Математик, редактор, шаман и поэт

4 Неисчерпаемо ярко

 Поэт открывает глаза и встаёт – перед ним склонились математик, редактор и шаман.  - Вы убили меня – утвердительно вопрошает.  - Ты знаешь, - отвечают стройным хором.  - И вы вернули меня.  -  Ты видишь.  Поэт смотрит на руки – а руки уже не свои, ощупывает голову – а голова уже не по размеру, поэт оглядывает плоть – жалко болтается плоть, поэт пытается припомнить что-то, но помнит лишь всепроникающий хлад, хлад о который разбивается всё сущее, вот и он разбился вдрызг, хлад  без ума и воли, вне всякого произвола данный сам себе, сам собой рождённый, тонущий в ненасытности и ждущий в своём повсюду, безвольно и вневольно ждущий всех и каждого. В своей неминуемости. В своей неисчерпаемости. И станешь сам хладом, но нет в этом отрады тебе, путник, вой от отчаяния, лай, хоть стой хоть падай, исследуй истины, пляши неистово – плешью покройся, в замке укройся – а хлад всё это сломает – и не узнает, хлад всё сметёт и не заметит. Я уже был хладом. Это надо вслух им сказать. - Я уже был… там… Вам ли не знать...  - Да, - отвечают хором – ты был там.  Стихи! Бывают стихи! Были стихи! Стихи... Это когда звуки... буквы... слова – слова смертные как-то сплетены сетями. И получается славно. Чужие греют, свои греют, когда свои чужим годятся согреться - греет. Стихи... Греют.   - Я делал стихи.  - Да.  - Видно… Хорошие, раз вы вернули меня…  - Самые лучшие, - отвечает редактор.  - О чём они были?  - Не важно о чём, - математик достаёт из кармана блокнот, - вот, смотри, берём гласные, берём согласные, берём сочетания "оро", берём "мА", берём "из", и так далее, всего шестнадцать ключевых сочетаний, это компьютер всё делает. Потом - у каждой буквы есть ряд значений, коэффициент, зависящий от того, в каком буквенном ряду стоит буква, но тут сложно маленько - потому что важно крестом - буквы рядом и сверху и снизу, в некоторых случаях ещё через шаг, в некоторых через два, в некоторых только сам крест - программа всё это высчитывает.  А вот уравнение – в общих чертах – и ты, ты один из тех – не единственный, но один из тех, кто его решил - быть может первый среди равных.  Тишина. Молчание. Молчание и тишина. Поэт смотрит невидяще, не узнаёт ничего вокруг. Поэт скользит взглядом, ища зацепку, а нет её - скользи дальше взглядом, поэт. Это уже не твой свет.  Но это хотя бы не хлад.  - Я не вернусь, - утвердительно спрашивает поэт – робко и напористо, напугано и пугающе. Как только мёртвые могут, а живым не дано. Не дано и мёртвым - а всё же сами себе таковы, что могут.  - Вернёшься, - шаман берёт за плечи, у шамана тёплые руки, как у… мА… мамы… мама? Мама это когда тёплые руки?  - Вернёшься, и примешь бой. Теперь мы скуём из тебя, теперь мы тебя наречём небывалой святостью и жаром среди огня. Мы начертим тобой тропу в бездорожье Мы даруем тебе власть, неси её достойно. Мы даруем тебе силу, прими ей и приумножь. Мы даруем тебе право не пропасть и счастье найтись и счастье найти. Взойди на эти ступени, взойди из семени, вознесись ввысь пламенем. Не будь пленным. Не будь бренным. Будь непрошеным, брошенным - как нож брошенным - метко, пронзительно, яро. Быть тебе пожаром.  Поэт молчит. Они все ждут его слова – он знает откуда-то, стоит выдернуть из груди нож, и всё кончено – но… Как теперь вернуться оттуда сюда? Что теперь здесь ему надо? Здесь, где... Где... Стены... И за стенами... Что-то ещё... Стихи, мамы и... И кроме этих троих... Кто-то ещё... И... Он. Вот и всё.  Это уже не твой свет. Назад дороги нет. Никогда нет.  - Я согласен.  Они переносят кровать в центр комнаты, сдвинув бутылки и труп гостя, и укладывают поэта. Зажигают каждый по свече - по простой парафиновой свече, саморучно выкрашенной в особую ночь - нагими в ливне лунного света - синим у шамана, жёлтым у математика, красным у редактора.  Вновь омывают – каждый по стакану воды. После принимаются плакать - рыдать безутешно и нежно и яростно – и омывают его слезами. После вскрывают ладони – и омывают его кровью.  Берутся за руки вокруг него.  - Назови своё безымянное имя! – Умоляют они. Почти клянчат даже, почти канючат.  - Я… Я не знаю…  - Оно тебя знает – дай ему прийти, - не разобрать, то ли они это сказали, то ли само возникло в голове.  В тишине он слышит и пытается поймать – а оно ускользает, он ловит, а оно проскальзывает меж ошмётков разума, он ставит капкан – но оно обманывает капкан, он зовёт, но оно не отзывается. И сети рвутся, и стрелы ломаются. И лишь когда он успокаивается – имя приходит само – горячее, жаркое имя. Я всегда было твоим. Отпусти - и я снова вернусь. Но не держи - сломаешь крылья имени. Бескрылое имя мертво, и нет в нём отрады.  - Самберлой! – Восклицает он блаженно. - Самберлой! – Повторяют они очаровано.  И мир молчанием – мир ходом вещей – мир миром шепчет – Самберлой!  В окна заглядывают любопытные голуби и синицы - Самберлой!  В окна стучат ветви тополя - Самберлой!  В окно видны облака - Самберлой!  В окно видно небо меж облаков - Самберлой!  В окно не видно солнца, но свет - гонец его здесь, присягает - Самберлой!   Шаман начинает петь, математик шепчет цифры, редактор речёт стихи, которых не читал, но теперь познал.  - Оууу! Шаххххххххтан шаххххтаффффффф шаххтанаф, - поёт Шаман.  - Двенадцать. Три. Триста двенадцать!, - шепчет математик.  - Вяло тух рыхлый ворох бесследных усилий, но шагалось легко по обломкам зеркал, - читает редактор.   Они размыкают руки, и в ладонях у них остаётся пламя – синее у шамана, жёлтое у математика, красное – у редактора.   - Вкуси, прими, забери это себе, возьми это в себя, - Наперебой говорят они, голоса их не дрожат, сталь в голосах и покой, хотя пламя одаривает, милует и лобызает милуясь их ладони ожогами – до самого мяса, до самой кости, до самого костного мозга.  - Пламя моё синее, с ним будет яснее, с ним будешь сильнее, вынесешь непереносимое, совершишь насильное иному непосильное!  Протягивает ладонь, Самберлой открывает рот, и глотает горькое синее пламя. Небо в нём, море в нём, и не разберёшь – что в чём отражается, но все жители моря и неба узнали о нём сейчас.  - Пламя моё жёлтое – даст волю твёрдую, сбережёт живот, обживёшь и проживёшь, не сгниёшь, сам сгоришь, но сожжёшь!  Протягивает ладонь, Самберлой открывет рот, и глотает кислое жёлтое пламя. Солнышко в нём и поля подсолнухов – что чему служит, что чему нужнее – неведомо, но живут среди подсолнухов мелкие, а на солнце случаются протуберанцы – и не быть им прежними отныне.  - Пламя моё красное – станешь грозным как ненастие, всё перекроешь, будешь раскат, хладу закат, вот тебе ясность, вот право яро - красть будешь, крыть будешь, край будешь хладу, ядом.  Протягивает ладонь, Самберлой открывает рот, и глотает сладкое красное пламя. Кровь всех живущих в нём – жаждущих жизни и впредь, горячая кипучая кровь – и каждому и каждой почудилось сейчас будто знает о Самберлое – лишь на миг почудилось, но крепко и ясно как день.  Трое хором:  - Сновать кротом будешь, сор сметёшь, выметешь стужу, всё внутрь, и ничего наружу, всё разрушишь, разметаешь, жаром будешь, и жар приумножишь, оно и растает. Сила в душе, а душа под кожей. Можешь и сможешь. Можешь и сможешь Посмеешь, посеешь, возведёшь и взойдёт - завьётся - рассмеёшься, да так рассмеёшься, что смехом прольёшься на иссохшие от века влаги не знавшие губы. Смерть была и смерть есть, но отныне не будет.     Три руки легли на ручку ножа, три улыбки метнулись в глаза, Самберлой ответил спокойной готовностью, и нож - наружу. Поэт обмяк - туша.  Глаза остались открытыми - в них испарялось недозабытое.   Лети, Самберлои, в хлад, жги его, выжигай – топи его растапливай, топчи и не иди на попятную, не мёрзни от грёз, не лей слёз, не жалей его, ибо он не жалеет, жалеть не умеет, не жалей ибо он жалости не знает, всё ловит и в нём всё тлеет, не жалей ибо это хлад. Ты – наш гонец, ты наш патрон, ты наш снаряд и наш посланец, копейщик, копьеносце и копьё - это ты, и это твоё, а ты наше всё. Ты наше всё. Ты наше всё.  Всё.  Они упали – грохот бутылок, какая-то разбилась и порезала руку математику, осталась стеклянная заноза. Но он счастливо смеялся, и вскоре смех перешёл в рыдание – он повернулся на бок, и лежал трясущимся эмбрионом постанывая не то от раздирающего смеха не то от боле в руках не то ещё от чего - от того, что удалось быть может, от триумфа может быть. Шаман доставал из рюкзака мази - доставал, доставал а после – высыпал на пол всё содержимое и копался в нём, не видя, просто чтобы отогнать пустоту из головы. Перекладывал с места на место и обратно и туда и наоборот. Редактор пытался закурить – обожжённые руки не слушались, кисть не сгибалась, но всё-таки смог в итоге. Долго кашлял, казалось лёгкие наружу полезут. Но и с этим в итоге совладал. Как маг превратил сигарету в бычок, затушил бычок в куче окурков. Шумно выдохнул, поднялся, шумно выдохнул. Закрыл глаза, шумно выдохнул, прислушиваясь к себе.   - Ну вот, -  сказал он остальным.  - Ну вот, - сказал.  - Ну вот теперь-то, - сказал он им.  - Ну вот теперь-то началось.