And it goes like this

And it goes like this, the fourth, the fifth…

Ты знаешь, чем это кончится, и это пугает тебя. Темно. Дверь почти бесшумно закрывается, пресекая узкую полосу света из коридора. Ты лежишь на кровати, и единственное, на что ты можешь положиться – это прерывистый звук твоего дыхания. Ты не выбирал быть здесь, не выбирал ужасающий холод постельного белья. Ты слышишь почти мягкие шаги от двери в твою сторону; удивительно мягкие для человека, которому они принадлежат. Сердце замирает, обволакиваясь леденящей пустотой, падает, обрывая то последнее, что связывало тебя с миром, оставшимся за дверью. Теперь ты не выйдешь, пока не исполнится то, зачем ты здесь. Пока это не случится. Ты не хочешь быть здесь. Стараешься не быть. Не реагировать, когда темноту нарушают прикосновения, гораздо более нежные, чем ты ожидал. Так еще больнее – будто он просит разрешения у твоего бессилия. У тебя нет выбора. Все это – не более чем игра. Он не хочет чувствовать себя плохим человеком. Зато это чувствуешь ты. Склоненное над тобой лицо, теплое дыхание, хочешь отвернуться, не дать на себя смотреть – не позволить самого жеста открытости; рука ложится на щеку и не дает отвести взгляд. Легкий поцелуй на губах; ты не отвечаешь, не хочешь отвечать; поцелуй становится более настойчивым. Закрываешь глаза. Дышишь. Вздох позволяет ему углубить поцелуй, просунув язык в рот. Пусть так. Ты должен подыгрывать, чтобы это кончилось быстрее. Может, даже безболезненнее. Ты не можешь изобразить ни одного нежного стона; ощутить что-то, кроме пустоты и страха. Кажется, это не так важно, пока ты послушно открываешь рот навстречу чужим губам. Рука опускается ниже, на шею, плечи, ключицы, без усилий проскальзывает под рубашку, ладонь ложится на быстро бьющееся сердце. Он говорит что-то. Будто бы о том, что тебе не стоит так сильно переживать. Усмехается. Нависает над тобой. Целует шею, расстегивает рубашку, обнажая живот – холодно, холодно, обжигающе холодно; скользит языком все ниже, и влажные следы заставляют тело покрыться мурашками. Он замечает. Принимает это как знак того, что тебе все-таки нравится. Снова улыбается. Ты ловишь это в движениях ладоней по телу. Он словно любуется тобой, видя в темноте больше, чем твои закрытые глаза. Молчишь. Тебе больше нечего сказать и не о чем просить. Ладонь опускается ниже. Твое возбуждение убеждает его, что ты притворяешься безразличным. Тело давно перестало подчиняться тебе и просто реагирует на задеваемые точки, как отлаженный механизм. Ему не нужно знать об этом. Ладонь опускается на твой член, и ты вздрагиваешь от неожиданности прикосновения. Что-то еще... шепчет. Что-то ободряющее. Что-то, чего ты не хочешь слышать. Не слушаешь. Он спускает твои брюки, берет член в рот, силясь причинить удовольствие. Конечно, ты вздыхаешь. Конечно, твои пальцы, немея, вцепляются в простыни. Ты не хочешь отзываться. Ты отзываешься. Избыточности чужих губ вокруг напряженной плоти достаточно, чтобы бедра невольно подавались вперед навстречу контакту. Он ведь ничего не требует от тебя. Лежать и послушно принимать. Ты выскальзываешь из происходящего, ты не с ним, с кем угодно, ты пытаешься представить – но нет никого, с кем бы ты хотел быть. И все же, сжав зубы, ты не можешь отрицать настойчивости ощущений – это приятно, это почти согревает тебя изнутри, почти, почти, почти... Тогда он останавливается. Ты догадываешься, почему; он не закончит на этом, в конце концов, ты еще ничего не сделал для него. Слышишь, как шуршит его рубашка – темно-синяя, всегда безукоризненно выглаженная – с мягким шепотом падает на пол. Потом – недоумевающе – он отворачивается от тебя, что-то стучит и скрипит возле ночного столика – или что стоит у его кровати? Ты не разглядывал. Сердце сжимается. Он снимает с тебя оставшуюся одежду, но сам остается в брюках. Через несколько мучительно долгих мгновений ты ощущаешь холодное прикосновение влажных пальцев. Ты даже хочешь, чтобы он сказал что-то, чтобы звук чужого голоса отвлек от неприятного жжения растянутых мышц, но он сдержан, сосредоточен, методичен, как хирург во время операции. Не можешь молчать. Он разводит твои ноги шире. Беззащитность вызывает жуткое чувство стыда, ты почти краснеешь, ты рад, что он не увидит. Надеешься, что он сжалится и не будет включать свет. Ты не можешь уйти далеко в свои размышления, внезапное удовольствие вырывает из привычного оцепенения. Снова, снова, снова. Ты не знаешь, почему он всегда угадывает, как сделать так, чтобы его пальцы внутри становились единственным сосредоточением твоих чувств. Стонешь. Действительно стонешь. Ты мечтал бы не стонать. Не сможешь, даже если постараешься. «О, мой хороший...» Ты хочешь, чтобы это кончилось. Хочешь кончить. Даже если это будет твоим поражением. Сейчас ты помнишь только об этом. Еще не конец. Когда он насыщается твоими стонами, бедрами, насаживающимися на его пальцы, неразборчивым шепотом «пожалуйста» (знаешь ли ты, чего просишь?), он убирает пальцы. Тебя накрывает мучительное, невыносимое опустошение, тоска по ощущению, озноб отсутствия. «Я дам тебе то, о чем ты просишь». Ты не просил. Только если с твоих губ самовольно не слетали какие-то слова. «Сейчас... Расслабься, хорошо?» О, ты не сможешь. Его член так близко – это пугает. Не можешь представить, как он войдет в тебя. Но он всегда входит. Медленно, но уверенно, и ты вспоминаешь, насколько сильно это отличается от пальцев. Насколько это больше, насколько это больнее. Ты хмуришься. Как будто только это причинило тебе боль. Но ты терпишь, а его ладонь ложится на твою грудь – ему нравится слушать твое сердце. Через какое-то несуществующее время он начинает двигаться – сначала медленно, потом быстрее. Ты проживаешь каждый толчок всем своим телом. Тебе кажется, что ты теряешь рассудок. Он притягивает твои бедра ближе, поднимая твои ноги себе на плечи, и член оказывается глубже, еще глубже, ты забыл, что это возможно. Движения пробуждают в тебе что-то. Ты хочешь обнять его шею руками, поцеловать его, поверить, что рядом – живой человек. О, он не против твоего энтузиазма. Кажется, он знал, о чем говорил, когда уверял, что тебе понравится? Тебе ведь нравится, да? Ты больше не думаешь о том, кто рядом с тобой, о том, что когда-то он был тебе дорог? О том, что было до того, как ты впервые оказался здесь, когда ты имел какую-то силу это остановить? Ты сам насаживаешься на его член. Ты просишь, а он исполняет твою просьбу. С каждым толчком он задевает нужную точку, и мягкое тепло разливается по твоему телу. Он громко дышит, но не стонет, он слушает твои стоны, которые рождаются где-то в глубине горла. Хочешь кричать. Кажется, кричишь. Он обвивает твой член рукой, и это прикосновение кожи к коже становится последней каплей. Что-то раскалывается внутри, ты растворяешься, тебя больше здесь нет, нет нигде, есть только тепло, стоны, слияние ваших тел. Он еще несколько раз грубо толкается внутрь, и ты знаешь, что он кончает в тебя. Жарко. Он выходит не сразу, и ты замечаешь, как мокро между твоих ног. Проводишь рукой по своему животу. Он вовлекает тебя в глубокий, долгий, влажный, отчаянный поцелуй. Разум заволакивается дымкой, тело наливается усталостью. Потом он возьмет полотенце, чтобы вытереть тебя. Предложит пойти в душ, но ты откажешься, потому не выдержишь холодного света ванной. Не выдержишь встречи с собой в зеркале. Встречи с ним. Следы слез стягивают кожу на твоем лице. Ты не помнишь, когда ты заплакал. Но больше не плачешь. Он шепчет тебе какие-то бессвязные нежности, какую-то похвалу, что-то о том, как хорошо ты умеешь его принимать. Ты действительно можешь принять многое. Наверное, даже это.