For Your Love

      Холодный воздух пробирает до дрожи. Настолько ледяной, что проникает под кожу Дамиано, даже когда он плотнее застёгивает куртку. Иногда он приходит на крышу отеля, потому что тут уединённей чем на улице, а курить внутри не слишком приятно. Обычно здесь пусто, тем более в такой поздний час. Ночь превращается в раннее утро, поддетое туманом на краю горизонта. Они с ребятами развлекались до рассвета, и тело всё ещё гудит от избытка адреналина. Так уснуть невозможно. Будут ещё десятилетия, чтоб насладиться сном. Но в сегодняшнюю ночь, когда они только выиграли Евровидение, сон — роскошь.       Итан, похоже, согласен с этим. Он сидит на краю, прижав колени к груди, волосы разбросаны по плечам, голова покоится на ладонях. Итан не поднимает взгляд, когда Дамиано опускается рядом. Он отчётливо видит воспалённые красные глаза, всё ещё мокрые от застывших в них слёз.       — Хочешь? — спрашивает, вытягивая сигарету из пачки, но Итан мотает головой. Дамиано остаётся только безразлично пожать плечами.       Искры сверкают после щелчка зажигалки, и он делает первый глоток густого дыма. Выдыхая, следит, как облачко пара застывает перед ним всего на секунду, и понимает, что Итан тоже наблюдает за этим полупрозрачным скоплением серости.       — Как ты? — задаёт он вопрос. У Итана глаза грустные: не переполненные эмоциями, как раньше, а меланхоличные, подавленные.       Мгновение царит тишина, но в этом молчании и глухом рёве машин на улице внизу есть нечто большее, чем простой фоновый отзвук. Всё кажется нереальным, будто Дамиано может моргнуть и внезапно проснуться в своей постели дома в Италии.       — Просто слишком много всего, — голос Итана тихий, почти что шёпот, посланный ветру, сказанный больше для себя, чем для кого-то ещё.       — Да, — соглашается Дамиано.       Слишком много всего. Каждый европейский ребёнок, любящий петь, мечтает стоять на сцене и выиграть конкурс, быть лучшим из лучших. Любой строит воздушные замки о слишком далёком будущем, чтобы быть в нём уверенным на сотню процентов, исключений здесь нет. Дамиано помнит, как, будучи совсем крохой, смотрел через экран на разноцветные взрывы шоу и пел в пульт от телевизора, как в микрофон. Годы спустя, уже с группой, лет в восемнадцать, они говорили: «Однажды это будем мы», прежде чем взять ещё кусочек пиццы. Для большинства это невозможно, шанс один из ста миллионов, но они смогли. Сделали это. Доказали, что нет ничего невыполнимого.       — Что, если всё изменится? Будет другим, не тем, что сейчас? — Итан смотрит на него со странной смесью эмоций, которую Дамиано не может описать, но точно знает, что чувствует то же самое.       — Всё изменится, — повторяет он. — Но не мы, — ещё один выдох дыма.       Итан протягивает руку, прося сигарету, и Дамиано подчиняется. Он смотрит, как Итан подносит её к губам, как рот изгибается вокруг фильтра, как всего на секунду обнажается линия горла, прежде чем волосы падают вперёд, вновь скрывая её. Итан выдыхает, позволяя дымным завиткам взмыть в небо, а Дамиано думает, что всему виной алкоголь, оставшийся в организме, ибо не может оторвать взгляд.       Он наклоняется, чтобы забрать сигарету из пальцев барабанщика, и их руки на миг соприкасаются. Тепло приятной вспышкой разливается по телу. Даже не имея причины быть так близко, Дамиано, будто специально, не отодвигается. Они сидят, соприкоснувшись плечами, и Дамиано позволяет Итану положить на него голову.       — Мы вообще не собираемся меняться, не переживай, — обнадёживающее выдыхает Дамиано.       Некоторое время они просто сидят, наслаждаясь ночью. Дамиано всматривается в звёзды, такие далёкие и неприступные. Воздух чист, и, кажется, можно разглядеть целые галактики на ночном полотне, будто они тут, перед тобой, а не в тысячах-тысячах световых лет. Он думает, что определённо перебрал с алкоголем. Поворачивается к Итану, собираясь вновь протянуть руку, но его лицо оказывается ближе, гораздо ближе, чем он ожидал.       Итан хорош. Не только в том смысле, что Дамиано бы хотел иметь такие волосы, но и в том, что заставляет его иногда задумываться: что, если поцеловать его по-настоящему. Они уже целовались на сцене, да даже на сегодняшнем концерте, но это было частью шоу, образом, удачно уличённым моментом — напор ликующей толпы, что позволяет творить запредельное. Он думает, что настоящий поцелуй был бы лучше. Возможно, достаточно грубым и чувственным, без всего этого шума, с которым просто невозможно сфокусироваться на чужих губах и ощутить их прикосновение в полной мере. Дыхание перехватывает от одной только мысли, но избавиться от навязчивого видения он не в силах. В голове крутится, словно заевшее, такое запретное: «Поцелуй Итана, расцелуй его, прикоснись к нему, завладей им полностью».       Итан всё ещё смотрит на него, и прежде чем Дамиано успевает подумать, они соприкасаются губами, заставляя Итана на миг застыть. Дамиано думает, что это ошибка, что сделал что-то непристойное, непростительное, запретное, но затем губы медленно приоткрываются, позволяя углубиться. Искры пробегают по позвонкам, а рука Итана путается в волосах, когда он отвечает на поцелуй. Дамиано чувствует привкус шампанского на зубах Итана, чьи губы до безумия тёплые и мягкие. Чёрт, это намного лучше, чем предполагал Дамиано.       Нечем дышать, когда они отстраняются друг от друга.       — Это всё меняет, — констатирует Итан.       — Не обязательно. Мы выиграли Евровидение, можем позволить себе что угодно этой ночью.       — Например? — спрашивает Итан, и Дамиано слышит в его голосе нотки беспокойства с примесью азарта.       — Для того, что я задумал, потребуется комната, — голос Дамиано становится глубже и грубее, таким, что на него невозможно не запасть. Изведанная, до боли знакомая территория разврата, похоти, соблазнения. Он ведёт Итана в свой номер, целует, пока они едут на лифте, и припечатывает их тела к любой поверхности, толкаясь бёдрами вперёд и позволяя Итану насладиться вкусом того, что их ждёт.       Он снова его целует, когда закрытая дверь номера остаётся позади. В стенах уединённой комнаты Дамиано позволяет поцелуям стать развратнее, кусает Итана за нижнюю губу, когда тот скидывает кожанку на пол. Оба не переоделись с выступления, только натянули свитера и куртки поверх, а потому Дамиано нежно проводит руками по обнажённой груди Итана.       — Хочешь меня? — спрашивает Дамиано, отстраняясь, и всматривается в потемневшие глаза Итана.       — Да, — хрипло отвечает. — Дами, чёрт, я…       Он замолкает, теряется, забывает то, что хотел сказать, когда Дамиано вновь припадает к губам.       По пути к кровати Дамиано снимает порванные штаны и боксеры. Когда он оборачивается, опускаясь на матрас, видит, что Итан тоже разделся. Его тело идеально — стройное и атлетичное, такое манящее. Дамиано изучает его глазами, проводя невидимую линию от плеч до груди, а затем до дорожки тёмных волос, ведущей к вставшему члену. Настолько красиво, что во рту пересыхает от одного только взгляда.       Тюбик лубриканта перекочёвывает с ночного столика на кровать.       — Подготовишь? — Дамиано прикрывает ресницы и проводит рукой по груди.       Он хочет, чтобы Итан хотел его, желает, чтобы Итан его жаждал так же сильно, как сам он жаждет Итана. Чистейшее удовлетворение пьянит, когда он видит расширенные глаза Итана. Кивок, и у Дамиано не остаётся сомнений: Итан увлечён им.       Пальцы Итана крепкие для растяжки, умелые, но не достаточно ловкие. Он ждёт, пока Дамиано скажет, что всё в порядке и можно добавить ещё один, наливает больше смазки, чтоб ничего непоправимого не случилось. Находит простату, когда внутри уже три, и слегка надавливает, проводя подушечками по бугорку, заставляя Дамиано захныкать.       — Итан, пожалуйста, — выдыхает Дамиано.       — Готов? — спрашивает Итан, дразня: фаланги медленно входят и выходят, доставляя Дамиано запредельное удовольствие       — Да, да, — дыхание снова прерывается, застревая где-то в горле, когда Итан вынимает пальцы. Сердце бьётся в сладостном предвкушении, наблюдая, как Итан смазывает себя лубрикантом и ложится меж бёдер Дамиано.       Растяжка — всего лишь крохотный ожог, заставляющий его быть полным до краёв, когда Итан проникает внутрь. Он обхватывает Итана ногами за талию, руки полосуют спину, когда он входит в него. Всё, о чем он способен думать — одно-единственное имя. Всё, что он чувствует — Итан. И снаружи, и внутри, заполняет собой всю комнату, своим присутствием заменяет целый мир, все звёзды неба, всю вселенную.       — Давай, — произносит он.       Итан толкается неспешно, медленно входя и отстраняясь, повторяя движение снова и снова. Дамиано утыкается лицом в изгиб шеи, почти у самого основания: засасывает тонкую кожу, кусает, оставляет розовеющие следы поцелуев, от которых Итан стонет и набирает скорость.       — Дами, так хорошо… — Дыхание Итана кажется слишком горячим, крепкие руки держат за бёдра, а движения становятся грубее. Дамиано помогает, ногами прижимая его ещё ближе, будто не может позволить этой связи разорваться хоть на секунду.       Всё тело пылает, скользит от жемчужинок пота и жара Итана. Напряжение внизу живота нарастает, и Дамиано протягивает руку, чтобы коснуться себя. Ладонь Итана ложится поверх и сжимает сильнее, заставляя захлебнуться в чувствах. Выпады становятся беспорядочными, и он знает, что барабанщик близок к разрядке.       — Чёрт, Дами… — финиширует Итан. Ещё пара рывков, и Дамиано следует его примеру, разливаясь по рукам. — Чёрт, — снова бормочет Итан, восстанавливая дыхание и падая на кровать рядом с Дамиано.       Он измотан настолько, что может проспать несколько дней кряду. Кажется, всё, что он делал последние недели, вмиг обрушилось смертельной усталостью. Настолько, что он не сразу замечает протянутую коробку с салфетками и неспешно вытирается. Скомканная бумага отправляется куда-то под стол — с мусором он разберется утром. Глаза слипаются так, что невозможно держать их открытыми лишнюю пару секунд.       — Думаю, мне пора, — констатирует Итан. Дамиано его не видит, но чувствует: кровать справа не осела. Значит, Итан не шелохнулся.       — Останься, — тянет Дамиано, пробираясь через одеяло, чтоб сплести их пальцы вместе. — Останься на ночь.       — Это всё меняет, — мягко говорит Итан. Слова такие деликатные, грамотно подобранные, будто он боится, что, если скажет их слишком громко, что-то сломается.       — Иногда перемены к лучшему.