Лёгкий, как пёрышко

      Чонгук без колебания может сказать, что Чимин — лучший партнёр, с которым ему доводилось выступать.       Их броманс имеет большое признание, что было неудивительно, в общем-то, — юноши смотрелись гармонично. Это была та гармония, которая свойственна безоговорочному доверию и уверенности в партнёре. Из тех случаев, когда элемент с подкидыванием не составляет большого труда. Потому что известно — словит.       Чонгук крупный малый, и в сравнении с ним Чимин — маленькое пёрышко, летящее к нему в руки по десяток раз за три минуты их общего танца.       Но они не всегда танцуют в паре. У каждого есть соло, и это отличные моменты для Чонгука, чтобы понаблюдать за Чимином со стороны.       Он видел выступление Чимина из зрительского зала лишь однажды. В остальные же разы он наблюдал из-за кулис, куда потом старший ввалится чуть ли не бездыханным тельцем и будет просить шоколад. Чонгуку сказали — не давать, колорийно, — но он всё равно протянет молочный, иногда белый, и Чимин, тяжело вздохнув, откусит три плитки сразу.       Миниатюрный стойкий юноша покоряет сердца всех, кто благословлён увидеть его в деле.       Он определенно божественен в своей ипостаси танцора. В буквальном смысле — дряхлая сцена их уже прилично старенького театра словно заливается волшебным светом, когда на неё выходит Пак Чимин.       Он всегда начинает одинаково — ноги вместе, руки висят вдоль туловища, а голова опущена. Следующее, что может увидеть зритель, — мальчик в белом одеянии (чаще всего; по крайней мере, в этот раз концепт такой) медленно поднимает голову. Затем музыка потихоньку набирает обороты.       Классическая мелодия, где ноты выстраданы из пианино и скрипки, магическим образом подходит Чимину.       Он отрывает носки от пола и воспаряет над землёй, с виду как будто бы не весящий ничего. По ощущениям тоже, Чонгук это знает — ему не раз доводилось держать в руках этого человека.       Чимин делает танец настоящим искусством, как оно и должно быть. Он тянет руки как можно выше, сгибает своё тело под немыслимым углом, тем самым создавая целую безмолвную историю.       Зритель, конечно же, наблюдает с открытым ртом. Люди ловят малейшее движение Чимина и восторженно вздыхают, когда он на них всё же смотрит. Это случается только раз, но оттого драгоценно.       Смотрит эмоционально. То есть, может, излишне выразительно, но как-то печально настолько, что его хочется спасти. Это концепт такой. Чонгуку есть чему поучиться.       Чимин отыгрывает на все двести, он почти не касается досок за всё время, и полу даже не приходится скрипеть — Чимин не чувствуется, когда перемещается вот так — большими амплитудами, почти садясь на шпагат в воздухе.       К слову, выступает он всегда босиком, и это немного волнительно. Это, определённо, не самое травмоопасное из всего, что он вытворяет, но так он кажется ещё менее защищённым, чем предполагает его роль.       Он кружится легко, ему это не стоит усилий. Многократно крутится по часовой стрелке, изящно останавливается, откидывая ногу, до этого согнутую в колене, в сторону, и переступает на неё в безупречном пируэте. И так ещё дважды.       В конце всегда аплодисменты. И всегда — цветы. В букетах или по одному, но по большей части — розы.       Чонгук знает, что Чимин не любитель роз. Чимин любит шоколад, который его ожидает, пока он кланяется и под дикие овации покидает покорённую сцену.       Потом Чонгук сделает ему массаж, и Чимин, покрутив головой по кругу, потому что шея болит неистово, поделится с ним последними новостями: он всё-таки решился приютить того маленького хаски, а ещё надо бы не забыть заскочить в химчистку за пальто.