Перекрёстки

Правой рукой Винтерса Сокаро не мог стать благородный, руководствующийся моральными принципами человек. Им мог стать лишь зверь, подобный ему самому — тот, кого он распознаёт своим животным нутром и в чьей кровожадности уверен не меньше, чем в собственной; тот, чью силу он уважает, как уважает силу своего оружия; тот, кого он начнёт готовить себе в преемники уже через несколько лет. Правая рука Винтерса Сокаро дожидается их не в его огромном знойном кабинете, не в какой-то отдельной комнате, не в бронированном автобусе и не в хорошо охраняемой больничной палате. Он — растрёпанный, вымотанный, болезненно белый, но при этом всё ещё слишком, вызывающе, оскорбительно красивый не только для преступника, но и для мужчины в принципе — сидит в сыром подвале притона, как и полагается зверю. И если бы Сокаро лично не подвёл их к нему, Аллен бы решил, что это не его помощник, а один из тех, кого работорговцы называют «элитный товар». Всё это кажется Аллену дико неправильным. Несуразным. Бредовым. — З-здравствуй, — робко улыбается Миранда парню в кандалах. Цепи от тяжёлых браслетов тянутся к шершавой толстой стене, о которую он, судя по кровавым разводам, отчаянно бился затылком. А, может, не он. А, может, кто-то до него. Кто-то, кого потом расчленили и по кускам скормили крокодилам, например. Миранда вытаскивает из сумочки платок, тянется к его лицу, намереваясь промокнуть лоб, но он внезапно подаётся вперёд, желая то ли отпугнуть её, то ли откусить от неё добрый кусок. Его останавливают лишь звенья натянутой цепи. — Мой! Он мой-й-й! Не трогай! — сухими, израненными губами шипит он — точнее, душа-паразит, пытающаяся взять над ним верх. — Я заберу его с собой! Не отдам! Мой! Аллен наблюдает подобное уже не первый год. Разные люди, разные декорации, но каждый раз слух режут одни и те же банальные слова: «мой», «не трожь», «не отдам». Его левый глаз, отмеченный шрамом, видит то, что не видят остальные: призрачные когтистые руки, вылезающие из-за спины сидящего перед ними человека — как крылья летучей мыши без перепонки; и длинные когти, впивающиеся в грудь одержимого. Потрошащие то, что болит сильнее плоти. — А ну-ка брысь, гадня, — прикрикивает Винтерс, и когтистые лапы в испуге ослабляют хватку, а парень, заслышав знакомый командный голос, вздрагивает. Немного пьяно трясёт головой, осматриваясь. На Аллене его рассеянный взгляд задерживается — странным узнаванием. Уже своим, низким, отрывистым голосом он хрипит: — Я же сказал… Без этих клоунов, Сокаро… ты ж обещал… — А мне насрать, понял? — наезжает тот в ответ. — Если их фокусы помогают другим, значит, помогут и тебе. Нам дела делать надо, а ты вместо этого свалился, как тёлка с критическими днями, и корчишься уже вторую неделю. — Вторую?! — В ужасе переспрашивает Лави. — Как «вторую»? Мужики, да вы чё! — Ну вторую, и? — заметно вскипает Сокаро, сам, наверное, прекрасно понимая, что ценное время было упущено. Дальнейшие слова до смешного напоминают оправдания: — Он с меня слово взял, что я дам ему самому со всем этим дерьмом разобраться. Ну я и дал… а потом он чё-то буянить начал. Чуть глотку мне не перегрыз. Пришлось на цепь сажать, как щенка. — Вы, я смотрю, такой демократ, когда не надо. Самый край в таких случаях — пять дней! На шестые сутки подселенец начинает поглощать душу одержимого! Через неделю их уже друг от друга не отличишь! Чудо вообще, что он до сих пор не превратился в Акума! — Пиратик, ты давай звук убавь. Я тебе и твоим корешам ещё раз напоминаю: вы либо приводите мне его в порядок и уходите отсюда живыми, либо я ломаю вам лапки и ему на съедение, как мышей, здесь оставляю. Лави запускает пальцы в волосы и смотрит на парня в кандалах, как на собственный приговор. Первый случай подобной одержимости, превращающей человека в монстра, официально был зафиксирован в Японии — потому во всём мире и стали называть финальную стадию обращения японским термином «акума». Аллен лично знал людей, которые превращались в них и за три дня — ничего удивительного в этом не было: не каждому под силу выносить пытку собственным прошлым, разрывающую тебя изнутри когтями. Когтями, которые ты даже не можешь из себя выдернуть, чтоб сделать хотя бы один нормальный вдох. Аллен вслушивается в прерывистое дыхание, в настойчивый лязг цепей, рассматривает кровавые подтёки на истёртых запястьях. Истечение всех сроков, конечно, не вселяет никаких надежд. Но, с другой стороны, сила, с которой этот молодой парень продолжает бороться за оставшиеся крохи своего сознания, за право быть здесь, а не там, воодушевляет как минимум на попытку. — Так. Ладно. — Собирается Лави с мыслями, бледнея со столь пугающей скоростью, что Аллен и Миранда смотрят на него с не меньшим беспокойством, чем смотрят на причину своего пребывания здесь. — Фу-ух. Итак. Первым делом надо понять, что послужило триггером. Ну и определить сам характер установленной между подселенцем и носителем связи. Тебя как звать-то хоть, красна девица? — Пошёл нахер. — Редкое имя. Сразу видно — родители очень ждали. — Кандой его звать, — игнорируя проклятия подчинённого в свой адрес, подсказывает Сокаро. — В полном порядке был. Не знаю, что могло его так раздолбать. На нём раны заживают как на собаке, из таких канализаций выползал, а тут… — Канда. Отлично. Просто замечательно! А скажите, никаких значимых событий в последнее время с ним не происходило? Ну там, свадьба, похороны, поездка в родные места? Любимый человек имеется? — Не. У него вообще, по-моему, ни на кого не стоит, даром что красавчик. А вот насчёт событий… — Сокаро скребёт накаченную и, как и руки, украшенную татуировками шею, усиленно вспоминая. — Ну похороны-то у нас тут, допустим, через день — да только змее этой подколодной что похороны, что дождик грибной. Такими вещами его не проймёшь. И правильно — по каждому неудачнику слёзы лить, что ли? — Действительно, — задумчиво соглашается Лави. — И всё же что-то случилось, раз мы здесь. Что-то, что подкралось незаметно. В момент особой слабости. Компренде? — Да я ж говорю — не такой он, чёрт этот, не вашей слюнтяйской породы. Недавно вот ножом в бочину получил, да так скверно лезвие вошло, что врачи его выписывать не хотели. А он на третьи сутки спокойно с койки встал и пол больницы им снёс как здрасьте, — гордость Сокаро за своего цербера напоминает гордость древнего ацтекского жреца, скидывающего с пирамиды очередное окровавленное тело во славу богов. Аллен видел такого в документалке — смерть дарующего, смерть восхваляющего. Величественного в своей свирепости, как стихийное бедствие. — Прошу прощения, — вклинивается в их разговор слабый голос Миранды. Её, конечно же, не слышат, но она, полгода проработав в конторе под начальством Кросса, мастерски игнорирующего любые неудобные вопросы вроде: «А когда нам выдадут зарплату за май?» или «А как в книге учёта оказался бюстгальтер?», не сдаётся: — Прошу! Прощения! — Чего? — глядит на неё с высоты своего гигантского роста Винтерс. Как на диковинку; как на говорящего светлячка; как ягуар на птицу со сломанным крылом. Как-то заинтересованно и недобро. Она прижимает сумочку к груди, будто та её, в случае чего, сумеет защитить; прочищает горло и задаёт вопрос, который хотя бы на пару сантиметров сдвигает их с мёртвой точки: — К-как… как называлась эта больница? Случайно, не больница Святого Варфоломея? — Она, — кивает Сокаро. — А чё такое? — Да ну ё-моё! — бьёт себя по лбу Лави, и, обернувшись к Аллену, строит мрачную гримасу. — Во мы идиоты. Не, ну скажи? Аллен вздыхает и соглашается: — У нас два одержимых за последний месяц, и оба не так давно были пациентами именно этой больницы, — объясняет он всё ещё не въезжающему в происходящее Винтерсу. — С вашим человеком — уже трое. — Ты давай конкретнее, — сразу приступает к делу Сокаро. — Кто? Главврач? Каким таким макаром? — Да мы и сами не знаем, — нехотя признаётся Аллен. — Учитель рассказывал, что существуют такие, ну, типа полудемоны, что ли, способные в облике обычных людей бродить среди нас и видеть своими особыми, жёлтыми глазами очаги всех наших душевных недугов. Они их каким-то магическим способом активируют, а остальное уже доделывает призванная на боль душа того, по кому мы скорбим. Но ни я, ни ребята, никто из нас с этими тварями ещё не сталкивался, так что… — Полудемоны-полугремлины… чхать я хотел на все эти ваши мистификации. Короче. Взорвём нахрен больницу и дело с концом. — Дамы и господа, — экстренно прерывает его Лави. — Я рад, что нелюбовь к медицинским учреждениям объединила всех нас в нынешнее, столь разобщённое время, но… — он осторожно наклоняется к одержимому и машет рукой перед его лицом. — Кажется, он сейчас коньки отбросит. Эй. Канда. Не спи. Давай-ка теперь ты нам расскажешь, что за воспоминания тебя тревожат, а? Они точно как-то связаны с умершим человеком, имя его назвать можешь? Это нам очень поможет. Лави не нужно имя. Из них троих имена одержимого и подселенца нужны для работы лишь Миранде. Лави нужно наладить контакт с клиентом, «втереться в доверие». Это как подобрать нужную отмычку к сейфу, чтоб увидеть его содержимое: с некоторыми людьми достаточно пары ловких движений, а с некоторыми можно даже не пытаться. С некоторыми — это практически невозможная задача. Вместо ответа Канда сплёвывает ему под ноги и целых полторы минуты обкладывает всех присутствующих самыми последними словами. Не сдаётся лишь ради продления собственных мучений. Аллен и такое видел — всех этих измученных тоской и виной людей, принимающих собственную смерть, как величайшую справедливость на свете. — Да мы ж как лучше хотим… — мрачно выдыхает Лави в наступившей тишине, окончательно потеряв всякую надежду дожить до завтрашнего дня. — Вы, говноеды сектантские… только и умеете… что по чужим душам… лазить, — сбивчиво дыша, теряя силы, которых у нормального человека в его ситуации к этому моменту вообще не должно было остаться, выдавливает из себя Канда. — Я выбрал это… Сам. Это моё… это… заслуженное… наказание… а вы — пошли все прочь… Прочь, я сказал! Миранда стоит, зажав рот ладонью, и машинально гладит Аллена по плечу, — успокаивая так то ли его, как старшая младшего, то ли себя. Сокаро, меряя шагами пространство, громко матерится на смеси испанского и другого, какого-то странного языка, который ещё там, наверху, историк-недоучка и лингвист-любитель Лави определил, как науатль. Все понимают, что время истекло. Самым верным и гуманным решением было бы, как это ни странно, вызвать сюда не их, а их антигуманного учителя. Он бы с порога выстрелил бедолаге в грудь серебряной пулей, а после — отчитал бы обе души, призванную и порабощённую, давно уже слившиеся в одну. Если, конечно, ещё было что отчитывать. — Чего… вылупился… — снова встретившись глазами с Алленом, шипит Канда. — А что, нельзя? — по-птичьи наклонив голову, улыбается Аллен. В его улыбке нет ни тепла, ни поддразнивания. Только усталость. И злость. Очень много злости. — Нельзя, да? Ой-й-й. А что ты мне сделаешь? А, точно — ничего! Ты ведь почти что сдох, верно? Синие, мутные от боли глаза Канды вдруг темнеют, превращаясь в обсидиан. Лави и Миранда, открыв рты, сначала в шоке смотрят на коллегу, а затем, уловив опасное движение со стороны Сокаро, бросаются главарю банды наперерез, стараясь остановить его от немедленной расправы над глупым мальчишкой. — «Заслуженное наказание» — так ты это, кажется, назвал? — медленно, как выследивший жертву маньяк, приближается Аллен к Канде. — Пф-ф-ф. Возомнил о себе невесть что. Знаю я таких как ты. — Серые глаза недобро сужаются. — Ненавижу таких как ты. Он так близко подобрался к Канде, — уже буквально сидит напротив него, на корточках, на расстоянии каких-то жалких десяти сантиметров, — а тот словно бы и не заметил. Следя за мальчишкой-экзорцистом, он будто потерял всю свою бдительность. — Думаешь, выбрав смерть, искупишь свою вину? — у Аллена нет дома дыбы и он никогда никому не ломал ноги. Но это не значит, что он не умеет делать больно. — Чёрта с два, придурок наивный. Ты никогда её не искупишь. Можешь, конечно, оставшиеся тебе минуты кормиться сладкой надеждой, но эта схема — фуфло полное. Имей мужество признать, что капитально облажался. Имей мужество после этого встать и идти дальше. — Он поднимается и, прежде чем отойти, окидывает Канду взглядом, полным презрения. — Ты жалок. Эти слова восемь лет назад ему сказал священник с красными, как кровь, волосами и с суровыми, как церковные догмы, глазами. Если бы Аллен мог, он бы никому и никогда не произнёс этих слов; он бы проклял себя за эти слова. Если бы Аллен мог. Но Аллен может лишь спасать. Он не успевает сделать и трёх шагов, прежде чем его окликают. — Куда пошёл! Сука… — рычит Канда, задыхаясь то ли от приближающейся смерти, то ли от распирающей его злобы. То ли от всего и сразу. — Сокаро! Он. Я решил. Пускай он это сделает. — Ты его слышал, малой, — толкает Аллена в спину Винтерс. — Если этот тупой стручок облажается… — сухие, абсолютно белые, как у покойника, губы Канды, растянутые в недоброй ухмылке, лопаются и кровоточат, — скормишь его своим акулам. «Так всё-таки акулы, а не крокодилы», — отстранённо думает Аллен, совсем уж как-то не к месту радуясь, что в своих предположениях оказался близок к истине.