Ее тень, его огонь

Он принес ей клятву в лесу, что располагался недалеко от замка короля. Принес клятву, встав на одно колено прямо в грязь, что после ночной грозы растеклась по всей небольшой поляне. Пустая карета стояла недалеко, возле лежал верный ее будущему мужу лакей со свернутой шеей и парой ножей в животе. Еще чуть поодаль лежал напарник с выпущенными на землю кишками. И посреди всего этого: леса, грязи и крови — стоял наемник, принося клятву своей будущей королеве. Наемник, которого послали ее убить, чтобы уж слишком умная женщина так и не доехала до возможного жениха. Так уж распорядился сам король, решив, что приданое молодой графини он заберет себе. Вот только одного он никак не мог усмотреть. Она была не просто умной женщиной. Ее воспитали править. И уж ни одному мужчине себя убить она бы не дала. Хотя бы в тот миг. Наемник посчитал эту работой легкой. Женщина, карета, глухой лес и дорога в один конец. Но его жертва не собиралась ни плакать, ни причитать. Она не просила о пощаде, не молила о прощении за все, что могла совершить, раз ее ждала смерть. Она гордо вскинула голову, поджала губы и выпятила грудь вперед. Узкий корсет приподнимал и без того округлые формы, заставляя наемника довольно усмехнуться. Ее ждала бы другая участь. Сопровождение сбежало, приверженцы короля убиты. Ее бы никто не нашел. Но она смотрела прямо и смотрелась при этом куда благороднее недавнего его заказчика. В испачканном грязью платье, в пятнах крови от бросившегося вперед лакея, с растрепанными волосами. Она смотрела на своего убийцу прямо, будто он не убить ее пришел, а просить милостыню. Этот взгляд, эта поза, эта уверенность. Он просто не смог нанести последний удар. Всего лишь рубануть наискось мечом или и того легче — проткнуть ее шейку. Он бы получил большие деньги от короля, сумму, что могла бы дать ему новую жизнь в другом месте, в другом королевстве. Но он опустил меч, а она только улыбнулась. — Если ты убьешь моего несостоявшегося муженька еще до первой брачной ночи, то получишь вдвое больше, чем он обещал. Она говорила спокойно. Голос не дрогнул ни разу, а глаза, темные, упрямые, смотрели слишком уж уверенно. Она знала, на что шла. Она была королевой, и он в это верил. Вместо двойной оплаты он попросил титул и ту же сумму, что обещал король. Женщина только улыбнулась. Улыбнулась нежно, как мать улыбается ребенку, когда смотрит на его новое изобретение из земли и палок. Ему казалось, что она бы его обняла с той материнской любовью, с которой обычно женщины прижимают к груди еще младенцев. Но вместо всех надуманных действий она просто попросила клятву верности. И почему-то он встал на одно колено с той легкостью, с которой до этого убивал. В грязь, смешанную с кровью, пачкаясь в ней еще больше. Он опустил голову, чтобы она положила свою теплую ладонь на его макушку и тем же спокойным голосом приняла его жизнь в свои руки. И после этого он сделал то, что обещал. Вернулся вместе с ней в замок короля уже ее рыцарем и в ночь, когда она стала истинной королевой, зарезал короля в пустой спальне, получив и свободу, и проклятие. С той поры он не отходил от нее. Не мог, да и не должен был. Распоряжался личной охраной, стоял у ее трона, перерезал глотки тем, кто мог ей навредить. Он принес ей клятву не только верности. Он верил ей куда больше, чем того требовала жизнь. И может быть больше, чем того требовала она.

***

С детства она знала только тот факт, что ее будущее простирается лишь в сторону замужества. Ее судьбу прописали до самого последнего вздоха, когда она, в окружении семьи, могла бы отойти к Господу, прожив достойную ее статусу жизнь. Но лукавить она не любила еще с пеленок, а уж ложь не переносила с первого своего вздоха. Она не верила увещеваниям матери о будущей жизни в окружении детей и смотрела волком на отца, пророчащего ей удачный брак. Брак был неудачным. Муженек умер еще до первой брачной ночи. И она не могла сказать, что сожалела о его смерти. Глядя на перерезанное горло бывшего короля, на растекающуюся лужицу крови и кинжал в руках у своего наемника, она знала, что ее жизнь будет совсем иной, чем представлялось в детских сказках о великолепных принцах и прекрасных принцессах. Она принцессой не была, как и принцев рядом с ней не оказалось. Свое слово она сдержала более чем. После полноценной коронации вознесла своего молчаливого спасителя в ранг рыцарей, отрезая его прошлую жизнь с заказами, чужими смертями и незнакомым городом, куда он хотел сбежать после ее смерти. Оба понимали, что его бы ждала казнь в стенах замка в тот же день, когда короля оповестили бы о гибели его невесты. Оба понимали, что спасли друг друга от куда более жуткой участи, чем смерть. И оба это ценили.

***

О хранителе королевы заговорили в ту же секунду, когда он поднялся к ней на возвышение в тронном зале и встал подле правой руки. О нем говорили тихо, шепотом перебрасывая между подданными предположения о том, откуда тот мог взяться. Кто-то знал истину, многие прислушивались к слухам и надеялись, что все это неправда. Но все были уверены в их прочной связи, давно уже перешагнувшей порог спальни. И все были неправы. Для него она была куда большим подарком, чем сама королева могла представить. Он точил меч для нее и убивал для нее, но любви в нем не было. То чувство, что поднимало его руку в моменты опасности, было куда прекраснее любви и куда опаснее нежности. Он был ей верен. Он был верен той, чьи глаза горели жаждой власти и признания, той, кто отдавала приказы генералам с такой уверенностью, будто сама шла на поле битвы. Той, кто была готова сама взять в руки кинжал, чтобы уничтожить свою несостоявшуюся жизнь в виде молчаливой прислужницы самовлюбленного короля. Он был верен женщине. И этого никто бы не понял. Она считала его своим спасением. Избавлением от пут невозможности, от цепей покорности, от сетей ее прошлой жизни. Она шла к своему трону с уверенностью, что ее жизнь закончится так, как она сама захочет, что ее корона будет раскалывать своей тяжестью череп еще долгие годы. А он будет стоять подле нее, верный и понимающий. Она его не любила. То чувство, что пробуждалось в ней каждый раз, стоило ему в очередной раз снести голову незадачливому ухажеру или оттеснить к выходу группку слишком надоедливых графов, не было похоже ни на любовь, ни на нежность. Она ему доверяла. Настолько, насколько может верить женщина мужчине, отдавая в его руки свою жизнь до последней капли крови. Она знала, что жизнь будет куда ценнее, пока он ее защищает. Они не любили друг друга, не делили постель, но предпочитали вечера в тишине у камина в небольшой зале прогулкам с любовниками и любовницами у фонтана. Они предпочитали друг друга. Она тихо говорила о своей жизни, о новом герцоге, что стремится занять место короля, о молодом рыцаре, стреляющем взглядом в ее сторону так отчаянно, что это заметила бы и ее мать. Говорила вполголоса, откинувшись на твердую спинку своего глубокого кресла и сжимая кубок с разбавленным вином. В ее глазах отсветы пламени в камине складывались в столь причудливые узоры, что ему иногда чудились демоны в черноте ее взгляда. Но он продолжал смотреть и слушать, будто лучшего в жизни уже не получит. Он говорил о себе редко. Все чаще предлагал очередной шаг, чтобы победить небедного соседа, разорвать очередную помолвку или убрать с дороги незадачливого короля. И редко, но все же рассказывал о молодой служанке, что улыбалась ему чуть украдкой, дарила поцелуи в углах замка и льнула к его груди, будто это было лучшим в ее скромной жизни. И когда она выбрала себе нового короля, способного согласиться пустить ее в зал переговоров и держаться чуть позади, когда она будет править, к алтарю ее вел не отец, а ее рыцарь. Когда она родила будущую королеву, девочка своими темными глазами с материнской уверенностью в своей правоте первым увидела не отца, чуть пополневшего после свадьбы короля, а рыцаря. Когда он выбрал себе дом со своей служанкой, королева сама благословила их. И умирать он вернулся к королеве. Не к своей жене, задыхаясь от крови в груди и едва держась за поводья лошади, а к ней, кому был верен куда сильнее Бога. К ней, кто дала ему свободу от прошлой жизнь и возможность быть подле, когда он был нужен. Он вернулся к ней, чтобы встать на колени, как вставал перед Девой Марией, как вставали перед своим Господом. Он не стремился в Ад, куда его вела дорога с момента рождения, он знал, что свою душу он отдал ей. И она приняла ее, как принимала все, будто данность, предначертанную ей всем небом. Она взяла ее, с последним его вздохом, как взяла его верность себе, и связала с собой до своей последней минуты.