Ведьминские дела

Люби меня, люби, да по правде, не в игру Будь со мною весел, без меня горюй

The Hatters — Приворожила*

Поговаривали, что ведьмы — существа своенравные, до того злые, что могут заколдовать и обратить тебя в ту же самую жабу без особенной причины. Хватит лишь испуганного или недостаточно восхищенного взгляда в сторону облачённой в чёрной колдуньи, держащей в одной руке пучок с травами или отравленный котёлок, а в другой — чёрную зелёноглазую кошку, и ты уже проклят. И непременно они наверняка до ужаса гордые, самолюбивые, и задеть их шуткой значит однозначно накликать на себя огромную беду… Вот такое поверье жило и, быть может, продолжает жить в деревнях, где поблизости нет ведьм. А та же деревушка, в которой всю жизнь провёл Тэтте, знала иную правду — да и он сам её знал не из одних только слухов. Ведьмы — они не все одинаковые. Кто-то действительно корыстен и вёл себя не хуже злобной твари, а кто-то из них был мил и легко сходился с детишками, даря им на дни рождения притягивающие удачу букеты чудодейственных цветов. Первые зачастую и не селились поблизости от людей, а находили своё убежище глубоко в лесах, между хлюпающих и отталкивающих опасностью болот, и водили дружбу разве что с голодными волками. Вторые же, славясь не только умением колдовать, хорошо ладили с людьми. Их приглашали в гости, просили привороты, всерьёз просили вылечить от болезни… и, конечно, знали, что она не станет наводить сглаз на тебя или ближнего твоего. Иным словом, это были даже не ведьмы, а скорее — ведьмочки или добрые колдуньи. Таких в деревне Тэтте и в деревнях поблизости жило не один десяток за все время их существования. Порой в один век одну селение делили между собой две-три волшебницы; а таких веков… не счесть. Но вот чистая правда: ведьмы любили всё чёрное: от одежды до животных, — эксперименты и, что естественное, колдовство. И, привыкнув к чудесам, жители деревни не жаловались на порой резкий запах плесени или подпалённой шерсти из ведьминского дома. Знали простую правду того, что вмешиваться не стоит, и ограничивались правилом. Это не мешало им — так пусть себе колдует и творит чёрную магию. Странная, может показаться, идиллия! А ведь так жили, живут и продолжат жить, если не найдётся сумасшедший правитель, которому взбредёт в голову уничтожить ведьм и причислить их деятельность к великому греху. Возвращаясь же к деревне Тэтте, стоило бы упомянуть, что её заняла… колдунья с действительно колким нравом. В её привычки входили грубые подшучивания и усмешки, своеобразная манера общения и иногда проскальзывающая жестокость. Но притом эта ведьма защищала и не позволяла деревне погибнуть, отгоняя голодных зверей от скота и вдыхая жизнь в землю, изувеченной долгими холодами или, напротив, беспрестанной жарой. Её силами призывались дожди, пополнялись реки и насыщалась плодородием почва; скорее росли злаки, плодоносили деревья и сочнее становились ягоды на кустах… Иными словами, характер скверен, да только дела она делала благие. И главное: ведьма абсолютно слепа. Не от старости — пусть ведьмы и старели, как все остальные люди, ведь их колдовство лишь давало значительную отстрочку от смерти. Не от рук бандитов или прочих недоброжелателей из городов. Не от болезни, в конце концов, которые она могла излечить с помощью знаний и колдоства. Просто слепа от рождения и не желала избавляться от такого скверного, казалось бы, недуга, поскольку дарил он ей многое. О да, действительно многое. Небывалый слух, чуткие руки, замечающий и улавливающий любые ароматы нос. Ещё ни одно проишествие в деревне не обошло её стороной, а приближающиеся беды ведьма чуяла гораздо раньше. Вроде пожара, зародившегося в одном из домов ранним утром, или возможного наводнения. Тэтте хорошо знал эту ведьму, как и она — его. Уже упоминалось, что Тэтте родился и, сколько он себя помнил, прожил в этой деревне. Ведьма пришла на десяток лет позже его рождения и сначала не заинтересовала мальчишку — пусть и сама была молода, а разговоры о ней шли самые удивительные. Мол, она людей не жалует, притом, однако, следит за каждым; и, заболей кто тяжело или пострадай от нападений волков, колдунья придёт, не ожидая приглашения и мольбы, с помощью. Говорили ещё, что ведьма ошеломительно красива. Черты лица мягки и женствены, талия — изящно стройна, подтянута и тем демонстративно подчёркнута утягивающими тонкими лентами чёрного платья, достигающего почти что самой земли. Всегда прямая спина и некоторая горделивость в ней, мягкие белоснежные — вот так чудо! у ведьмы локоны белы, как первый снежок, волшебны — волосы падали на плечи и утекали вниз, до лопаток, заканчиваясь ярко-алыми прядями. Во всём её облике само по себе хранилось что-то одурманивающе-магическое, завлекающие жителей; ходил, правда, слух, что ведьма охмуряла и подливала в чай приворотные зелья. Правдой такая глупость, разумеется, не являлась. В первые годы, в те, что ведьмочка только начинала обживаться в деревне, Тэтте никак ей не интересовался, даже слыша от знакомых чуть постарше восхищённые вздохи и переговорки. Да, он сталкивался с ней лоб в лоб, да — заглядывал в прищур слепых глаз, но не оказался ими поражен. Его душу больше волновали семейные проблемы и обязанности, бедность и частый голод, от которого пока не сыскалось спасения. Незадолго после восемнадцатилетия Тэтте родилась его племянница, насквозь больная и близкая к смерти от самого своего рождения. Тогда семья Суэхиро впервые познакомилась с ведьмой. Она пришла лично, неведомо откуда узнав про большую беду, и долго не вела переговоры с родственниками: лишь отдала указания, которые помогли бы ей выходить малышку, и несколько дней кряду сидела над слабеющим час от часу ребёнком. Колдовала. Шептала заклинания и вычерчивала кончиком пальца, зубами сняв перчатку, руну на её груди. Через неделю малышка выздоровела. Совсем — задышала ровно и шумно, стала плакать и проситься к матери на руки, охотно кушать, и в её задорном взгляде не находилось больше намека на мучительную слабость и смерть. Ведьма передала малютку сестре Тэтте, с недоверчивой радостью не сдержавшей слёзку и пролепетавшей тогда: — Дзёно, Боже, как мы можем тебя благодарить? — Сберегите мой труд. Наверняка она видела даже больше, чем всякий зрячий, и оставила семью с её неизмеримым никакими методами счастьем; а Тэтте в те дни впервые не смог оторвать взгляда и, провожая её ровную спину взглядом, неожиданно для себя затосковал. Яркое чувство затеплилось в груди и не выходило из неё уже ни на миг с тех пор, как он лицезрел действие её чар в жизни, а не под одним рассказам знакомых и товарищей родителей. И далеко не одной красотой ведьмы он очаровался. Главная причина — её невозмутимое спокойствие и хладнокровность, за которой, впрочем, всё равно стояла забота и готовность противостоять болезни-злу. И это притом, что сама она не была знакома ни с одним из семьи Суэхиро. И это притом, что после она не потребовала ни монеты в качестве оплаты! И не зря сказано, что теперь он знал эту ведьму, Дзёно, хорошо — чертовски хорошо, потому что с тех пор минуло, подумать только! почти десять лет, и за эти десять лет его чувство разрослось в самую что ни на есть любовь. Как? Поначалу — долгими пристальными разглядываниями издалека, которые ведьма наверняка чувствовала, но позволяла продолжаться этой детской игре. Потом — встречами и попытками предложить помощь, дать предлог для того, чтобы снова прийти на следующий день и вместе с Сайгику отправиться то в дом очередной захворавшей старушки, то в лес, за ингридиентами. И, как один из завершающих этапов, уже свободные прогулки в лесу. Дзёно относилась к простому пареньку из семьи Суэхиро снисходительно и давала ему поручения неохотно, предпочитая справляться со всем самостоятельно. Мимолётная симпатия проявилась к упрямству и преданности; тому, как серьёзно он, несмотря ни на что, разговаривал, время от времени не понимая её подколы, и старательно выслушивал долгие рассудительные разговоры. И незаметно, день за днём, проведённым вместе, молодая ведьма понимала для себя: ей, в общем-то, нравится общество Тэтте, и с ним она чуть-чуть, да расслаблялась. Больше в её улыбках становилось не язвительной усмешки, а искреннего довольства и непонятной осчастливенности. Отпуская сдержанность и напусклую гордость, Дзёно откровенно болтала с ним, пока, присев на корточки и откинув мокрые от жары волосы на спину, собирала ядовитые цветы с дальней поляны одичалого леса. Рассказывала о том, что деревнские сплетники и догадываться не могли, как бы ни разнюхивали и не расспрашивали на праздниках, где она появлялась: о матери-ведьме, скрытно живущей где-то на другом концу земли, и её неславных методах воспитания; любимых травах и рецептах; даже о том, что не так уж и чиста душой, как можно подумать. А выпив вместе с Тэтте хорошего старого вина, колдунья и вовсе обнажала свою детскую беззащитность и открытость, мелкие мечтанья и, пожалуй, даже подавляемые желания. Те же желания все яснее и яснее читались в неестественно быстром, встревоженном сердцебиении Суэхиро во время прогулок. Незаметно издеваясь, Дзёно флиртовала и делала двусмысленные знаки — и наслаждалась столь явным волнением юноши, такого смышленного, но абсолютно не владеющего навыком скрывать свои горячные чувства. Он как-то громко вздрагивал, хватал её руку и не желал отпускать, испускал томные, влюбленные вздохи… Потом игры закончились. Закончились, потому что Дзёно наконец ощутила и в своём сердцебиении что-то неровное, колющее и прямо-таки говорящее о том, что она влюбилась. И ведьма, поразмыслив ещё немного и вынеся определенный вердикт, ответила неозвученным, пусть и столь явным, любовным чувствам Тэтте во время очередной вылазки в лез. Тогда её руки были совершенно пусты, и пару корзинок, ещё не наполненных сорванными ростками тех редких трав, что прорастали на полянках, болтались в сжатых ладонях её сопутчика. Сайгику шла немного впереди, забалтывая Тэтте и время от времени оправляя сбивающийся подол платья, и, ничуть не напрягаясь, улавливала колебания чужого сердца. Поначалу волнение никак его не затрагивало. Суэхиро шагал спокойно, только мягко улыбаясь и подолгу останавливая взгляд на пустоте, когда Дзёно решалась вдруг нагнуться и сорвать ягод — не для того, чтобы положить их в корзину и пополнить запас, а для того, чтобы кинуть её на язык и медленно съесть. Немногим позже очередная тема разговора совершенно резко, однако будто бы невзначай повернулась в интимную откровенность. Тэтте по-прежнему оставался на несколько шагов позади, и Дзёно, не поворачиваясь к нему, спустя нескольких минут тишины заметила: — А ты ведь меня любишь. Не спрашивая — только заметила, потому что отлично читала Тэтте; вот только он застопорился, застывая на месте. Теперь-то сердце резко сбилось, точно пропустив пару ударов. — Да, — тихо признался Тэтте, не говоря больше ни единого лишнего слова — хотя, может, сказать он хотел бы и многое. И Дзёно рассмеялась, развернувшись и сделав всего два прыжка. Один преодолел расстояние между ними, второй, оторвавший её от земли, заставил вцепиться в плечи Тэтте и скрестить ноги за его спиной. Теперь он растерялся не более чем на пару мгновений, без раздумий отбросив печально пустые корзинки в сторону и подхватив очаровательную ведьму, переставшую прятать глаза за прищуром, под мягкие бедра. Слепые глаза оказались совсем рядом с его, и острый кончик носа мазнул по щеке. Дзёно шепнула: — Я знаю, дурак. И добавила: — …и я тоже. Подумать только! Десять лет прошло с момента, как Тэтте полюбил горделивую ведьму, и пять — с момента, как он впервые поцеловал её на лесной опушке, тесно обняв и не позволив соскользнуть вниз. Он вырос, возмужал, теперь жил с ней под одной крышей — а любил всё так же нежно. И никакое колдоство тут ни при чем, хотя и часто Суэхиро становился помощником в ведьминских делах. И даже злые языки, раньше шептавшие, что ведьма охмуряет мальцов, чтобы позже разбивать сердца, отныне восхищалась их крепкой, непорочной любовью.