Глубины океана

      Мысли плыли по течению, достигая светящимися брюшками потонувших кораблей и потрясающих подводных лесов. Капли сыпались с неба дождем стеклянного звона, издавая булькающий звук. Серые туманные волны с заботой накрывали мохнатые зеленые берега, царапая животы сколами раковин. Слезы катились из глаз, зажигали блестящей грустью желтые, будто отлитые медом, колечки. Вода была повсюду и всегда была его частью.       Он тонул в ней и греб вдоль, оказываясь посреди тишины и сжатой в маленькую клетку пустоты, бесконечной и оглушающе тяжелой. Звуки тревожных волн терзали уши. Син Цю глядел в бескрайнее гладкое небо, постеленное специально для него. Думал о том, что если расползется чернилами ночь, то звезды упадут в воду, раня кожу будто иголками, серебром вонзаясь в кости. Камея Луны с белыми ресницами, с голубыми льдистыми глазами, источающими яркое живое пламя, разливала мерцающую пелену.       Путающиеся воспоминания, кружащиеся бесполезным блеском в воздухе. Он помнил эту Луну, это белое лицо и заиндевевший голос, упавший в глубину сердца. Босые ноги, шагающие по мокрым камням, чуть соскальзывающие с серых неровностей. Худые щиколотки, изгибы косточек и перекатывающиеся мышцы. Спрятанные в ткань руки, белый капюшон. Шатающийся тяжестью меч за спиной. Его сахарное имя, слетавшее с языка. Он повторял вновь и вновь. Чун Юнь?       Всегда откликался. Поворачивал пушистую голову в сторону, мягко улыбался, слегка щурил глаза. Тянущиеся дороги проходили сквозь податливое сердце. Одна — случайное касание ладонью ладони Син Цю. Другая — слишком интимный, доверчивый взгляд. Третья — смущающее объятие. Все хвосты этих путей связывались в узел и крепко обнимали бьющийся орган, всегда вели к выходу из безвременного пространства, полного прозрачной жидкости.       Остановки, остановки. Глухие горбатые дома. Усталый сон, придавливающий к кроватям. Вкусная еда, добрые старики и сварливые старушки, мокрые одежды и бесконечная вода. Это был день стирки. Чун Юнь упорно тер излюбленную кофту, запачканную крупицами пыльцы, слетевшей с сердцевины какого-то цветка. Его жилистые руки покрылись выступившими венами, и Син Цю желал провести пальцами до самой шеи. Пару белых шрамов на плече, еще белее кожи. Коснуться пальцами каждого, задержать на пару секунд, чтобы впитать их блеклое воспоминание, узнать о друге больше. Он был светлым пятном на летнем пейзаже. Определённо, это было масло: неровные расплывчатые мазки красок. Син Цю отвлекал себя тем, что придумывал названия оттенкам. Деревья светились золотом солнца; трава колыхалась под струйками теплого ветра. Кажется, там, вдалеке, на страже спокойствия стояли мощные пихты и кедры. Они окружали забытый дом, который жил благодаря лишь такой же дряхлой женщине. Птицы шумели и спорили, летали слишком уж низко: к дождю. — В этот раз я бы хотел пойти чуть севернее, чтобы обойти пару заброшенных домов. Меня не покидает чувство, что нам повезет, — раздается среди остальных звуков. Син Цю возвращает взгляд на друга, сглатывая скопившиеся раздумья. Он не помнит, когда именно Чун Юнь превратился в такого сильного, выносливого юношу, когда эти мышцы стали рельефнее. Румянец красит щеки молодого господина, заставляя вновь отвести взгляд на чернеющий тенями лес. — Мы должны остаться тут еще ненадолго, — отвечает Син Цю, пытаясь унять грохочущее сердце. — Дождь собирается. Чун Юнь поднимает голову, всматривается в небо. Изгиб его шеи и выступающий кадык манят своей нежностью, сглаженностью этой незатейливой линии. — Белье не посушим, — улыбается он. Син Цю роняет в таз скользкое мыло.       Им повезло, что женщина согласилась приютить их еще на пару дней. Она была тихой и осторожной, настоящей хранительницей леса, с зоркими глазами и острым слухом. Её силуэт растворился в вечернем полумраке — она равнодушно засопела вместе со своим домом. Чун Юнь по привычке аккуратно сложил вещи и присел на край подоконника, свободного от глиняных горшков и их жителей. В воздухе стоял запах дождя, плотно проникал в легкие и дарил успокаивающую истому. Син Цю присел рядом, поправляя рукава длинной кофты, которую ему выдала хозяйка. — Как здорово, наверное, жить вот так: вдали от всего мира, в самом сердце леса. Но как этой женщине не одиноко здесь совсем одной? — начинает Чун Юнь. Его голос слаб и полон сонливости, но по-прежнему отдает свежей прохладой. — Я бы так не смог. — Я думаю, она совсем не против одиночества, — отвечает ровным голосом Син Цю. Ветка кедра, подначиваемая ветром, щекочет оконную раму. Он то усиливается, то вновь замирает. — А ты бы смог? — поворачивается лицом к лицу. Ужасно близко и оттого захватывающе. Син Цю глядит в голубые глаза, опасаясь выдать себя с потрохами. Эти его бесстыдные взоры и сбившееся на секунду дыхание. Невольно прокрадываются мысли, будто молодой господин не единственный, кто прячет свои чувства. — Точно нет. Я боюсь потерять, что имею, — смешливо, но довольно притворно. Лисий прищур Син Цю скрывает то, как горят его янтарные глаза. Их блеск всегда сильнее, когда друг рядом. Они искрят, когда кожа касается кожи, обжигая неожиданным теплом. Нежность прикосновений заставляет спину покрываться предательскими мурашками. Чун Юнь слегка посмеивается. — Да ты без меня и дня прожить не сможешь, — с вызовом говорит он. Знает, что прав.       Чун Юнь не был глуп. Он был эмоционально нестабилен, немного инфантилен, но точно не глуп. Не замечать долгие взгляды, скрытый флирт, румянец щек и блеск глаз было бы верхом абсурда. Парень знал, что Син Цю будет переживать сильнее других, если что-то плохое вдруг случится. Он знал и то, что Син Цю отчаянно жаждет касаний, поэтому оставлял их на видных местах. Легко брал за руку, когда помогал подниматься; обхватывал за талию, когда рядом проезжали повозки, норовящие задавить громкими колесами; сжимал плечо, когда чуял опасность. Экзорцист понимал, когда Син Цю тонул слишком глубоко, проваливаясь в совершенно неизвестный ему мир. Тогда он держал за руку крепче, сжимая пальцы и пробуждая словами, невесомыми, похожими на перья. Нарочно заводил темы, на которые Син Цю всегда желал поговорить. Чун Юнь обожал этот восторг, с которым друг рассказывал про новые книги, про подвиги странников и про огнедышащих драконов. Обожал и загадочный шелковый голос, что использовался специально для историй, изобилующих красивыми словами и яркими тропами. Из каждой можно было выловить частичку души, небольшой пузырек воспоминаний, откровенность, которые запоминались более тщательно.       Ему тоже всегда хотелось. Хотелось забрать себе всего без остатка, чтобы только с ним молодой господин шутил, добавляя при этом крупицы перца. От них жгло в груди, но то ощущение было приятным и теплым. Хотелось больше касаться, собирать эти взгляды, светящиеся раскаленной медью, и хранить их как талисманы. Рядом с Син Цю всегда было приятно и безопасно. Экзорцист мог позволить себе немного растаять. Истории о героях помогали идти к цели, слова поддержки помогали становиться сильнее, шутки давали возможность не застыть ледышкой. И пусть элементом Чун Юня был крио, в душе рядом с этим человеком всегда горело карминовое пламя.       И сейчас, когда Син Цю был так по-домашнему великолепен и прост в этой растянутой серой кофте, парню хотелось расплакаться от всепоглощающего чувства, которое люди обычно называли неброским словом. Сегодняшняя стирка в ласковом молчании; въевшаяся в ткань пыльца шелковицы; надвигающийся дождь — все это смешалось в смазанную картинку, сдавив легкие недостатком воздуха. Син Цю зашелся румянцем. Он выглядел так прелестно, когда прикрывал лицо изящными ладонями, что у экзорциста окончательно поплыл рассудок. — Я поцелую тебя прямо сейчас, если ты не против, — напоследок выдавил Чун Юнь, не давая шанса ответить. Он прижался губами к чужому рту, кладя руки на хрупкую шею, чуть сжимая пальцы. В тишину вклинился сорвавшийся глухой стон. Огонь рубил сердце и касался ребер, выливаясь в низ живота опасным маревом. На улице зашипел кошкой дождь, смывая пыль с иголок деревьев. Он раздавался белым шумом, ничуть не отвлекая. Горячий язык коснулся неба, и молодой господин задрожал, плавясь в холодных руках.       Луна была так близко, так сияла и искрила, что крошила блеском, щекочущим лицо. В воздухе витал аромат жасмина, немного кружа голову своей необыкновенностью. Син Цю почувствовал этот мраморный силуэт, эти сильные руки, обхватившие шею. Это липкое спасение, скатившееся с чужих губ. Ночь затянула закатное небо, растекаясь лужей, оставляя крошечные просветы — звезды. Капли зачастили, смачивая бледную кожу. Это будто был и не дождь, а всплески невидимой волны, старающейся обогнуть пару. Ноги провалились глубже; волны закричали то ли от боли, то ли от счастья; и ветер взъерошил полуночно-синие волосы, совсем по-отцовски.       Чун Юнь был напорист, вклинивался в скрытый от глаз мир, залезал прямо в душу, раздевая сердце. Он целовал с невероятной жаждой, кусая губы и сливаясь языком. Ощущал в ладонях гладкие плотные волосы, зарывался пальцами в загривок, сминая. — О Боже, Чун Юнь, попридержи коней, — отрывается от него Син Цю, красный, как закатное солнце, почти скрывшееся за горизонтом. Он сбивчиво дышит, избегая встреч с льдинками-глазами. Прикрывает тыльной стороной ладони влажный рот. — Почему? — шепчет экзорцист, самозабвенно глядя на ладонь напротив, стремясь сквозь нее увидеть полумесяц улыбки. Он многое хочет сказать, но слова набухли и потеряли форму. Рука заправляет локон челки за ухо, касается длинной сережки, задевает кусочек кожи. — Хочу поцеловать тебя снова. — Я нравлюсь тебе? — выпаливает молодой господин, краснея еще сильнее. Чун Юнь еле сдерживает смешок, наслаждаясь видом. — А ты думаешь, что нет? — улыбается легко и беззаботно, хватая за тонкое запястье, отводя то в сторону. Приподнимает острый подбородок и вновь невесомо касается губ, не в силах противиться желанию. Син Цю вытягивается стрункой, кладя ладонь другу на грудь, слегка отталкивая. — Ты много значишь для меня. Я бы никогда не смог жить как эта женщина, если в моей жизни не будет тебя, — неровный голос, совсем отличный от того, каким бывает во время долгих историй. Чун Юня палит новым осознанием. Осознанием того, что именно из-за него у Син Цю сбивается голос и подрагивают бедра. — Ты хотел сказать, что любишь меня? — вопросительно изгибает бровь экзорцист. Он так счастлив, так переполнен эмоциями, что чувствует, как сердце рвется наружу. — О, нет! Ты не заставишь меня сказать это. Ни за что на свете! — отодвигается Син Цю, упираясь в стену. — Что, правда? Хочешь поспорить? — крадется за ним Чун Юнь, подползая ближе. Он уже не чувствует ни сна, ни смущения. Ему понятны чужие мысли и грань размылась, позволяя открыто выражать свои желания. — Люблю тебя.       Подобно теплому грибному дождю. Подобно водопаду, со всей его силой и мощью. И тому океану — заполненному до краев сердцу. Потерянный мальчик, его снежный спутник, всегда указывающий на грань между небом и водой, между выдумкой и реальностью. — Я тоже… тоже, — неровным тоном, пытаясь вложить в слова тот необъятный смысл.       Волны, обнимающие теплыми руками. Капли на натянутом стекле. Бьющая по вискам багровая кровь. Щемит сердце памятью о всех уродливых ранах, которые им приходилось видеть друг на друге, заставляя ценить момент еще тогда, когда он не превратился в то, что потом будет забыто. Син Цю крепко хватается за чужие плечи, сжимая почти до боли.       Тысячи историй, заполняющих пустоту. Зияющую дыру не заделать так просто, залепив страницами, изувеченными черными строками. Преследующее одиночество снова разрезает тонкую пленку, вновь хватая за живое. С Чун Юнем всегда спокойно. Все плохое отступает, опасаясь белого света, сияния светло-васильковых глаз. Возможно, это просто мерзкие демоны, эфемерные приведения. Они боятся лучиков солнца, что живут внутри экзорциста. Только лишь присутствие Чун Юня отпугивает вязкий страх, приклеенный к груди.       Экзорцист отодвигается, стараясь сфокусировать взгляд. В груди стучит так сильно, что глушит дождь за окном. Комната вязнет в молчании, от которого мысли никак не вернутся в порядок. Его прерывает только шумное дыхание Син Цю, говорящее куда больше слов. Горячее и искреннее, оно вгоняет в краску. Два силуэта видит черный лес, мокрый и разбитый непогодой.       Пробежав сквозь эти сильные чувства, оба парня понимают, как же они устали. Признания так тяжелы, что сказать их стоит огромных усилий. В компании друг друга комфортно настолько, что сонливость все же связывает и клонит головы. Момент лопается, оставляя в голове свежие брызги.       Утро отличается от ночи хотя бы по одной причине: когда Син Цю открывает глаза, друга рядом нет. Тревога облизывает ребра, но успокаивается, когда до ушей доносятся приглушенные ругательства. Молодой господин крадется к окну и бесшумно открывает его. Чун Юнь, запутавшийся в чистых простынях, бубнит под нос что-то, понятное только ему. Его обувь намокла от росы и оставшегося на траве дождя. Веревки прогибаются под весом ткани, которая снова норовит запутать в своих белоснежных объятиях. Син Цю негромко смеется, сползая с подоконника и выпрыгивая в сад. — Да уж, я без тебя точно и дня не проживу, — улыбается молодой господин, хватаясь за другой край простыни. Хозяйка просила повесить их еще вчера, но внезапный дождь прервал планы. Щеки Чун Юня трогает смущение. Он молча поправляет простыню, поглядывая на только что проснувшегося Син Цю. — Ты босой, — констатирует увиденное экзорцист. — Можешь заболеть. — Пустяки, — отнекивается Син Цю. Почему-то обыкновенная забота теперь воспринимается более остро. Мгновенно теплеет на душе. — Нет, совсем не пустяки, — отвечает Чун Юнь. Син Цю не замечает, как быстро его подхватывают под ноги, как сильная рука оказывается на спине. И вот чужое лицо уже в паре сантиметров. Голубые глаза смотрят с недоверием и волнением. Парню приходится схватиться за шею экзорциста, чтобы не свалиться на землю. — Это смущает, — говорит он, отводя голову в сторону. Он не видит, но чувствует взгляд, полный любви и детской жадности.       Чун Юнь не отвечает, лишь мельком касается губами кожи у скулы. Его чувства ясны как утреннее небо, без единого облака, без единого напоминания о дожде. Понимание колет легкие, заставляя сжаться. Выдуманный мир, где экзорцист целовал Син Цю так сотни и тысячи раз, тает. И где-то из глубин океана Чун Юню все же удается поймать тонкое запястье.