Übung macht den Meister

      Хотя мастерская Хайзенберга находилась довольно далеко от главного цеха, до уплотненной кирпичом комнаты все еще доносился оглушительный грохот громадных аппаратов и лязг тяжелых, срывающихся с крюков под потолком деталей. Конструктор, однако, почти не обращал на это никакого внимания: он давным-давно свыкся с постоянным шумом, который когда-то чуть его не оглушил – в нем заключался триумф создателя, способного с нуля построить огромную фабрику, которая, как живой организм, порождала бесконечное число самых разнообразных киборгов и роботов. Если сначала он не придавал никакого значения этим разработкам и по большей части считал их игрушечными солдатиками, то теперь окончательно увлекшийся опытами Хайзенберг проводил все больше времени за чертежами, – он с трудом мог контролировать странное возбуждение, порождающее в его голове все более пугающие идеи. Его пыл не сумел охладить даже сноп искр, вырвавшийся из неисправного двигателя одного из будущих универсальных солдат – вспышка конструктора не ослепила, но определенно имела последствия: видеть хуже он не стал, но покрасневшие глаза и резь при моргании явно свидетельствовали о какой-то травме. Отголоски он чувствовал до сих пор – яркий свет по-прежнему причинял боль. Так он начал носить темные очки – и отказался от резких галогеновых ламп.       В тусклом помещении по-спартански обставленной мастерской угадывались контуры обшарпанного письменного стола и стоявшего рядом колченого стула: Хайзенберг вставал так порывисто, что его вечно относило к стене. Сбоку от стола висели чертежи – крепились они гвоздями или попавшимися под руку болтами. Углы некоторых из них криво свисали и закрывали красные пометки и масляные пятна – вероятно, конструктор корректировал их прямо во время работы и в конце концов приходил к выводу, что легче было нарисовать новый, учитывая ошибки старых расчетов. Чуть поодаль, в самом дальнем углу, из-за приоткрытой двери виднелся прозекторский стол, с которого свешивалась серовато-бледная безжизненная рука с татуировкой Übung macht den Meister.       Хайзенберг, чиркнув в воздухе зажигалкой, поджег сигару и неторопливым шагом направился в операционную, раскидывая ногой валяющиеся на полу болты и гайки. В голову ему пришла удивительная идея – идея, которая, вероятно, могла полностью перевернуть его собственное восприятие универсального солдата – и создать нечто новое, опасное и смертоносное.       Прислонившись к косяку и глубоко вдыхая едкий запах химикатов, смешавшихся с маслом и дымом, Хайзенберг некоторое время задумчиво изучал труп на столе. Мужчина лет сорока пяти, может быть пятидесяти; крепко сбит, и, судя по всему, довольно силен: если повезет и операция пойдет как задумано, то ему удастся сохранить размах – из него получится отличный родоначальник нового поколения солдат. Впрочем, даже если его замысел не увенчается успехом и придется отправить подопытного кролика в утиль, то эксперимент все равно сделает неоценимый вклад в развитие новых технологий. Наверное.       Пощурившись от попавшего в глаза дыма, Хайзенберг покусал кончик сигары и тут же ощутил на губах привкус табака. Сегодня все приобретало какую-то избыточную яркость – и даже допотопный ящик с инструментами, тоскливо стоящий возле прозекторского стола, казался ему чуть ли не произведением искусства. Во всяком случае, чуть заржавевшая у основания пила с заляпанным засохшей кровью лезвием вполне могла сойти за какую-нибудь картину военных времен – или за какой-нибудь не слишком изящный чертеж.       Проверив пальцем лезвие, Хайзенберг приставил пилу к руке чуть ниже локтя – при этом его взгляд зацепился за татуировку – Übung macht den Meister. Да уж, действительно. Годы бесконечной практики не прошли для него бесследно, и ее плоды он вполне мог продемонстрировать этому бездыханному гостю – жалко, что он уже не сможет оценить все великолепие своего нового, усовершенствованного тела. Прижав лезвие к коже трупа, Хайзенберг навалился на пилу и тут же почувствовал, как в лицо брызнула еще теплая кровь, и как незафиксированное предплечье повело в сторону – а инструмент тут же соскочил, оставив глубокий след выше локтевого сустава. Он, привыкший к другого рода операциям, был уверен, что лезвие сразу же войдет в кость, но, как оказалось, ошибся – неверно подобрал угол, не закрепил тело… нет, ему надо сосредоточиться.       Кровь стекала по ножке стола, капала на пол и собиралась на полу прямо возле ящика с инструментами – сток давно забился, и у Хайзенберга не было времени его прочистить. К спертому воздуху, пропитавшемуся запахом расплавленного металла, примешался сладковатый запах, моментально перебивший дым затухающей сигары – вкус табака на языке больше не чувствовался.       Хайзенберг бросил короткий взгляд в закоптившееся зеркало в секционной: оно отобразило равнодушное, изуродованное лицо, на котором отчетливо виднелись брызги крови – давно побелевшие шрамы выделялись на красных каплях так, что казались свежими. Утерев брызги с губ, конструктор повернулся к пациенту – он с самого начала выбрал неправильную тактику. Здесь нужна более тонкая работа и ювелирный подход как при работе с часовым механизмом. Во-первых, нужно обнажить саму кость – и посмотреть, в каком она состоянии. Вполне вероятно, что при жизни этому экземпляру приходилось ломать руки – и в таком случае, вес бура он мог и не удержать.       Хайзенберг потянулся к ящику под секционным столом; в глаза ударил металлический блеск медицинских инструментов. По сравнению с его обычным набором, пинцеты, шпатели, троакары, расширители и зажимы казались ему мелкими и бесполезными. Сколько бы он потратил времени, пытаясь вскрыть труп с помощью обычного скальпеля? А сколько бы сил ушло, если бы он зажимал каждый крупный сосуд? Впрочем, следовало признать очевидное: медицинские инструменты обеспечивали лучший вид – и помогали избежать лишних травм, которые могли сказаться на функционировании образца. Однако недостатка в подопытных кроликах у Хайзенберга не было, поэтому по большей части его армия киборгов состояла из наскоро сконструированных деталей, грубо прикрученных к костям: кому какая разница, из чего состоит пушечное мясо?..       Прижав лезвие к предплечью, Хайзенберг сделал глубокий продольный разрез. На стол хлынула кровь, но он и не подумал отстраниться или сделать что-нибудь, чтобы ее остановить; напротив, ему нравилось ощущать свое превосходство перед безымянным трупом, распластавшимся перед ним – дальнейшая судьба этого тугого мешка с костями зависела целиком и полностью от него. Продвинувшись чуть дальше, Хайзенберг, стараясь дышать медленнее, надрезал мышцы и сильнее надавил на скальпель. До кости, вероятно, оставалось не так много, но терпения у него уже не хватало. Отбросив инструмент в сторону, конструктор раздвинул пальцами края раны и, чувствуя, как перчатка постепенно пропитывается кровью, толкнулся глубже между желтоватых, туго натянутых сухожилий.       Вскоре он уперся во что-то твердое и наощупь изучил поверхность покрытой сгустками крови кости – и понял, что почувствовал едва заметный выступ: либо след от трещины, либо успешно сросшийся перелом. Удовлетворенно хмыкнув себе под нос, Хайзенберг сделал затяжку и, выпустив дым, снова поднес сигару ко рту – в нос ударил запах дыма, смешавшийся с металлическим привкусом крови. Сняв перчатку, конструктор повторил маневр – и убедился, что на кости и в самом деле присутствуют трещины, уплотнения и выпуклости. К черту его первоначальный план – болты можно вкрутить и чуть выше локтя, прямо там, куда изначально соскочила пила.       Хайзенберг зафиксировал руку трупа покрепче и прижег тлеющей сигарой место будущего надреза. Ножовкой, пожалуй, будет сподручнее, подумалось ему. Зубцы не будут застревать в коже.       Через некоторое время ножовка впилась в кость; раздался влажный, чавкающий звук, и инструмент, соскочив, полоснул Хайзенберга по руке. Темно-бурая кровь тут же залила заляпанный маслом плащ – впечатление создавалось такое, будто он случайно перерезал крупную артерию. – Сука, – выругался конструктор сквозь зубы, зажимая здоровой рукой рану, – как же ты дорого мне обходишься!..       Аптечки на фабрике он никогда не держал, но в ящиках с давних пор валялись бинты – откуда они взялись Хайзенберг понятия не имел, но решил использовать их по назначению. Кровь, стекая по локтю, оставила алую дорожку – точно такую же, какую оставляли на снегу раненные жители деревни. Это намного упрощало ликанам работу: многократно усиленное опытами обоняние неизменно приводило их к жертвам. Он неоднократно видел этих уродливых, заросших черной щетиной тварей, добела обгладывающих переломанные кости. Интересно, осмелились бы они наброситься на него, если бы почувствовали запах его крови?       Наскоро замотав марлей рану, Хайзенберг тяжело опустился на железный стул и внимательно изучил быстро окрашивающийся красным бинт. Такого с ним давно не происходило – пожалуй, в последний раз он слишком увлекся вивисекцией пару лет назад, и еще живой подопытный укусил его. Разумеется, продолжать такие эксперименты не имело никакого смысла – на это уходило слишком много сил и ресурсов: от криков и сдавленных стонов не помогали никакие кляпы, в ушах от них постоянно звенело; крепкие ремни помогали далеко не всегда – люди все равно вертелись как угри на сковородке, и надрезы получались кривыми. С мертвецами работать куда спокойнее – они, по крайней мере, молчат. Болтовни ему хватало и на собраниях Миранды: почему-то обычных отчетов ей недостаточно, и она периодически испытывает острую нужду в общении со своими «обожаемыми детьми». А он испытывает острую нужду в уединении – но его желания эту ведьму никогда не волновали.       Хайзенберг внимательно осмотрел коренастую фигуру на прозекторском столе; полуотрубленная рука свободно свисала с края – ремень он тоже случайно распилил пополам. Кровь продолжала медленно стекать на пол – и конструктор вспомнил свое самое первое убийство.       Его он не планировал – причиной стала банальная вспышка гнева, которые он никогда не скрывал: он всегда заводился с пол-оборота, и в этот раз его взбесил особенно упертый житель деревни. Худой, с маленькими глубоко посаженными темными глазами, он самодовольно смотрел на лорда Хайзенберга и ухмылялся из-под рыжеватых усов. – Однажды тебя и твою лавочку прикроют, – сплюнул он кровь, – и опомниться не успеешь, как будешь валяться среди собственного металлолома.       Он даже не пытался сохранить себе жизнь – не умолял, не просил и не клялся в вечной верности. Хайзенберга мало волновали чужие попытки выслужиться, но и такая отчаянная смелость выводила его из себя – мужчина не только не боялся смерти, но, кажется, пытался посмотреть, как далеко он может зайти. Идиот. Идиот, который, однако, удостоился особой чести: обычно грязную работу за Хайзенберга выполняли ликаны – ему самому убийства удовольствия не приносили. Трудно устроить интересное шоу в этом богом забытом месте – настоящих личностей вроде того самодовольного болтуна здесь не днем с огнем не сыщешь, а тестировать ловушки на людях, готовых продать самое себя ради лишней минуты жизни казалось как-то совсем уж скучно. Громила на столе, наверное, мог бы попытаться выделиться на фоне своих соотечественников, но, к сожалению, он не смог противостоять даже ликану. Слабак.       Хайзенберг снова посмотрел на раненую руку – и валяющуюся на прозекторском столе пропитавшуюся кровью перчатку.       Übung macht den Meister. Такого больше не повторится – это его последний порез.