут же высказывается она, — Но я такой прикольный нашла. Послушаешь?       — Да, давай, — мужчина откладывает телефон и смотрит на дочку, приготовившись слушать.       — От жизни той, что бушевала здесь,       От крови той, что здесь рекой лилась…       — Ух ты, красиво. Это кто так писал? — тут же интересуется старший.       — Тютчев.       — Да? У него такое было? Круто, — удивляется брюнет, ведь в детстве очень любил стихи и знал многие наизусть, а такого стиха у Тютчева не помнит, — Единственное, мне кажется, надо по-другому читать кое-где. Там у тебя про «смутно осознаём», и там хотелось бы на другом акцент… Прочит…       — Пап. Вот не надо мне тут, — вдруг резко и жёстко пресекает попытки помочь девочка, — Нет бы сказать: «Молодец! Умница!», сразу лезешь ругать. Всё, — Саша поднимает руки, мол, «больше ни слова», и выходит из спальни под тяжёлый вздох старшего.

***

      — Ух, ты что-то готовишь? — на следующий день Арсений приходит домой намного позже дочки и сразу чувствует приятный запах.       — Да, — отвечает Саша, стоит папе появиться на глазах, — Курица с грибами в сметанном соусе и макароны. Минут пять и готово будет, — она очень давно хотела такой ужин, просила папу купить ингредиенты, но чего-то постоянно не хватало. Сегодня девочка взяла всё в свои руки: сходила в магазин и потратила не меньше часа на готовку.       — Супер! — улыбается мужчина, нежно гладит девочку по голове, целует в щёку и идёт переодеваться. На кухне он оказывается через десять минут, где для него уже всё готово, — Вау! Очень вкусно, солнце, — попробовав, хвалит брюнет, не скупясь на добрые слова, несмотря на то, что очень устал на работе, — Калорий тут, конечно, — беззлобно усмехается он, продолжая есть. Саша же на такое заявление реагирует незамедлительно.       — Пап, — обращается она резко, — Вот, какая разница, а? Что я, так часто ем что-то калорийное? Что я, толстая? Что, не есть теперь вкусную еду? — сыпятся на Арсения вопросы.       — Детка, ну я просто так, себе это сказал. Конечно, можно кушать, ты не толстая. Я вообще об этом не думал! — с доброй улыбкой оправдывается брюнет, хотя уже понимает, что если дочка задета, она молчать не будет.       — Зачем ты это сказал? Вот что ты хотел привнести в мир этой информацией? Вкусно? Ешь! Какие ещё могут быть вопросы? Мы живём, чтобы жить счастливо. Так живи и не нервируй меня! — выдаёт Саша как на духу, — Калорий у него много… Ну не ешь! — опять психует она.       — Всё, Саш, тише. Ничего страшного не произошло, не кричи, — всё-таки комментирует Попов и это становится ошибкой.       Подросток в секунду поднимается, гремя стулом по полу, и открывает шкаф с мусорным ведром. Ещё секунда, и почти нетронутая тарелка с долгожданной драгоценной едой оказывается в тёмном контейнере. Саша с грохотом оставляет пустую тарелку в раковине и почти бежит к себе в комнату. Хлопает дверью и, закрыв голову руками, беззвучно кричит, открыв рот. Она метается по комнате, дёргая ногами и руками, потому что не понимает, как убрать жгучее разрушающее чувство, разросшееся где-то в груди. Сердце? Она хочет вырвать его, проколоть, но это невозможно. Саша падает на кровать и, тянув то одежду, то волосы, сжимая то подушки, то ноги, то руки, пытается вызволить этого чертёнка наружу. Опять беззвучно кричит. Тело разрывает на части. Она бессильно плачет в подушку, взрываясь.

***

      — Зайка? — Арсений стучится в детскую почти в полночь. Он пытается заснуть уже полчаса минимум, но сдавленные всхлипы из соседней комнаты не дают покоя. Зная, что дочка всё ещё может на него злится, он не пошёл на разведку сразу, хоть сейчас и понимает, что, наверное, зря. Девочка, сидя за столом, обхватывает тонкими ручками колени прижатых к груди ног и всхлипывает. Заплывший взгляд направлен на экран ноутбука, где открыто какое-то задание, правее на паузе стоит мужчина-преподаватель (Арсений видит его не в первый раз) и ниже него чат. Брюнет понимает, что дочка смотрит запись вебинара, но вот в предмете не уверен, — Малыш? Что у тебя случилось? Могу я подойти? — Попов очень терпелив, запасся этим самым терпением ещё в начале переходного возраста.       — Угу, — звучит в перемешку со всхлипами. Саша перестаёт пилить глазами задание, пытаясь разобраться, и опускает голову, прерывисто вздыхая.       — Что такое? Не получается? — печально спрашивает голубоглазый, разглядывая распечатанные конспекты на столе. Обществознание.       — М-м. Вообще. Я ничего не понимаю! Ничего не могу запомнить! Просто путаю всё! У меня сил уже нет, я не сдам просто! — она плачет не громко, как можно было бы предположить, не дёргается, не рычит, не сжимается. Её продолжает есть и выворачивать изнутри маленький злой чертёнок, но она уже не может хотя бы попытаться вывести его из груди. Девочка плачет совсем без сил, еле дышит, пока слёзы ручьём бегут по щекам и коленкам, разбиваясь об обивку стула, — Я не справляюсь, — слышит Арсений разбитый шёпот.       — Всё, солнышко, хватит, — очень нежно, взволнованно, заботливо, но непреклонно говорит Арсений, опустив свою большую и тёплую ладонь на хрупкую девичью спинку, — Иди ко мне, ладно? Пойдём со мной, детка, — он осторожно поднимает дочку на руки, как принцессу, и несёт к себе в спальню, где есть любимый Сашин тёплый плед в облачко. Попов опускает девочку на свою сторону, но просит чуть подвинуться, чтобы он лёг рядом, — Всё, зайка, общества тут больше нет. Сейчас оно в другой комнате, тебя больше не касается, и тебе не нужно о нём думать. Оно ждёт на столе и совсем не обидится, если ты про него на несколько дней забудешь, — под всё такой же тихий и жалобный плач старается успокоить свою любимую дочку брюнет, обнимая её и прижимая к себе, тёплому. Саша лежит головой на крепком плече и не может унять слёзы. То смотрит вперёд, то закрывает глаза. А внутри пожар, не иначе.       — Пап… Меня так разрывает изнутри… Ты просто не представляешь, — говорит она обессилено, тяжко, сжав от грудного напряжения зубы. Девочка ничего не может с этим сделать. Эта внутренняя боль, этот раскалённый металл не уходят уже давно, но сейчас настало нечто кульминации, — Хочется разорвать саму себя, это… больно, — она тяжело дышит, задыхаясь почти по-настоящему.       Сердце Арсения так же разрывается, когда он слышит такие признания от дочки. Он кладёт свободную ладонь на голое тонкое плечико, согревая, но маленькая девичья ручка перекладывает её к себе на грудь. Посередине. Где рвёт и мечет чертёнок.       — Так спокойней, извини, — тут же рвано шепчет Саша, глубоко вдохнув. Папина рука большая и тёплая, почти горячая. Возможно, такая сможет усмирить непослушного и бушующего чертёнка.       — Ластонька моя, — шепчет в ответ Арсений, прижимаясь к девочке ближе. Он так её любит, так боится за каждый её шаг, каждую неудачу. Готов понадавать подзатыльников почти всему педагогическому составу, который доводит её дочь уже одиннадцатый год. Готов отбиваться от придирчивого завуча, от бестактной уборщицы, от наглого первоклассника, стоит Саше в слезах рассказать по телефону о чём-то подобном, абсурдном, пока она в школе. А сейчас она буквально теряет нервы из-за ЕГЭ, и… он, Арсений, едва ли может что-то сделать.       — Никогда мне ещё не было так плохо, — по буковке выдаёт девочка, слабость накатывает ещё сильнее прежней. Если раньше она просто чувствовала себе ватной, то теперь уверена, что придавлена к кровати валуном.       — Никогда я тебя не брошу, — по буковке уверяет Попов, оставляя мягкий поцелуй на детском лбу.