Благодетель

      — Лиси?       — Чонини? Что случилось?       Маленький мальчик проворно залез на кровать к засыпающему старшему омеге.       — Злой дядя.       Феликс мягко засмеялся.       — Не называй его так, малыш.       — Мой злой дядя?       — Ладно-ладно, пойдём к нему, но мы в безопасности, с нами он не злой.       Прижав к себе младшего брата, Феликс выбрался из кровати и отправился привычным маршрутом. Не удивительно, но в комнате их альфы уже обнаружился Джисон, тот всё чаще спал с Минхо (и не только спал, но думать об этом было отвратительно, почти как о сексе между родителями). Из минусов переезда дяди в чужую кровать — чтобы ничего лишнего не увидеть, Феликс очень просил ярко краснеющего Джисона предупреждать заранее, если тот планирует не только «спать» со своим альфой. Из плюсов — после парочки практических уроков, дядя охотнее удовлетворял любопытство Феликса с этой темой. (С Минхо-хёном, конечно, всё равно было прикольнее обсуждать такие темы, ведь тот начинал забавно ворчать и причитать, что не подписывался на это).       — Я уверен, что не для этих целей покупал себе самую большую кровать-кингсайз! — только беззлобно буркнул Минхо, когда Ликси молча завалился на своё привычное место — к альфе под бок, а Чонин прополз между спящей парочкой. Альфа никогда не говорил, что Феликс уже слишком взрослый, чтобы спать в «родительской» кровати. А он сам… Очень хотел побыть немножко беззаботным ребёнком, ведь у него практически не было детства. И спать там, где тепло и всегда безопасно.       Феликс очень старался забыть о тех людях, которых никогда не хотел считать родителями. Привыкнуть к новой жизни, где не каждый день приносит боль. Может в первые лет шесть своей жизни, он верил, что у него есть папа и отец (пусть и не по крови, как выяснилось позже) — семья. Психолог говорил, что это нормально — почти не помнить детство, ведь под влиянием постоянного страха мозг работает по-другому и старается сразу стирать болезненные воспоминания, оставляя только реакции и рефлексы, с которыми приходилось справляться и жить. Феликс действительно смутно помнил, как получил большинство своих шрамов и ожогов на теле. Только то, что папа всегда кричал, а потом было больно, что отец выворачивал руки, ремень, оставляющий кровавые следы, холодный душ или, наоборот, раскалённые прикосновения сигарет.       Ликси ненавидел себя за собственный страх, за то, что всё внутри леденело от него, а коленки тряслись, стоило услышать своё имя из уст кого-то из тех людей. Он никогда не пробовал дать отпор, лишь наоборот, пытался стать тише и незаметнее, но это никогда не работало. Родители даже не помнили, что творили в моменты наркотического опьянения, никогда не извинялись, не обращались к врачу. Феликс сам врал, что упал, лишь бы в школе медик нанёс обезболивающую мазь. И всем было всё равно, почему так часто ранится мальчик и пропускает занятия. Еду чаще всего приходилось искать самому, ну или выпрашивать почти на коленях. (Но Ликси не мог переступить через себя, он предпочитал воровать). А когда немного подрос, подрабатывал, где только придётся. Брали не везде — с его комплекцией максимум можно было раздавать листовки.       Всё изменилось, когда появился Чонин. Феликсу пришлось обуздать страх. Он прятал брата или убегал на улицу, когда родители возвращались. Иногда было тепло и они ночевали чуть ли не в коробке в подворотне (это было безопаснее, чем в притоне, который каждый вечер устраивали дома). Иногда сердобольные соседки пускали ночевать и подкармливали. Ради Чонина Феликс быстро научился прятаться, готовить, работать, договариваться с соседями и отдавать им на это время Чонина — лишь бы брат (от которого папа не успел избавиться), не провёл своё детство, как Ликси. Когда тебе есть ради кого… Пусть отпор он так и не научился давать, но нашёл другие способы, более хитрые.       Единственным его желанием было уберечь чужую жизнь и сохранить Чонину здоровье. Он сам водил мальчика по поликлиникам, убеждал врачей, что папа подойдёт попозже, или врал, что тот работает на сутках. Сильно отстал в учёбе, потому что на неё не было времени. Копил денег, чтобы убежать вместе с братом.       Потом появился Джисон. Доверять ему сразу не получалось — Ликси настороженно относился к своему дяде, так не похожему на человека, который подарил ему не особо весёлую жизнь. Джисон смотрел на них с Чонином, хмурился и не собирался надолго оставаться в доме брата, только думал перекантоваться, пока его предков (дедушек Феликса) задержали за эту проклятую наркоту. Но пожив с ними… Остался.       Джисон не пытался подмазаться, купить их улыбками или ласковым отношением, был шокирован тем, что видел, но встал на их защиту. Дядя не боялся его родителей, умел драться и защищать себя. Ликси постепенно доверился и стал им восхищаться. Джисон включился в заботу о племянниках, как будто это было естественно, вписался и стал частью семьи, как Чонин для омеги. Из-за маленькой разницы в возрасте ощущался не дядей, а скорее старшим братом, который никогда не даст в обиду. Они работали вместе, по-очереди сидели с Чонином, почти закончили копить на съёмную квартиру. Казалось, жизнь налаживается.       Вдруг самая заветная мечта Феликса сбывается — тех людей садят… Но он оказывается в приюте, совершено разбитый. Феликс только поверил, что всё будет хорошо, как у них отобрали Чонина. Никто из родственников, естественно, не взял, но он и не надеялся. Те люди, лишь гнилая ветвь обоих семейств, их даже родственники презирали. Никто ни разу не вмешался, всем было плевать, как жили дети в этой семье и не важно, что они ни в чём не виноваты.       У Джисона нашлась работа, но его всё равно не утвердили — по возрасту не подходил. Они лихорадочно искали варианты, в том числе, удрать в другой город и снять квартиру. Тупо собирались украсть документы и похитить Чонина, ведь Ликси ни за что не останется в приюте. Где были эти взрослые, когда они с братом отчаянно в них нуждались? Чужое безразличие всегда больно задевало.       Окружающим родственникам всё равно, да и они не обязаны, но…       Неожиданно, Минхо ворвался в их жизнь в своих дорогих идеальных белых рубашках от Гуччи, с роскошной двухуровневой квартирой, люксовой машиной и… Со своими бесконечными истериками и ворчанием по поводу порядка, готовки, стирки и прочей бытовухи. Джисон сказал, что от альфы будет проще удрать, и они придумали новый план.       Вот только… Минхо не обратил внимания, что Ликси назвался другим именем (решив забыть ненавистное и вызывающее страх), и никогда не поднимал эту тему, а просто поспособствовал тому, что они получили другие документы на новое имя. Минхо, совершенно не похожий на брата, неродного отца Феликса. Злобный только со стороны и с людьми, которых не знает. Ликси сначала и правда беспокоился, считал, что они должны будут что-то там отрабатывать, приносить пользу, и был не против. Очень старался, в отличие от Джисона, у которого от этих древних стереотипных представлений альфы об омегах, как исключительно бытовой прислуге, глаза на лоб полезли. «Мы вносим радость в его унылую холостяцкую жизнь, какая ещё готовка?» — неверяще вслух прошипел Джисон, когда Минхо выдал тому свой огромный список (на сто пунктов!) с правилами содержания порядка в доме. Феликс опасался последствий такой бурной реакции и вечного протеста. Ведь Джисон не постеснялся и нарушил каждый дурацкий пункт, составил свой список «правил НАШЕГО счастливого дома» и прилепил его на лоб альфе ночью, презрительно проигнорировав последний пункт — не входить в комнату Минхо после десяти часов вечера.       Ликси просил дядю не выпендриваться и быть потише, но старший омега только фыркал на него. Конечно, Джисон совсем его не слушал, частично Феликс понимал, что это защитная реакция его шебутного дяди. Тот привык нарываться, ничего не бояться, ведь, если ты маленький и беззащитный, обязательно сделают больно. Джисон очень не хотел этого больно и защищался от скрытой угрозы от взрослых альф, своими насмешками и дерзостью. Боялся расслабиться и показать слабые стороны, чтобы им не воспользовались. Феликс по себе знал — как только у тебя появляется слабость, по ней бьют жестоко и больно. Даже свою музыку, которая у Феликса вызывала восхищение, Джисон никогда не показывал альфе, слишком яркой и открытой та была. Но и дядя постепенно оттаял с Минхо, дерзость превращалась поневоле в бесконечный нелепый каждодневный флирт и поддразнивания, которые оба, ни за что бы не признались, но обожали. Даже смотреть на них в эти моменты было как-то неловко. И совершенно не страшно.       Джисон оказался прав. Ничего плохого действительно не происходило. Ну, рубашки у Минхо были теперь цветные, квартира того и даже машина, несколько захламлены игрушками и памперсами Чонина, косметикой и одеждой Феликса. Готовил ужины, пусть и с бесконечными причитаниями, исключительно сам альфа. Каждый вечер Минхо убирал игрушки Чонина и учебники Феликса, валяющиеся по всему дому, и швырялся ими в Джисона. Ну, может ворчания стало побольше, и нелепо смотрелись претензии высказываемые исключительно шёпотом, чтобы никого не испугать.       С Минхо было не страшно, но непривычно — ежедневная еда, крыша над головой и неловкий альфа, старающийся сдерживаться и окружить заботой. Пусть и проявлял свои чувства тот грубо, но обращался с ними, как с хрустальными вазами, и шагу было нельзя ступить без этой гиперопеки. Сначала было дико странно и даже пугающе. Да и всегда казалось, что не нуждаются они… Давно взрослые и способные выживать. Но выживать и жить — не одно и то же. Оказалось, очень нуждаются. Из Ликси выплыли эти реакции и защитные рефлексы, раньше он считал, что нормальный, но оказалось… Не очень. Его «правильные» реакции убегать, прятаться, прикрываться стали теперь «неправильными» и ненужными. Скорее мешающими. А у Чонина оказалось проблем со здоровьем больше, чем они думали.       Феликс старался справляться с собой каждый день. Боролся с ночными кошмарами и страхом окружающих, со своей вечной трусливостью. Но самостоятельно ничего не получалось. Когда появился сознательный взрослый, они с Джисоном внезапно осознали, что удрать от всех — это не выход, что с их проблемами в одиночку будет сложно справиться. Что их мечта стать свободными и жить далеко от этих равнодушных взрослых —скорее утопия. Быть самостоятельными можно, но не тогда, когда без конца всплывают проблемы. Даже если убрать сами кошмары и рефлексы, у Феликса остаётся любимый младший брат, нуждающийся во врачах.       Минхо разруливал их проблемы, особо не вникая, но как-то моментально. Феликс, привыкший защищаться и самому о себе заботиться, с удивлением чувствовал, что этого больше не требуется — можно на кого-то положиться. Их план пришлось отложить, а потом и забыть о нём. Ничего из того, о чём Ликси переживал, не сбывалось. Они все боялись, что Минхо такой же, как родители, просто не показывает этого. Но альфа не оказался извращенцем, садистом или просто высокомерным мудаком, был наоборот какой-то сверхчувствительный, заботливый и оберегающий. Боялся накосячить ещё больше, чем они сами. Озабоченный своим стаканом воды в старости и старающийся не показывать страха горького одиночества, пусть с кошками и друзьями. Феликс так быстро привязался и полюбил их ворчливого дядю, пусть даже не родного для него. Доверял до такой степени, что мог оставить самое ценное — Чонина, и не переживать за то, как альфа справляется, и как они проводят время вместе. Как бы сильно Феликс ни любил брата, всё же приятно было переложить часть своих обязанностей «почти папы» на чужие плечи (сопротивляющиеся и ворчащие, но только для вида, ведь Феликс давно заметил, как Минхо охотно включался и полюбил свои отцовские обязанности).       А Хёнджин… Их знакомство было таким нелепым: Джисон только представил танцора племяннику, и тот сначала пялился, а потом покраснел и уронил на свою ногу телефон. Вообще в присутствии Феликса старший омега постоянно что-то ронял, ломал и очень мило краснел. Ликси влюбился в Хёнджина с первого взгляда, пусть и не понимал вначале, что с ним происходит. Почему сердце бьётся так быстро, коленки дрожат, а в животе бабочки танцуют? И почему так хочется всегда прикасаться, улыбаться и совсем не страшно быть рядом.       Несмотря на то, что Феликс боялся прикосновений и комфортно себя чувствовал, только если сам обнимал, например, Чонина или Джисона (а позже и Минхо-хёна), а Хёнджин не любил тактильность, омега решил приучить танцора к ласковым касаниям. Ведь Хёнджина оказалось забавно и приятно трогать, а потом ловить чужое смущение. Но Ликси делал всё крайне осторожно, боялся давить, касался только тогда, когда убедился, что его прикосновения желанные и волнующие, и да… Немного смущающие. Но Хёнджин сам по себе такой чувствительный, даже от банальной улыбки тот мог распереживаться и что-то уронить. Хёнджин почти не прикасался к Феликсу, чем очень расстраивал, даже танцам учил сдержанно. Приходилось идти на ухищрения, делать расстроенное лицо и умоляющие глаза, изображать беспомощность. И Джинни сдавался и всегда вёлся. Чан-хёну и Джисону это быстро надоело, они устали смотреть на их неловкие улыбки, вечное смущение, и испытывать испанский стыд за стрёмные, но настойчивые подкаты Феликса. «Вижу, нет проблем, сам разбирайся», — пробормотал альфа, и оба перестали приходить на занятия.       К удивлению Ликси, без постоянно надзора, Хёнджин наконец-то расслабился. Стал смущённо отвечать на улыбки, всё ещё сомневался в их быстро растущей близости, но охотно шёл навстречу. Научил не только танцевать, но и краситься, они часто ходили вместе перекусить или по магазинам за одеждой и косметикой, дурачились в танцевальной студии. Хёнджин всегда соглашался гулять с младшим братом Феликса и быстро прикипел к ребёнку. Разрешал брать себя за руку и даже согласился спать рядом.       Сложно было не перепутать дружбу и любовь, ведь у Ликси никогда не было друзей, кроме Джисона, чтобы сравнить. Но других омег (или альф), Феликс не мечтал поцеловать, а не только потрогать. Он не признавался в своих чувствах к Хёнджину (ну, кроме как рассказал о них Минхо-хёну, потому что тот всё равно бы влез в их отношения, поэтому лучше было обсудить всё на берегу, чтобы альфа со своей гиперзаботой и нотациями о непорочности омег, не переборщил и не спугнул ему возлюбленного) только потому, что не мог найти подходящий романтичный момент.       — Сони, отвези меня к Джинни, пожалуйста, — робко пробормотал Феликс.       — Конечно, но почему он сам не приедет?       Омега кусал губы, но всё же решился.       — У него течка.       — Что? Тогда тебе…       — Он тоже против, но я хочу!       — Ликси, у тебя самого их ещё нет.       — Ну и что? Вот и посмотрю, что это такое! Все ли омеги такие же противные в этот период, как ты.       — Я не противный, вот когда у тебя начнутся, тогда и поймёшь! — недовольно буркнул Джисон, ведь у него самого первая прошла недавно, и он всё ещё не пришел в себя от шока, познав, так сказать, все прелести данного неприятного состояния. Даже посочувствовал Минхо, которого окружает, становящийся таким противным в течки, платонический омежий гарем.       — Пожалуйста, ничего не будет, я просто побуду рядом с ним. Минхо-хён вообще взял выходные, чтобы тебя обнимать, готовить еду, приносить попить и выполнять все твои глупые капризы! Я тоже очень хочу позаботиться о Джинни.       — Ты боишься, что он может быть не один и ревнуешь?       — Нет! Ты что, мой Джинни не такой! Он же… Мы же… Я ему доверяю! Просто он сказал, что ему и одному нормально! Но я знаю, что это неправда.       — А если он разозлится?       — Джинни никогда на меня не злится!       — Ликси, ты вообще уверен в своих чувствах? — обеспокоенно спросил старший, отношения омег развивались слишком уж быстро, казалось Джисону. Они с Минхо намного дольше ходили кругами.       — Уверен, Минхо-хён уже обсудил это с моим психологом, и мы прошли тесты, я скорее би.       — Ладно, — быстро сдался Джисон, раз даже Минхо решил не вставать на пути первой нежной влюблённости. Да и кто он такой, чтобы решать за племянника насколько близким тот хочет стать для другого омеги.       — Спасибо!       Джисон попытался неловко обсудить с Феликсом что-нибудь такое, что может пригодиться им с Хёнджином, но быстро сдался. Ликси старался не показывать, но всё прослушал, слишком нервничая, чтобы сосредоточиться на разговоре.       — Джинни! — выпалил с порога Феликс.       — Ликси? Что ты здесь делаешь? Мы же договорились! Всего три дня и потом я приду к вам!       — Прости меня, но я не могу держаться подальше от тебя, — рискнул, но сразу потянулся к нему обняться младший омега.       — Но разве так можно?       — Я же не альфа! Что страшного может произойти? Мы просто побудем рядом, я позабочусь о тебе, многие омеги проводят течки вместе с друзьями, чтобы не одиноко было.       — Но не влюблённые друг в друга!       — Влюблённые? — обрадовался Феликс и почти завизжал.       — А ты нет? — испугался старший омега и отстранился.        — Да, да, я — да. Просто хотел первым тебе признаться. Придётся первым делать предложение и покупать кольцо, — под нос себе забормотал Феликс. — Пойдём, я принес нам мороженое и твои любимые закуски.       — Ликси!       — Целоваться — максимум! Минхо-хён мне разрешил, — весело подмигнул всё ещё сомневающемуся Хёнджину Феликс (тот зря схватился за телефон, чтобы заказать доставку, всё равно шлёпнул его на свою многострадальную ногу), смело проходя в комнату к старшему. Хёнджин любит его. Теперь ничего не страшно. Интересно, как быстро сдастся Минхо-хён и согласится переселить Джинни к ним. Зачем танцору жить в неуютной общаге, если у их альфы огромная двухуровневая квартира? Тот же сам недавно ворчал, что не зря покупал самую большую кровать-кингсайз.       Не подозревающий о коварных планах старшего племянника, Минхо счастливый и довольный пораньше приехал с работы домой. Но кроме Джисона никого не обнаружил. Непривычная тишина в доме, где есть дети, всегда настораживала.       — А где Феликс? — подозрительно прищурился альфа.       — У Хёнджина.       — У него же течка?       — Откуда ты?.. У тебя есть календарь течек знакомых омег? — неверяще спросил Джисон.       — Естественно, вы же такие противные в этот период, не хочу лишний раз нарваться. Раз уж я оказался в цветнике, поберегусь от проблем по максимуму.       — Как я тебя терплю? Как я с тобой живу?       — Да ладно, твои ещё ничего, моя сладкая белочка. Возглавляет ваш топ три всё равно Сынмин. Фу, как его Чанбин терпит, не понимаю. Они ещё и ждут омегу. Бедняга. А Чонин в садике? Может мы того?       — Чего того? — насмешливо спросил Джисон, вяло отбиваясь от ласковых и нежных рук, проворно забирающихся под его пижамные штаны. — А как же непорочность омежьих тел до свадьбы? Ты меня уже осквернил пару раз, значит не будешь жениться?       — Не выводи меня, беличий озабоченный прохвост, опять погрубее захотелось?       — Ты только обеща… — успел пробормотать в горячий поцелуй омега.