Запретный плод

      Неоновый свет гладко очерчивает всех в помещении, а бит играющей песни звонко ударяет по стенам и заставляет и без того пьяных людей неровно стоять на ногах. Шум, кажется, отзывается в душе каждого, находящегося здесь: по-своему потерянного и одинокого. Кто-то заполняет разбитый сосуд алкоголем, кто-то случайными сексуальными связями, кто-то берёт всё и сразу и не задумывается, достаточен ли он для того, чтобы проглотить кусок, который он пытается откусить.       Какаши нравились клубы. Своей наружной яркостью и будто-бы беззаботностью, с которой сюда можно прийти в первый раз, будучи юным, которая совсем не сочетается с гнилой внутренностью, которая может поразить тебя достаточно только при личном столкновении. Ни одна история из новостей или от знакомых не может в полной мере показать, что происходит в клубах - и, о Боже, совсем уж не за закрытыми дверями. Ведь это всё - с остальными, но точно не с тобой, Бога ради.       И да, Боже, как он это любит.       В клубы Хатаке затащили друзья с университета в середине обучения, продолжили под самый конец - и сейчас все они взрослые люди, у которых нет на эту ерунду времени, которые предлагают Какаши встречи в кофейнях или дома, потому что и желудок уже не железобетонный, и спать тянет к часу ночи, и детей с женой оставлять одних ну вот совсем не вариант.       И Какаши не осуждает их: ему самому под тридцать, он работает и пытается выплывать с дна социальной лестницы, только совсем с этим всё не вяжется. Да и работы-то - много, тексты сами себя не напишут, студенты не обучатся, пары не отведутся и сигареты в курилке перед университетом не выкурятся. В целом, клубы для преподавателей, возможно - не лучшие места для вечернего (плавно перетекающего в ночной) досуга, и денег на алкоголь - не вагон, и совсем точно плохо мешать их с болеутоляющими и редкими антидепрессантами, купленными через "подругу друга" без всяких мозголомов. Но Хатаке на это всё равно, пока он здесь, пока ему хорошо и пока он может приятно провести время в одиночестве внутри толпы.       Постоянная проблема с чувством отчуждённости у него присутствует с самого раннего юношества, когда весь класс шёл в пиццерию и не звал его с собой.       Если говорить проще - у Какаши слегка ранний кризис среднего возраста, когда у него вроде бы есть всё для жизни, только жизни, которая ему нужна - нет. И понимания того, с чего началась эта точка, почему он оказался здесь и как эту точку отсчёта, наконец-то, блять, начать хоть куда-то отсчитывать не в минус бесконечность - тоже нет. Он разглядывает неоновые светильники на потолке, держа в руках банальный и до боли знакомый виски со льдом, до тех пор, пока глаза не начнут болеть, а в темноте не начнут появляться незатейливые рисунки, рисующиеся организмом по причине перенапряженных фоторецепторов, а в голове не начнёт покалывать (он не будет себя обманывать - приятно покалывать) от выпитого алкоголя и лёгкого мазохизма над своим телом.       В руке слегка потряхивает стакан, когда он цепляется взглядом за знакомое лицо. Трёт глаза пальцами свободной руки, направляет взгляд туда же - теперь лицо в профиль - в этот ссанный, сука, профиль - которого он точно не ожидал здесь встретить.       Кошерная и всем знакомая ситуация - встретиться с бывшим в клубе, будучи вместе под градусом. Всё это заканчивается где-то с опорой на кафельную стену задрипанного туалета в той самой кабинке, где сломан замок, и всем вокруг абсолютно наплевать на то, что там происходит, а действующим лицам всё равно, что будет через минуту, пока здесь и сейчас ощущается лишь приятная наполненность и кровь на губах. Но Хатаке не уверен (о, он очень не уверен), что сегодня всё закончится именно так.       Он пониже, помладше и намного ярче - как внешне, так и внутренне - влекущий к себе, по банальности душа компании, в глазах - любимые всеми искорки-чёртики, светлые волосы, добрая душа и классная задница. Что ещё нужно для приятного знакомства на типичном университетском посвяте? Совсем ничего - этого вполне достаточно; достаточно, чтобы выпить пару коктейлей, чувствовать касания длинных ловких пальцев на своих и оказаться в одном такси на заднем сидении по пути к кому-то из них домой. Какаши очень хотел бы соврать, что не помнит, к кому, и в целом слабо помнит ту ночь - но как сложно забыть ночь, перевернувшую всё с ног на голову.       До знакомства с ним Хатаке был подающим надежды учеником в школе и ярким начинающим студентом, который сразу пустился в ученический пляс и отправился и на позицию старосты, и на выборы в студсовет, и во все возможные рабочие группы. Его сердце и душа горели тягой к образованию - ему хотелось работать по профессии, на которую он поступил (тот самый пиарщик, который точно знает, что делает, но свернул), знакомиться с новыми людьми и обрастать социальными связями, которые позволили бы ему не просто не быть одиноким, но и развиваться в нужном карьерном направлении. Он, в принципе, был уверен, что ему до этого не далеко, а совсем рукой подать - улыбкой, не таким уж и глупым мозгом и работой над собой он точно может похвастаться и воспользоваться для достижения своих целей.       Но та ночь перевернула всё, что можно было, раздробив все те надежды на мелкие кусочки. По сути, обычный перепихон, которых у них обоих было много, а привел к катастрофическим изменениям внутри головы Хатаке. Из пиара - в околонаучную стезю (единственное адекватное, что ему удалось сделать; хотя, изучать проблемы внутри социума, когда ты сам в этот социум ни капли не вписан звучит, как проживание собственной травмы путём около-полезной деятельности), из студсовета - прямиком нахуй, если честно, от милой улыбки и спортзала два раза в неделю - к покуриванию травы на заднем дворе общежития с бывшим парнем и его друзьями. И не то, чтобы Какаши был мнимым, не то, чтобы его заманили туда, словно в секту. Он просто хотел этой жизни. Хотел уйти от образа "папин бродяга, мамин симпатяга", хотел стать кем-то другим, хотел получить других эмоций от жизни.       И ушёл. Не в ту степь, правда - его отец бы точно им не гордился; находить себя с самокруткой в руках на полу задрипанного туалета в институте (того самого, единственного, не стоят противопожарные устройства и нет камер) и теребить пакетик первого в кармане (но каждый раз ссать попробовать и перепродавать, подороже - пиарщик же, хули - чтобы было, что похавать) стало для него новой привычкой - какой было раньше чтение книжек и написание научных работ для выступления на конференциях. О, он, конечно же, вылез из этого. И снова пишет научные работы для выступления на конференциях. Выходил из туалета, сжёвывал пару пластинок жвачки, умывался холодной водой и шёл на пару, обаятельной улыбкой извиняясь за небольшое опоздание. И удавалось взять в себя руки, всё сдавать, постоянно слышать от преподавателей "вы такие надежды подаёте, почему же вы не развиваете карьерный путь?", только место на полу всегда тянуло обратно; слава Богам, могло отпускать, а не засасывать глубже (возможно, Хатаке сопротивлялся этому сам, но уже никогда не признается).       Но, что греха таить. Хатаке, по внешним признакам, определённо оттуда вылез, вот он: кандидат социологических наук и практически заведующий кафедрой гуманитарных дисциплин в свои-то неполные тридцать. Вылез, да не полностью; только головой он в светлой сфере образования, душой - он всё в том же кармане роется и думает о том, как ему хотелось бы обдолбаться и, желательно, до летального исхода. Начинать утро с философских размышлений за рулём на пути к университету о том, каким только чудом он до сих пор не на героине, стало для него некой традицией. Душой он был всё ещё там - с кокаином в кармане и отчетливым желанием забыться хотя бы на минуточку. Антидепрессанты были слишком простым - а на самом деле, сука, дорогим удовольствием - выходом из ситуации. Ему не хотелось ни с кем разговаривать; ему не хотелось выворачивать душу наизнанку и слушать что-то там про ресурс, границы и умение понимать себя. Нахуй ему иное умение понимать себя - вот он, красивый, статный и до одури одинокий, с личным дьяволом в виде инстинкта саморазрушения вместо самосохранения.       Если раньше он банально боялся умереть, ведь был юн и глуп и не видел больших залуп - теперь ему не позволяет совесть уебаться в край. Ничего более сложно увариваемого помимо сигарет, алкоголя раз в неделю и травки раз в месяц. Всё по расписанию, он же взрослый и ответственный, как студенты без него дипломы напишут, как тягу к образованию воспитают; совмещать это всё с каким-то спортом и умственной деятельностью кажется ему правильным решением не смыть свою жизнь в унитаз окончательно, а редкие антидепрессанты (как правило во время сессий) позволяют даже будто бы более трезво смотреть на свою рутину. Житие "по списку" кажется для него самой правильной мыслью для решения каких-либо бед с головой; ведь так просто жить в днях сурка, когда в днях сурка даже веселье повторяется и редко может тебя удивить, но при этом остаётся приятным.       Но сегодня - веселье нетипичное; голубоглазый парень всё ближе к его столику, и надо быть тупым долбоёбом, чтобы не понять, что они давно друг друга узнали, признали и восприняли. Какаши продолжает потягивать свой виски, не отводя от него взгляда, пока тот приближается в танце; господи, Хатаке, ты уже взрослый мужик, а тебя всё ещё может вывести из себя милая мордашка и обтянутые тканью бёдра (хоть и вполне конкретные). Они не виделись, кажется, пару лет, а Наруто совсем не изменился внешне. Возможно, он выглядит даже моложе, чем тогда; вероятно, в неоновом свете все выглядят немного более магически привлекательными. Воспоминания, как флешбеки у афганцев, резанули по мозжечку; знакомство, первое свидание, первый поцелуй, первый секс, первое "люблю", первая ссора и далее, далее, далее. Всё это не то, что не забыто; оно ежедневно и бережно перебирается на жёстком диске внутри его головы, и, кажется, это что-то вроде посттравматического синдрома, только ему похуй, пока на это всё приятно дрочится.       Какаши прекрасно помнит, как они расстались. Наруто просто сказал, что ему надоел его убитый взгляд и сон в каждую свободную минуту. Яркий секс по пятницам (если повезёт) и постоянная работа с написанием текстов о какой-то лабуде его абсолютно не устраивала; Наруто в целом поступил в университет чисто, чтобы от него отъебались, учился примерно так же, но вытягивал всё своей харизмой и умением оказаться в нужное время и в нужном месте. На жизнь он зарабатывает, если честно, хуй пойми чем: Какаши не удивится, если он в чём-то, вроде эскорта, или, на крайняк, преподаёт танцы. Но он ушёл; без скандалов, одним днём, перед защитой кандидатской (а график был ебейший - полгода назад магистром стал, а тут, сразу, с доработанным и практически под корень изменённым текстом - на статус кандидата; до сих пор не знает, нахуя. Возможно, для прибавки к будущей зарплате) - "остопиздело мне, Хатаке, под твой бубнёж научный засыпать, сечёшь?" - и всё. Испарился; лишь иногда, как ни в чём не бывало, в курилке просил стрельнуть пару сигарет и не более того. Будто не было стольких лет вместе.       А Хатаке уверен, что он - мазохист. Он не то, что не искал других отношений, не пытался найти любовь где-то среди семи миллиардов других людей - он связал свою жизнь с местом, в котором они познакомились, пьяным писал везде, пока Наруто лишь предлагал принять холодный душ и поспать, чтобы протрезветь (а ещё, Хатаке уверен, сквозь зубы он цедил "не позорься"). Но Хатаке, Боже, он из тех, кто не бросает начатое и всегда позорится до конца. Вы бы прочитали его диплом бакалавра...       Он не собирался залечиваться, уходить от этой травмы, пытаться жить дальше - он делал хуже: он полностью окружил свою жизнь воспоминаниями о нём и их отношениях, хотя Какаши даже не уверен, любил ли и любит ли. Какаши в голове называл это "осознанным страданием": таким, которое не позволяет ему больше растрачивать свою жизнь на ерунду типа человеческих отношений и не мешает ему жить. Мазохист - да и только; как приятно терзать душу болью по хуйлану, который уж точно этого не достоин и существует лишь иллюзией в его вроде умной, но такой ебанутой голове.       Он прикрыл глаза и встал из-за столика - выйти на улицу и покурить будет правильным решением; натянув на себя кожаную куртку, сразу же достал из пачки сигарету и окинул уже совсем близкого стоящего Наруто рядом. О, как же Хатаке хочется совершить эту ошибку; взять прямо здесь, прижать к стене, пустит дым паровозиком рот-в-рот и увести в туалетную кабинку. Но он сдерживается; поправляет рукой растрёпанные волосы и кивает в сторону выхода, создавая самому себе пари: пойдёт за ним - будет паровозик; не пойдёт - после сигареты Хатаке отправится домой, отсыпаться, плакать и, возможно, дрочить.       Но он идёт. Какаши спиной чувствует этот лёгкий, будто бы невесомый, но до боли знакомый изучающий взгляд; Какаши давит плечом на дверь, копошась в кармане в поисках зажигалки, пока Узумаки юрко выскакивает из клуба и становится перед ним. Озорно улыбается, будто встретил старого знакомого; забирает из губ сигарету, из руки - зажигалку, прикуривая и выдыхая дым в район головы Хатаке, пока тот недовольно вздыхает и достаёт новую сигарету.       — Какими судьбами, товарищ кандидат наук?       Вопрос поставил в ступор. Ответ "по расписанию" бы явно поднял его на смех. Хатаке воспользовался секундой, данной ему на прикуривание сигареты (пришлось прикоснуться рукой к его рукам, чтобы забрать зажигалку - Хатаке чувствует себя бедной первоклассницей; тело чуть ли не током прошибло); он прикуривает, выдыхая дым через нос.       — Тяжелыми, товарищ Узумаки.       Они молчат и курят. При свете жёлтых уличных фонарей можно разобрать, во что Наруто одет; узкие в бёдрах и прямые к низу джинсы, кроссовки на высокой платформе, приталенный свитшот, пидорский шарфик и пара новых дырок в ушах, где красуются металлические гвоздики.       — А ты защитился-то, чтобы я тебя кандидатом называл? - Наруто держит сигарету зубами, поправляя рукава свитшота и чуть закатывая их, оголяя тонкие запястья.       Какаши грустно улыбается: да уж, не бросил бы - знал.       — Защитился.       — И как?       Хатаке вновь затягивается, пожимая плечом. Тот период не очень хочется вспоминать; мудак этот ушёл от него в один из самых тяжелых и важных периодов его жизни, когда Какаши думал, что после этого у них, может, даже какая-никакая семья да быт появятся. Наивно? Очень. Зато как грело сердце. Но научный бубнёж не каждый вытерпит. Он прочищает горло, хрипло отвечая:       — Нормально.       — Не клеится, ёпта, диалог что-то, да? - Наруто улыбается во все тридцать два - стучит по плечу рукой с сигаретой, из-за чего с неё неудачно стряхивается пепел; гладит по плечу, заглядывая в глаза.       Их контраст во всём искренне забавлял; Хатаке, будучи двухметровым шкафом, сам по себе был, может, и не забитым внешне, и умеющим подать себя, и на сцене выступающим, и постоянно что-то болтая, или, даже пиздя направо и налево - казался в какой-то степени замкнутым, с немного угловатыми движениями и непониманием, что делать со своими длинными конечностями (но только не во время секса). Узумаки, будучи душой компании и тем самым, к кому всегда приковывается взгляд на вечеринке - был ниже - ощутимо ниже, как казалось Какаши - с широкими для мужчины бёдрами и узкой для того же талией, что всегда сводило с ума. Бог, пока лепил, сам определил, что гетеросексуалом ему никогда не быть; да и не захочется, хотя у таких смазливых мордашек и девчонок хоть отбавляй. Но такие смазливые любят, когда в рот до гланд ебут и спускают туда же потом; благодаря своей работе Какаши хорошенько настроил свой гей-радар, и ему каждый раз жалко девушек, убивающихся по вот таким, как Узумаки. Им не нужна женская любовь - им нужен огромный пенис. Желательно, в заднице, на крайняк - в глотке, идеально - и там, и там и можно без сдачи.       Хатаке пожимает плечами, затягивается, выдыхает дым после недолгой задержки его в лёгких; он запомнил данное самому себе обещание про паровозик - а он человек планов и чёткого им следования, так что смотрит прямо в глаза Наруто и слабо улыбается. Осталось лишь сделать так, чтобы сигарету не потушили ему об кожу. Парень свою сигарету кидает на асфальт - на треть недокуренную, сразу видно, что экономить не умеет - тушит её носком кроссовка и вопросительно смотрит на Какаши. Тот прикусывает губу, облизывает её и вновь делает затяжку, выглядя, как побитый пёс; за такое время он разучился флиртовать или вести себя хоть сколько-то возбуждающе. Ему хватало случаев, при которых нет никаких обязательств; встреча, такси, секс, на выход. Даже секс становился у него чем-то по расписанию: ему делали минет, он растягивал партнёра, шепча заученные, но всегда приятные речи про хорошего мальчика и умение принять в себя как можно больше, коленно-локтевая, шлепки, при особой удаче - лёгкое придушивание и окончание на ягодицы. Недолгая нёга в кровати, неловкий диалог о нужде денег на такси и вялое "пока", которое смело можно было бы заменять на "прощай".       Какаши уверен, что эти его "расписания" и представление жизни в формате гугл-календаря - следствие явно плохих процессов внутри собственной головы, только разбираться с ними не было никакого желания и рвения. Ему так хорошо; или, по крайней мере, не до животной тоски плохо. Так и зачем заново изобретать велосипед - или, как говорится, не хочешь срать - не мучай жопу. Работает - не лезь; деньги получаешь, сигареты куришь, тексты пишешь? Ну и не выёбывайся. А Наруто всегда был из тех, кто выёбывался; долго, нагло, жарко выёбывался, показывал жизни средний палец и отчётливо проговаривал: ебал вас всех, получу лучшее и жизнь моя будет хлеще любых американских горок. Возможно, этим и не сошлись; слишком размеренный Какаши просто не мог подойти блондину, имя которого можно было с лёгкостью дать урагану.       На неловкие действия Хатаке Узумаки лишь хитро щурится и одним движением переплетает руки вокруг шеи, повиснув на нём, пока у Хатаке сигарета в губах. Кандидат наук этим успешно пользуется, хотя и чувствует, словно дергает понравившуюся ему девочку за косички, затягивается и выдыхает дым в чужой рот, не отводя взгляд от чужих хитрых, насмешливых, но таких стеклянных и будто-бы ненастоящих глаз. Он вяло улыбается, проводит ногтями по задней стороне шеи, прикусывает язык и позволяет Какаши слегка отпрянуть, чтобы сделать последнюю затяжку и выкинуть окурок на асфальт. Возвращает его на прежнее место, сильнее сжимает шею, встаёт на носочки и прижимается лбом ко лбу; Какаши прикрывает глаза, словно боясь посмотреть на столь близкое лицо того, кто ему всю жизнь переломал и, возможно, готов сделать это снова.       — Посмотри на меня, дорогой.       Какаши нехотя открывает глаза и тонет в расширенных зрачках напротив. Наруто вновь проводит ногтями, только в этот раз - по коже куртки, хотя ощущения такие, что вгрызается до костей.       — Давай не будем заниматься хуйнёй и просто поебёмся, лады?       "Без любви - ещё не значит, что совсем не любя, верно?" - думает про себя Какаши, утопая в персонально созданном для него океане голубых глаз.

***

Forbidden Fruit - Hallway Swimmers

      Доля секунды - и они находятся в кабинке мужского туалета. Наруто вёл его туда, как мальчишку - за руку, ведя за собой, словно собирается показать какой-то экспонат в музее. Из экспонатов здесь только несчётное количество граффити и использованных шприцов в урнах, но место это, всё-таки, можно назвать великим; сколько человеческих взаимоотношений здесь порушилось, сколько зародилось, а сколько существовало только внутри них, просуществовав пару десятков минут, полностью наполненных животной похотью и нечеловеческой страстью, но оборвавшихся у двери с табличкой "выход". В глубине души Какаши надеется, что это не их случай; но Какаши к тридцати годам не вырос, а, скорее, потупел, безумно потупел и, хоть и кандидат наук, а у науки жизни берёт долго и с заглотом, не выкупая (или не желая выкупать), что он здесь сделал не так.       Кабинка закрывается, Хатаке вмазывают в стену и вгрызаются ртом в губы, практически сразу прокусывая нижнюю до крови. Стягивают с него куртку, с себя - шарф и кидают на пол. Хатаке кладёт руки на чужие бёдра, сжимает, словно ощущая себя в ебаном сне, чувствуя, как кровь с губы помогает поцелую становиться ещё грязнее и нужнее им обоим. Наруто мычит, хнычет сразу же, как блядь последняя, вжимается в его тело и тянется к ремню на брюках. Ноет, сука, как подбитая собака, Хатаке приоткрывает глаза и видит - как хмурит брови, сводя их к переносице, как тяжело дышит, как потрясающе отыгрывает текущую по взрослому мужику юную девочку-девственницу, вырвавшуюся из родительских оков и пустившуюся в похотливый пляс. Какаши шлёпает его по рукам и тот послушно их убирает, размещая на чужих плечах. Только в сексе он готов играть правильного и послушного просто потому, что кончает от этого; не кончал бы - хуй когда можно было бы сделать что-то по своему. Он эгоист, это понятно; блондин с голубыми глазами и смазливой мордой разве может не быть эгоистом. Но, сука, какой же мордой...       Поцелуй с металлическим привкусом обрывается лишь на пару секунд - для вдоха, ведь дышать им, всё таки, приходится - Какаши пользуется моментом, чтобы облизать губы и понять, насколько сильна рана на губе. Но на это так похуй, абсолютно поебать; вот он, здесь, из всех мокрых мечт, из всех грязных снов; спустя столько лет, он снова перед ним, и, Господи, Какаши позволит себе поверить в сказку хотя бы на несколько десятков минут. Пусть эта кабинка станет для него ебаным Эдемом, его персональным местом, куда он попадёт после смерти, если окажется достаточно хорошим мальчиком и ему удастся избежать адского котла; вот здесь, перед ним, перед этой ебаной сукой, перевернувшей всё с ног на голову и съебавшейся, когда не надо было. Похуй, просто похуй: жить надо здесь и сейчас. От застенчивого Хатаке, кажется, ни осталось ни следа; от уверенного Узумаки, Какаши знает, всё ещё есть; ему просто нравится умолять и выпрашивать, выглядеть шлюхой, принимающей в себя всё, что ему могут дать. И Какаши даст: сначала член, а потом, возможно, по ебалу.

You don't know the feelings you brought out of me

Opened up the cage and set my spirit free

It was only once but I can tell

Just remembering the way it felt in my head

A dream in a dream

      Какаши запускает ладонь в волосы на затылке, оттягивает их до болезненного хныка, впивается в чужой рот, вылизывая языком; он не хочет ни нежности, ни аккуратности; за все обиды здесь, сейчас, он постарается вытрахать всю спесь, попробует разбить его так же, как он разбил его. Всасывает чужой язык, хрипит, опускает вторую ладонь на поясницу, прижимает к себе. Отстраняется от чужого рта, смотрит на мокрые губы и слезящиеся от удовольствия глаза, и нагло приказывает:       — На колени вставай.       Наруто слушается, повинуется, как по своей личной методичке; ведёт руками по торсу, застенчиво улыбается, легонько касается ремня, спрашивая одним лишь взглядом - "можно?" - получая ответ ладонью на затылке - "нужно, сука". Профессионально расправившись с ремнем, трётся щекой о стоящий член сквозь ткань брюк, пока Хатаке стягивает с себя ублюдскую, не дающую дышать в этом сладком аду кофту. Узумаки цепляется пальцами за резинку белья, стягивает его вместе со штанами к ногам, тихо просит поднять ноги по очереди и снимает с него штаны полностью - чтобы не мешали потом, ну, знаете, ебать его на полную. Эгоист, как он есть; а может, и заботливый. Хуй его пойми.       Проводит языком от головки до основания; не церемонится, берёт наполовину - блять, успел даже прокачаться в навыках своих за эти годы - гладит языком, слюнявит, не стесняется; течёт по подбородку, отстраняется, собирает рукой, растирает по длине, снова берёт, сосёт, втягивает щёки. Сосёт до исступления, так, словно от этого зависит жизнь его матери. Это до глубины души разъёбывает. Какаши тяжело дышит, хрипло стонет, насколько он может себе это позволить, жмёт на чужой затылок, оттягивает волосы, и, когда понимает, что скоро, нахуй, кончит, отстраняет от себя, наклоняется и притягивает за волосы, целуя. Тот с желанием отвечает, улыбается в поцелуй - знает же, сука, как хорош, знает, как умеет доводить мужиков до исступления одним лишь своим ртом и прекрасно понимает, что Какаши доводит он не только ртом - но и самим собой, вот таким, какой он есть. Наруто это льстило; о, не представляете, как. Он не хороший человек; он последний скот, и ему правда становится приятно от осознания, что Какаши всё это время его желал.       — Сосали тебе так, Какаши? М? - он опускает руку к члену, сжимает его у основания, за секунду забирая себе весь контроль; он помнит все чувствительные места, все эрогенные зоны; выдох в шею заставляет дылду подогнуть колени, открывая удобную позицию для того, чтобы мокро вылизывать и кусать, чтобы на пары потом приходилось свитер с горлом надевать в середине мая. — Знаю, дорогой, что не сосали. Отблагодари, будь человеком: выеби меня, Какаши, а.       Хатаке вновь целует, будто бы немного нежнее, чем до этого; злость будто бы уходит, хотя, кажется, должна только приливать, и ему так стыдно перед самим собой. Мужик взрослый, семью бы строить - а он по блондинке какой-то убивается, как старшеклассник. Но он еле видно, для самого себя, помотал головой, словно выкидывая это всё из головы; не сейчас, сука, сейчас - ебля.       Какаши в излюбленной для Узумаки манере парой движений меняет их местами; вжимает его лицом в кафельную стену, на ухо то ли шепчет, то ли рявкает одно простое слово - "раздевайся" - и наблюдает, как тот кое-как стягивает с себя свитшот и спихивает джинсы с бельем, оттопыривая задницу назад, показывая всё лучшее сразу. Какаши упирается коленом меж ног Наруто, заставляя его шире их развести, подогнуть в коленях; оглядывается вокруг, находит этот злоебучий шарфик и связывает руки у него на спиной.       — Либо от члена, либо никак, помнишь, да?       — Как же такое забыть, господин кандидат.       

Driving home, these images run through my mind

(Run through my mind)

Wishing I could go back to that place and time

(That place and time)

To that fatefull night when we first met

With the taste of you still on my lips

It was wrong but, oh, it felt so right

      Какаши не хочет медлить; он хочет всё и сразу, хочет, тут, без всякой подготовки. Он подносит ладонь ко рту Наруто - тот молча, без всяких слов, всё понимает, сплевывает на нее, вылизывает, как последняя блядь. Господи, у Какаши в паху будто бы ударяется сердце; законно ли здесь вообще упоминать Господа, он подумает потом. Вот он, здесь: где мечтал быть последние несколько лет, мечтал смотреть, как он снова стоит перед ним, обнажённый, такой доступный и желанный. Хатаке осознаёт: он в очередной раз проигрывает, когда его сердце тупой болью отдаётся импульсом в дрожащую, вылизанную Узумаки руку.       Господи, да похуй. И на Господа похуй, и на всё это - похуй. Какаши искренне постарается себя в этом убедить.       Он проводит ладонью по члену, кое-как его смазывает, чтобы было не совсем на сухую - пристраивается, головкой нажимает, слышит сдавленное "Боже, Да" и входит до конца одним движением, заставляя колени Наруто подогнуться, рот - открыться, а глотку - нещадно визжать от удовольствия. Он любит так; когда сразу и всё, когда дают на блюдечке, приносят, чуть ли не с вилочки, по правилам его играют, даже когда их не обговаривали; умеет, дьявол, всё в свою сторону, всё себе, никому другому не отдаст. Это могло бы быть хорошей чертой; но он выбрал этот путь не для карьерного развития или какого-то целеустремлённого образа жизни - он выбрал это для секса, для того, чтобы получать удовольствие здесь и сейчас, а не когда-то там, когда пятилетка пройдёт или что-то в этом духе.       Возможно, Хатаке этому даже завидует. Он прекрасно понимает, что даже сейчас, здесь - он, несмотря на всё, под ним; морально он на коленях, молит хоть о минуте внимания. И Наруто ему её дал: только когда ему самому её захотелось.       Выждав пару минут, он начинает двигаться; под вскрики и вздохи, под трясущуюся грудную клетку, под вопли про "глубже", "сильнее" и "ебать меня" делать это всё намного приятнее. Узумаки откидывает голову, укладывая её на хатаковском плече; мычит, кое-как дышит, дует губы, умоляет о большем, сжимает руки в кулаки, прогибается в пояснице и выглядит, как ебучая библейская картинка из его снов, где религией является этот полнейший уебан, разъебавший ему жизнь. Но как поебать, когда он здесь, сука: такой красивый, вымаливающий, выпрашивающий, шепчущий в самые уши что-то про "пожалуйста" и "умоляю". Одна из рук Какаши укладывается на живот, вторая - сжимает шею, плотно сдерживая на месте и добавляя ещё один приятный аспект в эти игрища; подбородком Хатаке упирается в его плечо, прикусывает кожу на нём, хнычет, сука, просто как проститутка, пока Какаши лишь хрипит его имя. Толчки не останавливаются не на секунду, хватка с шеи пропадает лишь для того, чтобы никто здесь не задохнулся; Какаши помнит, как ему нравится, он знает, что с ним сделать, чтобы тот здесь подох к чертям собачьим от удовольствия, он этого и не собирался забывать ровным счётом никогда - а так хотелось бы ещё и использовать воспоминания на практике на постоянной, блять, основе.       — Кончить дай, пожалуйста, Какаши, - сиплый, но всё равно высокий голос Наруто кое-как произносит эту фразу сквозь стоны. Какаши хищно улыбается и мотает головой, понимая, что тот чувствует все движения затылком; царапает ногтями живот, опускает руку к его члену, проводит указательным пальцем по головке и возвращает руку на живот, слыша недовольный всхлип.       Наруто любил плакать во время секса от удовольствия; сейчас это и происходит. Грязные шлепки кожа о кожу и стоны последней бляди - саундтрек сегодняшнего вечера. Какаши прикрывает глаза, не прекращая двигаться, понимая, что темп сбивается и он близок к разрядке, и старается запомнить всё: запах, чувства, ощущения, плотно сжатый колечком мышц член, длинные дрожащие ноги, держащиеся на Божьем слове, скулёж, сиплый стон, хрип от придушивания, от которого они оба ловят удовольствие.       — Кончай вместе со мной, - Какаши хрипит и кладёт ладонь на член Узумаки; его голос сел ещё сильнее. По задней стороне шеи Наруто пробегают мурашки, и он с удовольствием ещё сильнее сжимает Какаши внутри. Тот с громким стоном кончает внутрь - и чувствует, как вязкое семя пачкает его руку, а около ушей издаются сладкие, ебанутейшие стоны того, кого он так любит.       Они дают себе пару минут на отдышаться. Какаши бережно развязывает руки Наруто, надеясь, что не повредил его шарф - небось дорогущий, а у него зарплата, простите, не на Тесле ездит. Какаши прижимается губами к его затылку, оставляет поцелуй на шее и ниже, к плечам, прижимая к себе. Наруто лишь усмехается.       Какаши помогает вытереть бёдра от вытекающей из его спермы - картина эта, если честно, очень привлекательна. Они не проронили ни слова; медленно оделись, вышли из кабинки - Наруто на подкашивающихся ногах, Какаши с потягивающими в плечах мышцами; отошли подальше от клуба, нашли мусорку, молча прикурили, закурили, докурили. Хатаке только хотел спросить - а что дальше, что это было, зачем и почему - когда Узумаки стоял к нему спиной и выкидывал что-то из карманов джинс.       — Приятно было повидаться, - он разворачивается одним движением, повязывая шарф на чужой шее. - И, это, поебаться тоже. На память себе оставь.       Он улыбается - так же, как улыбался, когда ушёл во время кандидатской. Не хватало только поклона, как на театральной сцене; безупречно отыграл свою роль, получил желаемое и вновь съебался, чувствуя себя в полнейшем выигрыше. Хатаке смотрит ему в след и закуривает ещё одну сигарету, чувствуя, как глаза неприятно покалывает.       Что-ж, клубы ему больше не нравятся.       

You were a forbidden fruit and I had hungry eyes

Watching the way you move under the neon nights

You were a forbidden fruit, somebody else's fight

But I still think of you when I'm alone at night

When I'm alone at night