Расскажи мне свой самый грязный секрет

- Расскажи мне свой самый грязный секрет, - потребовала Елена. Он сдержал улыбку. - Боюсь, не смогу. - Перестань! Мы знаем друг друга столько времени. У Елены короткая стрижка, - ее льняные волосы стоят облаком вокруг головы, - голубые глаза и пухлые губы. Один глаз Елены – стеклянный, щеку пересекает шрам, но это неважно, неважно. Он наливает шампанского в ее бокал и они чокаются. - За продажу замка! – провозглашает он. - И за то, что все мы вернулись живыми, - добавляет она. Над камином висит портрет – Елена в полный рост заложила руку за отворот мундира. На ней белые атласные перчатки, а на мундире ее – ордена, фуражка чинно сидит на коротко обрезанных кудрях. За ее спиной – красный самолет, который делал ее легкой целью для врагов. Тогда ей казалось, что командир не должен прятаться. К концу войны ей, может статься, казалось по-другому, но гордость не позволила бы что-то изменить. - Так секрет, - напоминает она, не пригубив шампанского. Он касается ножки бокала пальцем. - Пейте же, баронесса. Елена приподнимает брови, тоненькие, выщипанные по последней моде. Он ловит свое отражение в зеркале: теперь на нем не форма пехоты, а фрак дворецкого. Он высокий и жилистый, с породистым, и похож на внебрачного сына какого-нибудь графа, но правда в том, что отец его был бродячим музыкантом, а мать он почти не помнит – только пухлая фигура в его снах склоняется над тазом с грязной водой, между бельевых веревок летят пузыри. - Если ты все еще мой дворецкий, ты много себе позволяешь. А если замок продан, и мы всего лишь старые друзья, то – раскрой мне его. Твой секрет. Он загадочно полуулыбается и пьет шампанское. Елена смотрит на него и делает глоток. Она была таким прелестным ребенком – он помнит ее с тех пор, когда был лакеем. Ему было шестнадцать, ей было пять. Она подожгла ковер в зале с рождественнской елкой и огонь загнал ее в угол. Он схватил ее и выпрыгнул в снег, только повторяя: «Почему? Почему, ради всех святых чертей, Елена?». «Это был научный експеримент», - ответила она, картавя. Он пожимает плечами и ставит бокал на поднос. Елена наблюдает за ним, сложив руки на коленях. Он отстегивает галстук-бабочку и кладет его на поднос, рядом с бокалом. Расслабляет воротник и растирает шею пальцами, на безымянном блестит кольцо. - Все еще женат? – спрашивает она. Он снимает и кольцо, и кладет его рядом с бабочкой, качая головой. - Ханна встретила любовь своей жизни и подала на развод. Меня никогда не было рядом, она говорит. Не думаю, что это считается. Елена подпирает подбородок рукой и смотрит, как бегут голубые дунайские волны под балконом. Каштаны раскачиваются и шумят, таинственно блестят бриллианты у нее в браслете. Все имущество распродано, чтобы покрыть долги. Все замки отданы, чтобы избежать позора. Шампанское и устрицы – все куплено на последние деньги. Величие лопнуло, как мыльный пузырь. - Что ты будешь делать теперь? – он спрашивает, садясь рядом с ней на оттоманку. Елена пожимает округлыми плечами, не глядя на него. Серьги у нее в ушах раскачиваются, как маятники. - Буду думать, кому нужны бывшие летчицы. Или, может быть, отправлюсь в Америку. Буду мыть золото, стрелять бизонов и продавать шкуры. - У тебя на руках появятся мозоли и пятки станут жесткими, как коровьи копыта, - говорит он. – Поместье на лазурном побережье подошло бы больше. - Я тебя умоляю, - Елена смеется. – В апреле тридцать пилотов не вышли живыми из схватки со мной. А ты все еще представляешь меня маленькой принцессой. Он смотрит на нее с нежностью. И с горечью. - Я думаю, что ты исключительная женщина. Но я не хотел бы думать, что ты спишь в хижине и дерешься с волками голыми руками – именно потому, что ты могла бы. - Тебе доводилось убивать людей? - спрашиает Елена, откинувшись на спинку оттоманки. Она скидывает атласные туфли на каблуках и вытягивает ноги, скрещивая лодыжки. - На войне? – он усмехается. - Я знаю. В небе это немного по-другому, - она пожимает плечами. – Ты не смотришь в глаза. Ты видишь, как самолет вспыхивает, словно спичка, и падает. Он вспоминает того английского мальчика, которого поймал в окопе. Посреди ночи снайпер, обезумевший от обстрелов, свалился в окоп и выхватил нож, как только понял, что перепутал стороны. Перепутать стороны, мой бог! Он прижал его к дощатой стене окопа и, вырвав нож, перерезал ему горло. Они заснули на посту после двух суток без сна, и ему повезло проснуться первым. Елена смотрит на него задумчиво, качая головой. Она встает и подходит к перилам балкона, он смотрит на ее силуэт, облитый лунным светом, и поднимается с оттоманки. Мгновение скоротечно. Второго шанса не будет. - Я думал о тебе каждую ночь, - говорит он негромко. – Каждый день и каждую ночь. Как ты едешь на велосипеде в том своем розовом платье и соломенной шляпе и падаешь в канаву, а потом кричишь – «Я нашла компанию, тут лягушки – давай пригласим их к чаю». Он подходит ближе, он может чувствовать запах ее духов, видит тонкую спинку в вырезе платья. Он касается ее спины пальцами и с благоговением прижимает к ней губы. Что он ожидал почувствовать? Нежнейший шелк? Но это кожа женщины из плоти и крови, мягкая, теплая, пахнущая пудрой, обычная, живая, и это осознание ударяет его, как якорем. - Как ты думал обо мне, - прерывисто вздыхает Елена. Он чувствует ее дрожь и сжимает ее плечи, зарываясь лицом ей в волосы, он находит ее шею и целует ее под самым затылком с восторгом еретика, решившегося на святотатство. Ее босые ноги с розовыми пальчиками, ее тонкие лодыжки, шелковистые волосы подмышками, ее коралловые соски – не было ничего, что он не делал с ними в своих исступленных мечтах, понимая, что это невозможно – все невозможно, не должно быть, и, поэтому, не будет. Он берет ее за горло одной рукой, а второй обхватывает грудь. Под платьем нет бюстгальтера, грудь ее, мягкая и маленькая, легко ложится в его ладонь. Он мнет ее грудь и жадно целует шею, целует спину, спускаясь все ниже, пока, наконец, не оказывается перед ней на коленях.