соринка

Олег замирает на тропинке, прямо посреди густых зарослей жимолости. Проглатывает, готовое было сорваться, радостное: «Серёж!». Губы противно сохнут. Близко проносится ошалевший толстый шмель, гудя как истребитель, почти лицо задевает. Олег на этот полёт никак не реагирует. Он до рези в глазах вглядывается во всполохи рыжих волос, мелькающие между тонких стволов молодых берёзок. Правду увидеть очень хочется, но страшно до того, что пальцы мёрзнут. Серёжа стоит к нему спиной. Острые лопатки торчат под тканью видавшей виды футболки, голова откинута назад — смотрит на кого-то повыше. Олег лица Серёжиного не видит, по памяти представляет полуприкрытые тонкие веки с тёмными ресницами, россыпь бледных веснушек на остром носу и розовый кончик языка, торопливо облизывающий губы. Серёжа всегда так делает, стоит Олегу подольше на него посмотреть и замолчать, самого себя и своих стыдных желаний испугавшись. У Олега от таких моментов в животе горячо делается. Вернее делалось, когда Серёжа так перед ним стоял. А сейчас совсем другое. Сейчас перед Серёжей стоит Игорь. Наклонился непозволительно близко, не по-дружески, крепко держит загорелыми ладонями острые плечи. От этого зрелища внутри у Олега сильная ледяная рука всё сжимает и скручивает. Дышать становится больно. Он больше смотреть не может. Резко садится, почти падает, в мокрую от росы траву, беспомощно хватая распахнутыми губами густой июньский воздух. — Олеж? Игорь, Олежа пришёл! Серёжин голос непривычно звонкий, совсем не как в стенах детдома, доносится из-за кустов. Вряд ли он увидел Олега — спиной же стоял — скорее почувствовал каким-то шестым, лисьим чутьём. Бросился к нему, путаясь в преграждающих путь тонких ветках. — Олеж!.. Ой, — Серёжа удивлённо замер, захлопал ресницами, — ты чего в траве сидишь? Землянику что ли нашёл? — Землянику, — еле слышно повторяет Олег деревянными губами. Дышать всё ещё тяжело. Серёжа осторожно подходит ближе, смотрит недоверчиво, опускается коленками в траву рядом. Высокое солнце переливается в рыжих волосах, рассыпающихся по худым плечам. Так красиво, что смотреть больно. — Рано же для неё, Олеж. — Рано, — бесцветным эхом соглашается Олег. — Да что с тобой, — понизив голос, встревоженно шепчет Серёжа, — живот заболел? Олег из последних сил мотает головой — даже после увиденного огорчать Серёжу не хочется. У того лицо уже совсем расстроенное, кончики губ вниз опустились, и взгляд виноватый. Хоть ни в чём он перед Олегом и не провинился, если подумать. Ведь нельзя же выбирать того, кто тебе понравится. Это всегда как-то само происходит. Олег, как никто, знает. Он Серёжу не выбирал. Как увидел впервые, растрёпанного, с горящими глазами и розовыми щеками, испуганно прижавшегося к стенке — четверо на одного, совсем нечестно — так и понял, что теперь всё для Серёжи. Потому что так правильно и очень нужно. И при чём тут выбор? — Волчара, Серый, вы где? — Игорь широко вышагнул из зарослей, уставился на них, до сих пор сидящих в траве. — Я их кричу, а они уселись! До реки не дошли, решили прямо тут привал сделать? В отличие от Серёжи, у Игоря лицо совсем не виноватое. Глаза смотрят ясно, с доброй хитринкой, кудрявая чёлка из-под кепки выбивается. Плечи у него даже пошире будут, чем у Волкова, под загорелой кожей перекатываются тугие мускулы. Олег не впервые украдкой смотрит оценивающе — если с Игорем по-настоящему драться придётся, это посложнее будет, чем Серёжиным детдомовским обидчикам носы разбивать. Кулаки непроизвольно сжимаются, когда Игорь подходит совсем близко, нависает над ними, складывая на груди руки: — Вы чего расселись-то, я не понял? И лица у обоих, будто кикимору увидали. — Олегу плохо стало, — торопливо отвечает Серёжа за них двоих, — я ему навстречу пошёл, а он в траве сидит и за живот держится. — Во, блин, Волчара, ты как? — Игорь с почти отеческой заботой наклоняется, тянет к ним сразу обе широкие ладони. Хватайтесь. Серёжа проворно цепляется тонкими пальцами, легко на ноги вскакивает. Оглядывается на Олега. Тот упрямо помощь Игоря отвергает, встаёт сам, на собственные колени опираясь под Серёжиным встревоженным взглядом: — Олеж? — Всё нормально. — Вижу я… «нормально». Игорь, ты тогда иди. Мы обратно, ладно? Я с Олегом побуду. Олег знает, как сильно Серёжа ждал их похода на речку. Всю неделю переживал. Вдруг в выходные погода испортится, зарядит с самого утра унылый бесконечный дождь, размоет все лесные тропинки. Или Олег опять с кем-нибудь зацепится, и его в наказание оставят без прогулок, заставят полоть редкие кустики моркови на скромном детдомовском огороде. А если Олег без прогулок, то и Серёжа возле него сидит — не отгонишь. Воспитатели давно не пытаются. Беззлобно ворчат, проходя мимо — опять Разумовский торчит рядом со своим. Серёжа на ворчание только плечом дёргает и фыркает по-лисьи. Олег помнит, как утром радостно засветились чистые от сна синие глазищи. Серёжа едва проснувшись, сразу в сторону окна поворачивается, видит косые лучи солнца, пробивающиеся через куцые шторы. — Олеж, не будет дождя! Идём на речку, да? Он даже не стал валяться в кровати по своей извечной привычке. Раньше Олега подскочил, держал наготове их зубные щётки, мялся рядом, пока тот кроссовки шнуровал. Попросил тихонько: — Давай скорее. Будто, если они чуть задержатся, и пляж, и речка, и солнечный июньский день куда-то моментально исчезнут. Серёжа торопится, но стойко выдерживает умывание холодной водой и скучный завтрак из серой каши и мутноватого какао. Олег свою порцию быстро съедает. Серёжа едва тыкает ложкой в тарелку, нетерпеливо качает ногой, смотрит в сторону пыльного окна. Там, залитое невысокими солнечными лучами, ждёт настоящее счастье. Лес, речка, костёр, синекрылые бабочки, застывающие над малиновыми шапочками цветущего репейника — хоть бери и рисуй. Серёжа, кстати, рисует. У него этих бабочек в альбоме — несколько страниц. И все как живые. Страшно руку протянуть. Вспугнёшь ведь, улетит. Они выходят к воротам, за которыми уже маячит Игорь, машет им своей кепкой, горделиво удочки показывает — удалось у деда выпросить. Серёжа бежит впереди Олега, рыжие волосы полощутся на ветру победным пламенем — загляденье. Олег бы полюбовался, но при Игоре неудобно — он все его взгляды на Серёжу перехватывает и улыбается понимающе. Не злобно, конечно, и не обидно, но всё равно. Олег к его улыбкам относится с сомнением: что он там себе понимает такого? Серёжа уже за воротами, трогает игоревы удочки, смотрит восхищённо. И Олег спешит за ним. Носок кроссовка неаккуратно цепляется за торчащую щербатую плитку, стёртая подошва отрывается с прощальным треском. Серёжа забывает про удочки, подходит, смотрит на разодранный Олегов кроссовок как на самую ужасную потерю — как же мы теперь пойдём на речку, Олеж? Олег бы и босиком мог, но Серёжа ему такое точно не разрешит — там же стёкла попадаются, ты совсем дурак, порежешься! Приходится ему вернуться обратно, чтобы откопать из недр тумбочки дырявые прошлогодние кеды. Скрепя сердце, оставить своего Серёженьку наедине с Игорем. — Идите, я догоню! Кеды все в старой засохшей грязи — последний раз он в них под ливень попал, бегал в маленький магазинчик на станции, Серёже за мармеладом, хотел сюрприз с утра сделать. Сейчас Олег с трудом натягивает их на ноги, ругается вполголоса, дёргает раздражённо шнурки. Серёжа с Игорем уже успевают скрыться среди деревьев, хотя и идут не слишком быстро. Серёжа вообще постоянно оглядывается, волнуется, что Олег их потеряет. Олег тоже волнуется, будто заранее предчувствуя страшное, пихает ногу в непослушный заскорузлый кед, воспринимая его как личного врага — убил столько времени. И несётся вниз по ступенькам, поднимая пыль, спеша скорее вновь воссоединиться с Серёженькой. Игорь, конечно, его защитит ото всех не хуже самого Олега, но когда он сам рядом — всегда спокойнее. Бежал так, что ветер в ушах свистел, и ветки встречных кустов больно по лицу хлестали. И не успел всё-таки. Не зря он Игорю не доверял, а что самое обидное, сам же вручил ему Серёжу. Теперь-то что думать? — Не надо, — он в сторону от Серёжи отходит, мотает головой, сжав губы, — вы идите, идите. Я сам дойду обратно, тут недалеко. Серёжа не слушает, пытается его за руку схватить, в глаза заглядывает — что ты, Олеж, куда я без тебя пойду? Но Олег свою руку отдёргивает и говорит таким чужим голосом, что самому страшно становится: — Хватит таскаться за мной, я, может, один хочу побыть. Серёжа отшатывается как от пощёчины. Веснушки ярче выступают на побелевших щеках. Игорь смотрит с прищуром, опять что-то там себе понимает, аккуратно Серёжу за плечо придерживает: — Идём, Серый, настоящий волк предпочитает болеть в одиночестве. Олег смотрит на загорелые пальцы, лежащие поверх острого Серёжиного плеча, и ему хочется на самом деле стать волком. Руку эту Игорю отгрызть. Он быстро разворачивается, избегает встречаться глазами с Серёжей — тот насупленно смотрит из-под лохматой чёлки: обижен и не понимает. Видеть его таким просто невыносимо. И не видеть тоже. Только шаг в другую сторону сделал, а сразу в груди затянуло, пусто стало, яркий летний полдень померк, потерял всю свою солнечную прелесть. Пошёл по утоптанной лесной тропинке как по холодной слякоти, едва ноги переставляя. Он впервые в жизни прогнал Серёжу. Хоть не одного бросил, и на том спасибо. С ним теперь Игорь. С ним — во всех смыслах. Внутри так жгло, будто лёгкие горячим песком засыпали, глаза щипало. Олег злобно хлопал ресницами, удерживая позорные слёзы. Прогнал, прогнал, прогнал. Обидел и прогнал. А ведь Серёжа готов был пойти с ним. Пожертвовать долгожданной радостью — походом на речку. И даже своим обожаемым Игорем. Почему он не согласился на это? Сейчас бы Серёжа шагал рядом, держал его за руку, обеспокоенно в глаза заглядывал — сильно болит, Олеж? А потом бы сидел в ногах у него на кровати, следя, чтобы Олег честно выпил принесённую медсестрой горькую таблетку: — Сейчас тебе получше станет. Не стало ещё? Ну вот сейчас точно. Как можно было, так запросто, от Серёжиной заботы отказаться? А вот так. Потому что, меньше всего хотелось, чтобы Серёжа, скучая с ним в душной детдомовской спальне, втайне грезил о том, как они на речке с Игорем пробуют новые удочки. Пусть уж лучше, и правда, уходит. На речку — так на речку. С Игорем — так с Игорем. Олег почти доходит до кромки леса, когда ему внезапно становится ясно, какой же он — Олег Волков — первосортный болван. Просто полнейший. Болван и предатель. Почему предатель? А потому что сам же всегда клялся: вместе навсегда, да, Серёж? Хотя Серёжа никогда с него клятв не требовал. Хорошее же оказалось у Олега «навсегда». До первого Игоря. А болван, потому что сам из-за тупой ревности отказался от Серёжи, да ещё и обидел его. Разве Серёжа его прогонял? Разве хоть намёком дал понять, что их дружбе конец пришёл? То, что он с Игорем целовался, это каким вообще образом на его дружбу с Олегом влияет? И разве не может Олег ради Серёжи свою позорную ревность засунуть куда поглубже, чтобы хотя бы слово своё держать, а не бегать по лесу как волк-истеричка. Подумаешь, целуются. Влюблённости — это ерунда. Вот дружба, особенно их с Серёжей дружба, это точно что-то вечное. Никогда не прекратится. Дружба важнее всяких там слюнявостей. Убеждал себя горячо, заталкивал подальше постоянно вгрызающуюся в сердце ревность. Боялся передумать. А больше всего боялся признаться, что просто завидует Игорю. Да, дружба. Но разве он сам не мечтал хотя бы раз — миллион раз, если уж честно — поцеловать Серёжу. И страшно было от таких мыслей, и сладко до дрожи под коленками. Были моменты, когда казалось, что ещё немного — и решится. И Серёжа не испугается, не увернётся, сам руками за шею обхватит и неумело губами ткнётся. Потом ещё будет ругать шутливо — ты, Волков, самый большой тормоз на свете. А Олег будет, уже совсем бесстрашно, губами тонкой синей жилки на Серёжиной шее касаться и соглашаться, пьянея от опрокинувшегося на него счастья: я знаю. Только это самое счастье его не дождалось. Опрокинулось на Игоря. Тот не стал сомневаться, подходящий момент искать. Взял ситуацию в свои крепкие руки, в прямом смысле. И ситуацию, и Серёжу. Красавчик. Но злиться на Игоря не особо получалось. Олег в какой-то степени даже понимал Серёжин интерес: от Игоря слишком сильная уверенность исходила. Спокойно было рядом с ним, тепло, как дома. А потом вдруг вспомнилось, что Серёжа плавать совсем не умеет. И на солнце обгорает быстро. И комары от чего-то именно его первого кусают, так жестоко, что Серёжа потом всю ночь в кровати вертится — чешется же, Олеж. А Олег его руки удерживает, не даёт царапать красные укусы, знает, что только хуже будет — потерпи, Серёж, пройдёт. Потерпи, Волков, пройдёт — говорит он сам себе, с последним усилием отгоняя злобную обиду и ревность куда подальше. Решительно разворачивается и шагает обратно. К речке. Догнать не пытался, они уже явно до берега добрались. Но оказаться снова рядом с Серёжей, прощенья попросить за свою грубость, нужно было просто неимоверно. Он почти бежал, заранее представляя, как Серёжа мягко на него из-под чёлки глянет, выслушивая извинения, улыбнётся красиво, нос сморщит — дурак ты, Волков, мы же с тобой вместе навсегда, ты забыл, что ли? Олег так хорошо это представил, что даже железная рука в животе ослабела, перестала больно стискивать внутренности, и дышать легче стало. — Сейчас, Серёж, я вот-вот уже! О том, что будет, если он застанет у реки виденную уже картину, думать не хотелось. Когда он, стараясь выровнять сбитое дыхание, небрежной походкой свободного человека выходит к берегу, бешено колотящееся сердце немного успокаивается. Сразу в глаза бросаются рыжие волосы. Серёжа сидит отдельно от всех на коряге, застрявшей в песке. Джинсы подвёрнуты, в руке тонкий прутик. Серёжа им перед собой чертит какие-то одному ему понятные символы. Остальная компания подальше расположилась, вокруг костра. Олег не знает, с чего начать, смотрит, оценивает обстановку. Серёжа один и явно подавленный. Спина сутулится напряжённо, лица не видно за плещущимися на ветру прядями. Игорь — душа компании — сидит в центре. Кепка на затылок сдвинута, рука по-свойский лежит на загорелых плечах какой-то девчонки. Явно нездешняя, алые — даже краснее Серёжиных — волосы, взгляд открытый. Она первая Олега замечает. Наклоняется к Игорю, наверное, спрашивает, кто это. — Свои, — смеётся Игорь, машет рукой, — иди сюда, Волчара! Полегчало тебе? Олег не идёт. Он уже готов был простить Игорю, что тот его Серёжу в каком-то смысле себе забрал. Теперь делить придётся. Но, видя, как одинокий Серёжа свои босые ноги угрюмо в мокрый песок закапывает, пока Игорь на его глазах какую-то красноволосую девчонку тискает — этого Олег понять и простить никак не может. Плохо прикрытая ярость вскипает в нём с новой силой. — Сам сюда иди, поговорить надо! Игорь странную просьбу-приказ встречает насмешливым удивлением — перегрелся ты, что ли? Но поднимается, на ушко девчонке что-то шепчет, подходит к Олегу не спеша, щурясь на солнце. — Я тебя внимательно слушаю. Слов у Олега нет. Он размахивается и в удар вкладывает всё то, что последний час в нём клокотало, не находя объяснений. — Ты сдурел, Волчара?! Игорь сдачи дать не пытается, трогает разбитую губу, смотрит на Олега как на психа какого-то. От этого взгляда ещё хуже делается. Олег снова кидается, но его успевают перехватить. Серёжа отчаянно бросается наперерез выставленной для защиты руке Игоря, вцепляется в Олега, отталкивает его всем собой — хватит, хватит, Олеж, ты что, ты с ума сошёл? Игорь смотрит на это, сплёвывает, поднимает упавшую кепку, головой качает. Как-то по-взрослому качает. Умудрённо. Олег смотрит из-за Серёжиной рыжей макушки злобным волчонком. — Олеж, успокойся, пожалуйста! Серёжины прохладные руки действуют отрезвляюще. Олег позволяет себя увести, перестаёт буравить Игоря тяжёлым взглядом. Падает вместе с Серёжей на мягкий сухой мох, усыпанный сосновыми иголками. Перед ним синие глаза с огромными зрачками. Серёжа чуть ли не залезает на него, обеспокоенно оглядывая, дышит тяжело, часто. — Что с тобой сегодня? Олег Серёжу в охапку сгребает, прижимается подбородком к тёплой, нагретой солнцем шёлковой рыжине, сжимает до хруста тонких косточек. — Серёж… Ты… ты если со мной быть не хочешь, ты же мне честно скажешь, да? Правда же, Серёж? Серёжа из его рук выворачивается, сам обнимает за шею, смотрит как на больного. — Ты точно перегрелся, Волков. С чего ты взял, что я с тобой не хочу быть? Олегу стыдно вспоминать и говорить. Но он знает, надо сейчас всё решить. Потом хуже будет. Потом не спать, мучиться, придумывать себе всякое. Пусть стыдно и страшно, но нужно сейчас. Прямо смотрит в синие глаза, как с обрыва ныряет: — Зачем ты с Игорем в лесу целовался? Серёжа вспыхивает так быстро и отчаянно, будто весь день под палящим солнцем на песке провалялся. Даже мочки маленьких ушей заалели. — Ты дурак какой-то, Олег. Тебе как вообще такое в голову могло прийти? Чтобы я целовался… Да ещё и с Игорем. Олег вдруг чувствует неимоверное облегчение. По обиженной интонации сразу понимает — не врёт. Серёжа врать не умеет, особенно ему. Ему он всегда всё говорит, даже если стыдное. Но он же видел, сам видел. Поэтому дальше продолжает. Добивает сам себя. — Я за вами шёл, и видел, что Игорь тебя за плечи взял, и наклонился так, ну… Ну будто… А самому страшно и холодно. Сейчас Серёжа окончательно на него разозлится. Или убедится, что Олег и правда чокнутый. Надо же, какая ересь несусветная ему мерещится. Серёжа неожиданно звонко смеётся, трясёт волосами, голову роняет на колени Олегу. Тот совсем ничего не понимает. Что смешного-то? Кто тут ещё на солнышке перегрелся? Но Серёжа поднимает на него смеющееся лицо, смотрит хитро-ласково, взмокшие пряди волос со лба убирает. — Мне какая-то соринка в глаз попала. Я чуть не уревелся весь, идти даже не мог — так щипало. А Игорь достать помог, наругал меня, что я грязными руками лезу. А ты… Ой, не могу. Целовался! Ты только Игорю не говори, а то он правда решит, что мы с тобой оба того… Ненормальные. Забытое ощущение счастья горячо бьётся в груди, отдаётся расслабленной пустотой в голове, зудит в кончиках пальцев. И уже совершенно не веря собственной смелости, Олег Серёже в лицо заглядывает, спрашивает быстро:  — А если бы я тебя? Серёжа хихикать перестаёт, смотрит серьёзно, облизывает пересохшие губы: — Если бы ты меня, что? Вместо ответа Олег его на себя тянет. Серёжа сверху падает покорно, отзывается на поцелуй торопливо. Костёр уже догорает. Парни на берегу сматывают удочки, громко хвалятся друг перед другом уловом. Серёжа, кутаясь в огромную ветровку Олега, показывает красноволосой девчонке — Юле — перламутровые половинки раковин, красивые они такие. Игорь берёт ведро, идёт к реке, чтобы воды набрать, погасить оставшиеся угли. Олег следом подходит. Тот делает вид, что не замечает его смущения, звонко прихлопывает комара на голой щиколотке, заходит поглубже — опускает ведро в воду. — Я… Я что-то правда сегодня. Перегрелся. Прости. Извиняться всегда неудобно. Тем более перед понимающим Игорем. У него губа распухла, кровь запеклась чёрной трещинкой, но на Олега оборачивается с улыбкой, козырёк кепки назад отводит. — Не знаю, что там у тебя с Серёгой происходит, да и, думается, не моё это дело. Но ты, Волчара, давай больше без истерик. Синяки заживут, а Серый, он же сам не свой был после твоих выпадов. Не заслужил он такого, понимаешь? Олег кивает. Гасит внезапный порыв обнять Игоря в приступе какой-то всеобъемлющей эйфории. Последствия пережитых волнений и — всё-таки пойманного — счастья. Ограничивается кратким: — Понимаю. — Вот и славно, — тёмная вода тяжело выплёскивается через край. Игорь легко полное ведро подхватывает, смотрит на костёр, — пошли уже, а то комары нас до смерти сожрут. Олег кивает, идёт следом, к радостно встрепенувшемуся ему навстречу Серёже.