Будь р/ядом

      Больше на следующей неделе Юнги не принимает приглашений на совместные обеды. Ни с кем. Ни с Хосоком, ни со своей ассистенткой, ни с Чонгуком, ни с Тэхёном, зачастившим в их корпоративный кафетерий. И в особенности ни с Пак Чимином. Тот, к счастью Юнги, и не зовёт его. Ни на совместный обед, ни на завтрак, ни поесть уличного омука.       Кажется, они негласно соглашаются с тем, что раз они хотят притворяться, так надо бы сделать это правильным образом. Юнги лишь не может понять одного: притворяются ли они, что не были знакомы десять лет назад, или притворяются, что между ними не зарождаются сильные дружеские чувства.       Те самые, из-за которых приходится проверять экран телефона чуть ли не каждый час в надежде на то, что Чимин соизволит что-нибудь написать ему. Хотя бы по работе. Те самые, когда все места в компании, которые они вместе посещали, превратились в неприятное напоминание о том, что он тут когда-то был вместе с Чимином. Курилка, столовая, лестничная клетка, копировальный кабинет, чёрт возьми, даже собственный кабинет Юнги превращаются в одну сплошную ассоциацию с Чимином. Словно он продолжал ходить за ним фантомом, преследовал каждый его шаг, как если бы Юнги было мало своих собственных демонов. Как если бы Юнги недостаточно уже пострадал от частого присутствия Чимина в своей жизни.       В один из вечеров после рабочей смены Юнги добрался-таки до своего психолога. Попросил её не давать советов по типу «простить и отпустить».       Он не может. Он не сможет. Он не должен.       Одна из этих причин должна бы сначала убедить его самого в том, что прощение совершённых Чимином злодеяний — не путь к излечению. Юнги не станет легче от того, что они с Чимином станут друзьями. Что будут ходить по выходным на матчи UFC, обсуждать музыку, делиться переживаниями по поводу сложных отношений с семьёй. Юнги не должен позволять себе даже надеяться на это.       И это липкое чувство, противно покрывающее его кожу каждый раз, когда он хотя бы на секунду задумывается об этом, быстро отгоняется флешбэками из прошлого. Проигрывающиеся в голове непрерывной плёнкой моменты, на вытеснение которых он потратил годы. Юнги делает свой выбор на самоличное ковыряние своих же ран, которые на самом деле затянулись так туго, что не получается вновь ощутить нужной боли. Неужели её так мало сохранилось под кожей?       Психолог сделала предположение о том, что эту боль или кто-то забрал, или же она просто рассосалась со временем. Юнги будет верить во второе, потому что каждый раз, когда он обдумывает первый вариант, за этим кто-то ярко горит имя Пак Чимина. Человек, причинивший тебе боль, не сможет сам её забрать, ведь так?       — Юнги, мы в жопе! — Последнее, что хотелось бы услышать в конце рабочего дня, но Хосок не особо заморачивается в выборе слов, когда врывается в его кабинет. Как всегда, без стука и настораживающе запыхавшийся.       Паника на лице друга слишком заразительна, и Юнги хмурится, откладывая в сторону папку с документами, за которую собирался сесть, чтобы разобраться с пунктами договора, выдвинутыми адвокатами акционеров. Вполне себе рутинная работа, которая затянулась бы чуть ли не до ночи, незаметно продолжилась бы на завтрашних выходных и отвлекла бы Юнги от ненужных мыслей.       — Я надеюсь, ты как обычно утрируешь, — произносит он в ответ, но всё равно ощущает, как учащается сердцебиение в волнении. У Хосока жопой может оказаться всё: от бомбы, заложенной в здании корпорации, до закончившегося в столовой любимого рагу.       — Портмоне, которые мы должны подарить акционерам на благотворительном вечере, ещё на складе дома моды! — чуть ли не кричит Хосок, смотря на Юнги с паникой вселенского масштаба.       Но Юнги знает, каким экспрессивным может быть лицо лучшего друга. А в купе с его эмоциональностью, так считай, что в здании реально заложена бомба.       — А в чём проблема? Поезжай и забери сам. Поручи кому-нибудь. Не знаю, завтра поедешь, если сейчас неохота, — спокойно отвечает он, чуть выдыхая от облегчения, и возвращает взгляд к документам, предугадывая то, что Хосок сейчас даст ему утвердительный ответ и может даже похвалит за то, что Юнги умеет придумывать моментальные решения, держа голову холодной.       — Ты думаешь, я идиот? — Вместо этого он получает раздражение и несколько сердитых шагов к своему столу, что приходится поднять голову на нахмуренный взгляд Хосока.       Юнги совсем не нравится видеть его таким. Не потому, что неприятно быть объектом чьей-либо злости, а потому что начинает понимать, что всё не так просто, как кажется.       — Склад закрывается через час, а мне надо быть в аэропорту через полчаса, — произносит он, вставая перед столом корпоративного секретаря и упирается ладонями в его край, даже не садясь в кресло в привычной для себя наглой манере. — Надо встретить важного клиента из Японии.       — Окей. Поручи кому-нибудь, — всё с тем же хладнокровием отвечает Юнги, сам начиная постепенно раздражаться.       Не то, чтобы ему не хотелось подсобить другу с идеями по тому, как быть в этой не такой уж и катастрофической ситуации, до решения которой уже вполне себе опытный маркетолог мог бы и сам додуматься. Просто Юнги не понимает, почему Хосок смотрит на него так, словно корпоративный секретарь — единственный, кто смог бы его придумать.       Иногда Юнги кажется, что он в своё время взвалил на свои не такие уж и безгранично сильные плечи чересчур много обязанностей. Сам факт того, что он в курсе всех деталей организации благотворительного вечера уже говорит об этом.       — Да, поэтому я и пришёл к те…       — Стоп-стоп, — перебивает друга Юнги, насупившись, и тихо вздыхает, чтобы не потерять самообладание, которого без того смертельно мало в последние дни. Но Хосок продолжает терзать его взглядом, будто Юнги реально его единственный спаситель. Это льстит и одновременно расстраивает. — Кому-нибудь из твоего отдела, Хосок.       — Ну я мог бы попросить тебя самого заехать за клиентом, но мне ли не знать, как неловко ты себя чувствуешь рядом с незнакомыми людьми. — Хосок умудряется даже в таком состоянии, с испаринами волнения на своём лбу и отражением раздражённого Юнги в своих глазах, бросать короткую усмешку.       — Нет же. Поручи своим, чтобы заехали на склад. Не тупи уже! — Слова вырываются из Юнги без контроля, рычаг которого только что сломался. Потому что ему привидится, что это очередной пранк друга над его терпением. Но несмотря на это, Юнги, само собой, становится моментально стыдно за свои эмоции перед Хосоком, на лице которого внезапно появилось лукавое выражение.       — Я пришёл попросить тебя заехать за коробками, — виновато улыбается тот и уже не выглядит таким растерянным, каким ворвался в кабинет.       Юнги мысленно догадывается о том, что Хосок уже понял, что друг не сможет ему отказать. Но друг ошибается. На Юнги широкие улыбки и дрожащие в мольбе глаза не работают. Он надеется, что не работают.       Он молчит, снимает очки, чтобы потереть уставшие глаза, которые должны бы без слов напомнить другу о том, что Юнги — корпоративный секретарь крупного предприятия, а не курьер на побегушках у отдела маркетинга. Хосок, может, и его лучший друг, имеющий большие льготы на фоне остальных коллег, однако Юнги почему-то всё равно ощущает противное чувство от того, что его хотят вновь насильно эксплуатировать. Да так, чтобы он понял об этом слишком поздно. Когда темнота сожаления и жалости к самому себе полностью испачкают его душу, не желая как-либо её покидать.       — Хосок, тут ты должен объяснить мне то, почему это должен делать я, а не один из твоих коллег, — нарушает тишину Юнги после затянувшейся паузы, которую друг не стал использовать по назначению.       Юнги кажется, что Хосок отчаянно делает вид, что не знает его характер. Вокруг него слишком много притворщиков, что становится по-страшному смешно. Потому что сам он всю жизнь только и делает, что притворяется. Юнги всё ещё не верит в силу желаний, но есть подозрения, что он смог-таки привлечь в свою жизнь людей, которые играют свои роли так, что и не упрекнёшь их в этом.       — Юнги, время уже за восемь вечера. Думаешь, кто-то такой же сумасшедший, как ты, ещё сидит в компании и ждёт, когда же появится лишняя работа, чтобы не пойти в пятницу вечером в какой-нибудь бар и отдохнуть от рабочей недели?       Оправдания Хосока звучат для Юнги как насмешка. Ему становится неприятно от того, что сам он не смог додуматься до этого самостоятельно. Но Юнги всё ещё любит детальные объяснения, и, если надо будет, самолично спустится на пятнадцатый этаж отдела маркетинга и проверит, реально там нет никого, к кому Хосок мог бы обратиться, что Юнги стал его единственным вариантом.       — А завтра выходной. Склад не работает, — продолжает свои неприятно убедительные аргументы Хосок. — Эти ублюдки тире коллеги даже на звонки не отвечают. Хотя два стажёра ответили. Сказали просто, что у них нет нужного для этого транспорта, — задумчиво бормочет он себе под нос, уже не обращая внимание на то, как с каждым словом морщится лоб Юнги, надевающего очки обратно на нос. — В целом здании лишь я и ты. Мы с тобой как два преданных волка на страже защиты чести…       — Заткнись уже, дай подумать, — грубо перебивает его Юнги, поднимая сердитый взгляд исподлобья, который сразу заставляет Хосока сомкнуть губы в замок.       Юнги не сомневается в том, что Хосок знал, что тот согласится после не так-то слишком долгих уговоров. Особенно когда дело касается благотворительного вечера, организацией которой занимается младший брат Ким Сокджина. Тэхён ясно дал знать, что эти портмоне обязательно должны быть подарены гостям мероприятия, ведь одним из спонсоров вечера является дом моды, что предоставляет эти аксессуары, и будет непрофессионально подводить их в важный день.       — Я впервые в жизни пожалел о том, что задержался в офисе, — тихо произносит Юнги, не желая так быстро доставать белый флаг, который Хосок уже достаточно отчётливо видит у него над головой.       Судя по уголкам его губ, хитро поднимающимся к щекам, и белоснежной улыбке во все зубы, Хосок знал, к кому обратиться в первую очередь. К человеку, который сделает всё ради того, чтобы работа шла по плану.       Юнги уже не хочет обвинять друга во лжи, спросив, а реально ли он пытался дозвониться до коллег, поэтому закрывает папку с документами и встаёт на ноги, показывая, что надо покончить с этим, пока он не передумал.       — Я твой самый большой должник, Юнги, — произносит Хосок, тяжело хлопая его по плечу, когда они стоят у двери лифта, который отвезёт их на парковку.       Юнги про себя ухмыляется этому, ведь его должники имеют свойство делать вид, что они ничего ему не должны.       — Проси, что хочешь. Могу организовать свидание с самой красивой девчонкой из кол… — он не успевает договорить.       Да и Юнги не интересно, с кем там Хосок опять пытается устроить ему личную жизнь, потому что за открывшимися дверцами он видит опущенную голову человека, в своё время убившего в Юнги надежду на то, что он сможет когда-либо функционировать как нормальный человек. Ходить на свидания и отказываться от просьб друга, который сам виноват в том, что вовремя не позвонил на склад, чтобы отправили поставку.       — Директор Пак, добрый вечер, — здоровается с парнем Хосок, чуть кланяясь.       Юнги повторяет за ним, вежливо кивая, и заходит следом в кабинку лифта. Брови хмурятся сильнее прежнего, а ногти пальцев болезненно впиваются в ладонь кулаков. И проблема не в том, что Юнги увидел ненавистного ему человека впервые за несколько дней отдыха от него. Проблема была в том, что он ощутил внутри дурацкое колкое волнение. Как будто кто-то чиркнул спичкой, освещая темноту, и, как бы Юнги не хотелось её задуть, она не погаснет. Продолжает гореть, обжигая внутренности.       — Добрый вечер, — произносит Чимин, устало улыбаясь им, и задерживает взгляд на Юнги, который не решается сказать что-либо лишнего.       Он договорился с самим собой, что будет по минимуму общаться с этим человеком, однако язык так и чешется спросить у Чимина, почему на нём нет рабочего костюма, что заставило его надолго задержаться в офисе и, самое главное, в порядке ли он. Юнги хотелось бы посчитать, что последний вопрос закрутился в голове лишь из профессиональных побуждений, ведь он всё ещё остаётся бадди технического директора.       Однако врать самому себе сложнее, чем хотелось бы. Чимин явно чем-то озадачен. Вид у него усталый, словно он работал сутками без сна, а взгляд устремлён в дверцы лифта с такой пустотой в них, что Юнги держит вопрос: «Как у вас дела?» из последних стремительно вытекающих из тела сил.       — Не думал, что в компании ещё кто-то остался, — произносит Хосок, явно пытаясь нарушить неловкую тишину.       Но тишина между Юнги и Чимином никогда не была неловкой. Юнги она всегда позволяла ему хотя бы в мыслях наговориться с этим парнем и затем, коротко вглядываясь в его глаза, получить ответы на свои неозвученные слова. Не те, которые он ожидает, потому что Юнги так и не научился по ним читать. Всё, что он обычно в них видит, это сожаление и какую-то странную заботу, никогда прежде не проявляющуюся со стороны Чимина. В такие моменты Юнги, всё так же в мыслях, говорит Чимину, что если он пытается загладить свою вину перед ним, то не стоит. Он лишь зря потеряет на это время.       — Да, задержался на встрече, — отвечает Чимин, глаза которого уставлены на панель с кнопками.       Туда же смотрит и Юнги, обдумывая очередную глупость, которая сложной формулой заседает в голове и требует того, чтобы её решили. Когда они с Хосоком заходили в кабинку лифта и друг нажимал на кнопку «-1», на панели не горел этаж, на который спускался Чимин. Юнги знает, что лифт не будет функционировать, если не нажать на какую-нибудь из кнопок, и лишь в одном случае Чимин мог спускаться, не выбрав ни один из этажей ниже.       Если он ехал к нему, на двадцать третий.       Юнги понимает, что опять заостряет своё внимание на ненужных деталях, однако осознание этого заставляет его повернуть на Чимина голову и частыми морганиями спросить, так ли это. Искал ли Чимин встречи с ним? Если да, то для чего? Связано ли это с работой или Чимин захотел вновь воспользоваться своей просьбой использовать Юнги, чтобы не оставаться в одиночестве?       — Директор Пак, а вы никуда не торопитесь? — Вопросы Хосок всегда умел задавать смелее, чем его друг.       — Нет, а что?       — Не могли бы вы поехать с Юнги на склад дома моды? — А ещё Хосок был чрезмерно наглым, что Юнги даже уже не завидовал этому его качеству.       Уши моментально возгораются от стыда, а глаза широко раскрываются в возмущении. Юнги готов впервые за время их знакомства ударить друга за подобный вопрос, на который Чимин вопросительно вскидывает бровь, совсем не торопясь усмехнуться в надменности. Ведь именно такую реакцию должен бы показать член совета на нахальную просьбу обычного работника из отдела маркетинга.       — Они вовремя не отправили поставки для завтрашнего вечера. Надо бы в лицо высказать наше недовольство. А Юнги, он такой, что молча погрузит коробки в машину, ещё и за сервис поблагодарит, — усмехается Хосок, вновь обсуждая Юнги так, как если бы он не находился в нескольких сантиметрах от него. — Представьте, он однажды стоял на кассе магазина с одной бутылкой воды и разрешал другим людям лезть вне очереди с огромными пакетами. Я тогда так…       — Хосок, — перебивает его Юнги и сжимает пальцами ткань его пиджака.       Он хотел бы повысить тон голоса на друга за неуместную болтливость, заткнуть его холодным взглядом и попросить его перестать уже так много говорить о нём в присутствии чужих людей. Ведь Чимин именно таковым и является.       Вместо него Хосока затыкают дверцы лифта, звучно открывающиеся на этаже парковки, куда Юнги торопливо выходит, надеясь, что Чимин не последует за ним.       — Да, я могу поехать с Юнги, — отвечает тот, чуть улыбаясь уголком губ.       Юнги смиряется с тем, что его надежды имеют свойство не претворяться в реальность. Особенно, когда дело касается Пак Чимина.       — Директор Пак…       — Вы классный, директор Пак! — Хосок вновь лишает его каких-либо шансов и поднимает ладонь, скорее всего для удара по плечу.       Стремительная полоска пота стекает по виску Юнги, но, к его счастью, друг успевает вовремя одернуть руку, вспомнив, что Чимин, каким бы классным он сейчас ему не казался, всё ещё директор целого отдела, а так же внук президента компании.       — Директор Пак, вам не нуж… — Всё не прекращает своих попыток Юнги, однако его вновь никто не хочет слушаться.       Чимин уверенным шагом подходит к его машине и встаёт у двери салона как ни в чём не бывало. Стало быть, за Юнги всё решили, и он должен как обычно сдаться. Пропустить через свою очередь, держа в себе своё недовольство.       — Держи копии договоров о партнёрстве. Позвонишь, когда доставишь всё в компанию. Я уже предупредил логистический отдел, чтобы пустили тебя через служебный вход, — говорит Хосок с завидным спокойствием, словно не он ворвался в кабинет корпоративного секретаря с выражением лица, внушающим конец света.       Он передаёт несколько бумаг Юнги, который сначала кидает короткий взгляд на ждавшего его Чимина, а затем возвращает его на Хосока с безмолвной просьбой не оставлять его наедине с этим человеком. Непонятно лишь с кем именно: со старым обидчиком или с парнем, к которому Юнги не хочет, но начинает ощущать что-то хорошее.       — Хосок, я бы и сам справился.       — Я не сомневаюсь в твоих способностях, Юнги, — заботливо улыбается Хосок и кладёт подбадривающую ладонь ему на плечо.       Юнги кажется, что друг всё-таки читает мольбу в глазах, однако всё равно толкает его туда с разочаровывающей дьявольской ухмылкой, будто что-то знает. Знает, как Юнги каждый раз сложно в обществе Чимина.       Сложно притворяться, сложно не накричать, сложно его ненавидеть, как раньше.       — Но я рад, что мы встретили Чимина. Тебе тогда будет не так скучно ехать одному, — тихо произносит Хосок, заставляя Юнги вновь посмотреть на уткнувшегося в телефон парня.       — С чего ты взял, что мне нужен кто-то для моего развлечения в дороге? — недовольно бурчит он и хочет уже оттолкнуть тяжёлую обременяющую ладонь с плеча.       Почему остальные люди ведут себя так, будто бы лучше Юнги знают, что ему нужно? Неужели со стороны он выглядит именно таковым?       — Не кто-то, а Пак Чимин. — Ответ друга вызывает только больше вопросов, которые так и остаются не озвученными в сердитом тоне, потому что Хосок, убрав ладонь, отходит к своей машине. — Я всё ещё безмерно тебе благодарен, Юнги, — прикрикивает он другу перед тем, как сесть в салон своей машины.       Юнги долго следит за тем, как Хосок заводит мотор, опускает руку к магнитоле, скорее всего, включая какой-нибудь современный гёрл-бэнд, крепит телефон на автомобильный держатель и, не смотря на вопросительно уставившегося на него Юнги, сдвигается с места. Хосок совсем не видит того, в какой шок только что его ввёл.       — Так мы собираемся ехать или ты хочешь сделать это после закрытия склада? — Из этого состояния его пытается вывести голос Чимина, который всё ещё стоит у двери машины и тянет за ручку, которую Юнги должен бы сначала разблокировать.       — Чимин, вы не должны ехать со мной. Уверен, у вас есть дела поинтереснее, — произносит Юнги, подходя ближе к машине, и делает вид, что якобы пытается найти в кармане брюк чип-ключ автомобиля.       Он то и дело касается за кончики пальцев, однако Юнги не торопится доставать его, чтобы у Чимина было время уйти.       — Мне интереснее поехать с тобой на склад за кошельками.       Но Чимин его не использует и, как только машина со звучным пиком разблокируется наконец вытащенным из кармана ключом, быстро садится в салон на переднее сидение.       Юнги понимает, что это очередной сарказм в превосходном исполнении Пак Чимина, и его слова звучат больше как очередная шутка, а не чистосердечное признание. Однако внутри всё равно что-то трепещет от того, что кто-то предпочёл провести время с ним.       Нет. Не кто-то. А именно Пак Чимин.       Сколько же восемнадцатилетний Юнги наивно надеялся на то, что хозяйский мальчишка захочет провести с ним время после школы? Помириться, пообщаться, постараться подружиться. Юнги в школьные годы был заядлым оптимистом, раз до последнего на это надеялся, ни разу так и не получив спокойствия в обществе Пак Чимина.       Того самого спокойствия и расслабления, которое сейчас воцарилось в салоне его машины, когда они в размеренной скорости ехали по мокрым после дождя улицам вдоль ярких вывесок и тротуаров с большим количеством отмечающих начало уикенда людей. Чимин мог бы оказаться среди них. Он ведь тот тип людей, который напивается по пятницам и субботам и отсыпается в воскресенье. Чимину определённо есть с кем провести время, у него же есть друзья. А у Юнги только Хосок, который, не смотря на своё нередко легкомысленное отношение к работе, был вполне ответственным работником своего отдела. Юнги не может подвести его в этом. Если он не удался для него как друг, отказываясь от встреч за пределами офиса, то хотя бы в работе он может помочь лучшему другу.       — Я скучал по нашему молчанию. — Голос Чимина выбивает Юнги из внутреннего диалога. Вышвыривает сильным пинком одной тихо произнесённой фразой, которая не должна бы носить ничего серьёзного, однако носит. Давит так сильно, что Юнги до побеления костяшек сжимает руль, чтобы по новой привычке не потерять управление.       Зачем Чимин это сказал? Что вообще значит слово «скучал»? Хотел ли он таким образом сказать о том, что скучал по Юнги за ту неделю, что они не виделись и не сталкивались друг с другом в компании?       Потому что Юнги резко понимает, что сам он скучал. Так же резко он отрекается от этой мысли, отрицательно качая головой самому себе. Скучать — слишком неестественное чувство для того, что произошло и происходит между ними. Юнги никогда не скучал по Чимину за десять лет, что они не виделись. Он не мог соскучиться по нему за несколько дней после его возвращения в его жизнь.       Всё, по чему может скучать Юнги, это ненависть. Якорь, за который он столько лет держался, оправдывая нежелание что-либо менять в своей жизни. Личный выбор отдалиться от людей и быть тем самым занудным букой.       Юнги использовал свою ненависть к Чимину, а тот использовал Юнги в качестве своей игрушки. И до сих пор это делает, так ловко он сейчас жонглирует его уязвимыми к себе чувствами, граничащими между враждебностью и дружелюбием.       — Скучали по моим нравоучениями? Что-то новое, — еле слышно усмехается Юнги, с трудом выдавив эти слова из себя. Он никогда не озвучит Чимину своих истинных эмоций, поэтому как обычно переводит всё в очередную шутку.       Судя по вымученно-задумчивому лицу Чимина, тот не был в настроении шутить или притворяться.       — Подметил-таки, что я нарушил твои любимые груминг-стандарты, — саркастично отвечает он, поворачивая на Юнги взгляд, который он видит краем глаз, но старательно избегает.       Юнги не хочет видеть в Чимине желание его утешить, однако чувствует это всем своим телом.       — Не волнуйся. Я переоделся в офисе в конце рабочего дня, — продолжает он, будто откуда-то знает, что знание этого может облегчить тревожность в Юнги. — Надо было снять шкуру после трёхчасовой встречи с президентом и кузенами.       Юнги останавливается на светофоре и всё же смотрит ему в глаза, чтобы увидеть в них то, что в принципе и ожидает: «Я так устал, что хотелось бы убить себя». Тут Юнги должен бы спросить у Чимина, зачем он согласился на эту незапланированную поездку чуть ли не в пригороде, почему вообще оправдывается сейчас перед ним, как если бы у корпоративного секретаря было право указывать ему, как быть.       — И как прошла встреча? — Лишь вырывается из дрожавших губ Юнги, потому что он не уверен, переходит ли личные границы общения с внуком президента. Потому что свои собственные он вновь забыл обвести по несколько раз для точности.       — Этот Сокджин всегда такой… мерзавец? — ухмыляется Чимин, продолжая смотреть на Юнги, даже когда тот поворачивает голову на дорогу и едет дальше.       Юнги не должен кивать или улыбаться в ответ, потому что это непрофессионально. Но к чёрту и работу, которая их обоих доконала настолько сильно, что приходится искать друг в друге успокоения.       — О, вы, наконец, познакомились со своей главной головной болью? — отшучивается корпоративный секретарь, искренне улыбается уголками губ, потому что Чимин жалобно кивает головой, будто его сегодня обидели старшие ребята и Юнги должен его защитить.       Юнги становится смешно от этой ассоциации, появившейся в его больной голове от взгляда Чимина. Его самого никто не защищал от Чимина.       — Он то и дело бросал неуместные замечания по поводу того, почему меня все эти годы не было в семье и какое я вообще имею сейчас право присутствовать на семейно-деловой встрече. Как будто это я виноват в этом, — произносит Чимин, кажется, приняв улыбку Юнги за зелёный свет, позволяющий ему делиться чем-то слишком личным.       Юнги не давал ему на это разрешения, однако с вниманием вслушивается в мелодичный голос, дрожащий от обиды и разочарования. Такие родные для Юнги чувства, что хочется забрать их у Чимина и сказать, что только он может их испытывать. Что Чимин не имеет права хвастаться тем, что у него тоже могут быть свои переживания и что он, как и Юнги, нуждается в чужой поддержке.       — Почему он считает, что я должен отчитываться за ошибки своего отца? Когда даже сам отец не считает, что сделал что-то неправильное?       — А что он сделал? — вырывается из Юнги, и он сильно кусает нижнюю губу за этот вопрос. Слишком поздно, потому что он прозвучал так, словно ему интересно. Как будто он реально переживает за Чимина и хотел бы как-либо помочь ему или утешить словами.       Чушь какая.       Такая, что Юнги слишком агрессивно тормозит у нужного адреса, благодаря в мыслях небеса за то, что они доехали. Чимин, к счастью, не торопится рассказывать и лишь молча выходит из машины. Юнги не знает, из-за чего расстраивается больше: из-за того, что Чимин не посчитал его достаточно хорошим для себя, чтобы доверить терзающую его рану, или сам факт того, что Юнги хотел бы быть тем, кто успокоит Чимина, когда-то сделавшим всё, чтобы ему никогда не было спокойно.       У дверей их встречает заведующий складом, который не торопится как-либо извиняться за причинённые неудобства. Мужчина, кажется, не замечает ни уставшего вида строго нахмурившегося на него Чимина, ни того, что Юнги в рабочем костюме, явно не предназначенном для курьерских дел. Он только кривит губами, когда корпоративный секретарь представляется, протягивая ему визитку.       Юнги, на правах своей должности и просто человека, вынужденного заниматься лишней работой во внерабочее время, надо бы накричать на мужчину, отругать за то, что вовремя не отправили заказ, опуская факт того, что отдел маркетинга не поинтересовался о том, в пути ли он вообще. Юнги профессионал своего дела, ему не привыкать быть строгим и требовать свои права.       Однако он молча стоит рядом с Чимином, раскрыв глаза на парня, который одет в заурядную толстовку и потёртые джинсы и отчитывает взрослого мужчину как несносного школьника.       — Мне интересно, а чего именно вы ждали? Когда мы сами прибежим к вашим ногам? Ведь этого вы добивались? Браво, выполнение краткосрочных целей у вас на уровне божества, — сердито кричит Чимин и следом с иронией хлопает в ладони, показывая взглядом, что готов метать из глаз молнии.       Юнги становится не по себе. Это не то, что он смог бы показать заведующему складом, и навряд ли ему стало бы легче от того, что он накричал на незнакомого человека. Но почему-то хочется продолжать молча смотреть с восхищением на то, как Чимин злится.       Злится и не на него. А ради него.       Как говорит мужчине о том, что их некомпетентность вынудила занятого человека приехать из центра города на окраину, а затем ещё возвратиться с поставкой назад в компанию, потратив своё драгоценное время.       — Вы не должны были так с ним говорить, — произносит Юнги, когда они садятся в салон машины после того, как три коробки с портмоне были по-быстрому уложены в багажник.       Юнги был уверен, что ему пришлось бы самолично их загружать, и что-то ему подсказывает, что именно тирада Чимина поспособствовала тому, что заведующий складом самолично занялся этим, раз работников уже не было на смене, которая закончилась полчаса назад.       — Хочешь сказать, тебе не понравились его извинения? — отвечает Чимин с неприкрытой надменной ухмылкой.       Всё-таки это тот же шестнадцатилетний Чимин со школы. И вместо «извинений» он, скорее всего, хотел бы услышать мольбу о пощаде. Юнги в то время часто давал её ему. И может, поэтому Чимин не мог его пощадить. Может, ему реально нравилось слышать слабо произнесённое «пожалуйста, не делай этого» каждый раз, когда он с друзьями надвигался на Юнги.       — Не понравилось, — не расслабляя нахмуренных бровей, произносит Юнги и смотрит в лобовое стекло так, как если бы там, кроме шоссе, было что-то ещё интересное.       — А что бы тебе понравилось?       Юнги понял. Чимин опять говорит намёками. Он имел в виду не извинения заведующего. Он хотел узнать, нужны ли Юнги его собственные.       — Не знаю, — честно произносит Юнги через громкий выдох и понимает, что пора бы прекратить эту затянувшуюся игру. Остановиться и сказать Чимину, что он его помнит.       Помнит каждый его удар, каждое обидное слово, каждое унижение. И знает, что Чимин тоже его помнит. Но никто из них не знает, как выйти из игры так, чтобы не захотелось сразу же вернуться назад, потому что в ней безопаснее.       — Я был слишком эмоционален, — говорит Чимин после недолгой паузы, в которую Юнги успевает продумать несколько вариантов ответа, что могли бы упрекнуть технического директора в неправильном поведении.       Он радуется тому, что не озвучил их, потому что не хотелось больше быть вечно недовольным занудой. Хотелось бы так же побыть плохишом, способным выплеснуть злость на других людей. Желательно на тех, кто это заслуживает.       — Помнишь, ты говорил, что избавляешься от стресса, когда водишь машину по ночной автостраде? — произносит Чимин во время затянувшейся тишины, чем вновь удивляет Юнги и настораживает своим явно намекающим на что-то нехорошее вопросом.       Юнги не любит сюрпризы. И от плохих людей он предпочитает ждать плохих поступков.       — Я не позволю вам сейчас сесть за руль моей машины, не имея прав, — в спокойном тоне отвечает Юнги, чуть не добавив слово «водительских». О том, что Чимин пользуется другими негласными по отношению к Юнги правами, можно уже не говорить.       — Ну пожалуйста. Я никогда не ездил по Сеулу, — просит так, что заставляет Юнги вновь пребывать в шоке. — Всего на пятнадцать минут.       Тон мягкого голоса окутывает его мурашками, пальцы дрожат на руле, а в салоне становится чересчур душно. Почему такое простое слово вынуждает Юнги ощущать угрызения совести? Ведь он же научился использовать слово «нет» и даже несколько раз говорил его Чимину.       — Хочу ощутить то, что ты чувствуешь, Юнги. — Эта фраза добивает его.       Юнги хотелось бы высокомерно усмехнуться и сказать, что он может ударить Чимина несколько раз, показать, каково это раз за разом принимать на себе беспощадные удары человека, с которым хотелось всего лишь подружиться. Но он не мог даже представить себе этого. И дело было не в том, что Чимин является внуком президента. Юнги уверен, что от этого ему стало бы хуже.       — Только на пятнадцать минут, — кивает Юнги, глотая слюну, и тормозит на обочине. Ему кажется, что он сильно об этом пожалеет, однако в этот раз не хочется идти на поводу своей паранойи.       Чимин ярко улыбается несколько секунд и с радостным возбуждением выходит из салона, чуть ли не вприпрыжку огибая машину. Юнги неосознанно улыбается уголками губ его эмоциям и сразу же качает головой.       Умиляться старому обидчику — нездорово.       Он старательно натягивает на лицо недоверчивое выражение и открывает дверь.       — Будьте, пожалуйста, аккуратны, — произносит он, выходя из машины, и получает в ответ уверенный кивок.       Юнги почему-то доверяет Чимину — и это тоже нездорово.       — Знаешь, — начинает Чимин через несколько минут после того, как Юнги садится рядом, и машина плавно трогается с места, — мой отец, он олицетворение всего того, что я ненавижу в самом себе.       Юнги совсем не был готов к подобному откровению, поэтому молча смотрит на него, широко раскрыв глаза в замешательстве, и крепко сжимает пальцами натянутый на грудь широкий ремень безопасности. Чимин же не прерывает взгляда от дороги, ярко освещаемой уличными фонарями.       Автомагистраль, по которой они едут, такая пустая без машин, что у Юнги волосы на руках встают дыбом даже под тканью рубашки и пиджака. Кажется, что во всём городе остались только он и Чимин.       — Жестокость, предательство, надменность — он будто специально внедрил в меня все свои омерзительные черты, потому что такова наша с ним сущность, — с грустью в голосе говорит Чимин, ядовито усмехается и с силой давит на педаль газа, ускоряясь до ста километров в час.       — Чимин, тут лимит скорости… — Не успевает Юнги предупредить Чимина, чтобы не налегал так на акселератор, ведь максимально дозволенная скорость на автостраде — сто десять километров в час, как стрелка на спидометре переходит за цифру сто двадцать.       — Мы с отцом отравляем всё вокруг себя, иначе просто не можем спокойно жить, — продолжает тот, не обращая внимание на то, как учащается дыхание Юнги от волнения и страха.       Нарушение дорожных правил могли бы напугать его, однако то, что говорит сейчас Чимин вытесняет всю его педантичность. Юнги впервые слышит Чимина настолько искренним, и, стало быть, перед ним сейчас пытаются раскаяться и оправдать своё поведение в школе. Юнги не может позволить этому случиться, хоть и его жизнь вновь находится в маленьких ненавидимых руках.       — Снизьте скорость, Чимин! — приказным тоном ворчит он и прижимается спиной к своему сидению, ощущая то, как внутренности горят от прилива адреналина.       Чимин вновь что-то сломал в Юнги, ведь ему начинает нравиться эта скорость. Это невесомое прикосновение опасности.       — Он начал изменять матери, когда я был ещё в начальной школе. А после того, как я достиг сознательного возраста и стал осуждать его за это, отец принялся избивать меня за каждую мою попытку исправить его.       Юнги начинает тошнить. От скорости в сто пятьдесят километров в час, от ледяного взгляда Чимина, который своим рассказом насильно возвращает Юнги в школьные годы. От осознания того, что с Юнги сейчас делятся самым сокровенным. Он не давал на это разрешение.       Юнги не позволял Чимину обнажаться перед ним и показывать ему, что за кожей демона пульсирует травмами израненная душа.       — Он пытался выбить из меня всё хорошее, что мне могло бы достаться от матери и её родственников, которых он так сильно ненавидел. И у него получилось. — На этом слове Чимин нервно смеётся и кидает короткий взгляд на вжавшегося в плечи Юнги, который не успевает делать глотки воздуха и уже не пытается как-либо перебить исповедь старого врага. — В скором времени я, как и мама, начал закрывать глаза на его похождения, принимал за должное, стал… стал таким, как он.       Сильный удар ладонью по рулю заставил Юнги чуть вскочить на месте. Он должен что-то сказать. Успокоить Чимина, который даже не видит, что стрелка спидометра переваливает за двести сорок. Попросить притормозить.       А может, он ждёт, что Юнги начнёт опять умолять за свою жизнь, и этот рассказ об отце просто отговорка ради успокоения совести? Юнги не хочется думать, что Чимин делает это специально, что он вновь пытается растоптать его, в очередной раз использовав доверие к себе.       Смешно. Чимин же только что признался Юнги в том, что предательство у него в крови.       Стрелка на цифре двести шестьдесят. Чимин, кусает губу, что Юнги видит, как она краснеет под остротой его передних зубов. Дыхание сбивается при каждом вздохе. Сердцебиение оглушает, что Юнги еле слышит то, как по крыше и капоту бьют тяжёлые капли дождя. Мысли же уходят в прошлое, в самый лучший и худший день его жизни. Очередное воспоминание о том дне десятилетней давности больно бьёт по вискам.       В салоне виснет молчание. Кажется, они вместе ушли сознанием в вечер в школьном дворе, где Чимин и его друзья окружают Юнги. Валят на мокрую от дождя землю, бьют ногами несколько раз, кидая раздирающие гордость оскорбления. Снимают с него ремень, обжигая искусственной кожей выглядывающую за верхней кромкой школьных брюк оголённую влажную талию.       Почему-то только сейчас Юнги слышит голос Чимина, который с удивлением спрашивает у друзей о том, что они делают. Юнги поворачивает голову, но тот ничего не говорит. Лишь едет, уставившись на мокрое шоссе, и пытается откусить себе губы.       Так почему в голове Юнги так отчётливо проносится возмущённое «Прекратите», сказанное именно Чимином?       Он же не пытался спасти его тогда. Он стоял и смотрел на то, как его друзья расстегивали ширинку брюк Юнги, на которой оборвалась пуговица. Смотрел, как они лукаво смеялись, словно гиены, окружившую беззащитную газель. Ничего не делал, когда они брали в руки садовый шланг, предупреждая о том, что засунут его Юнги в задницу.       Лучший день в жизни Юнги рывком превращался в самый худший, и Чимин был этому свидетелем.       — Чимин, остановись, — едва слышно шепчет Юнги и кладёт дрожащую ладонь поверх горячих выбеленных от крепкого напряжения пальцев Чимина.       Чимин не сразу его слушается, но Юнги продолжает поглаживать чужие обжигающие кожу пальцы. Стрелка спидометра медленно вращается влево, понижая скорость до двухсот, а зубы выпускают из своего плена пухлую губу, на которой блестит кровь. Юнги не хочет этого видеть, но приходится.       Он видит горькое сожаление в глазах, когда-то смотревших на него с омерзением.       Чимин сокрушается от своих поступков, но достаточно ли? Достаточно ли ему стыдно перед Юнги, если он не может даже прямым текстом в этом признаться и попросить прощения? Настолько ли оно ему необходимо, что он спрашивает, что могло бы понравиться Юнги в качестве искупления его вины?       Трусливый притворщик.       Машина резко останавливается посреди автомагистрали. Автоматические дворники уже вовсю работают, пытаясь очистить лобовое стекло от беспрерывных капель дождя, шумно бьющих по поверхности. Юнги делает несколько глубоких вздохов и убирает руку с пальцев Чимина. Он должен накричать на него за то, что тот подверг их обоих опасности. Но понимает, что эта разрядка нужна была им обоим.       Юнги плюёт и на дождь, и на взмокающий рабочий пиджак и выходит из салона, пытаясь нормализовать дыхание и избавиться от рвотных позывов. Юнги злится на Чимина.       Тот несколько секунд смотрит на него через лобовое стекло. Их взгляды касаются друг друга. Как и в тот день, Юнги смотрит на Чимина сквозь мокрые от дождя очковые линзы и ждёт. Ждёт, что он ему поможет.       Тогда Чимин трусливо убежал. Не стал дожидаться того, что его дружки завершат задуманное. А в этот раз он не торопится убегать. Чимин выходит из машины, подставляясь под дождь, мгновенно впитывающийся в его толстовку, и быстрыми шагами подходит к Юнги, который не сразу видит его из-за ослепляющих глаза фар.       Ему вновь сложно предугадать действия этого человека. Извинится за превышение скорости или скажет, что было прикольно? Отшутится как-нибудь или просто спросит, в порядке ли Юнги? Всё это неважно, ведь Чимин стоит прямо напротив него, часто моргая из-за стекающих с чёлки на глаза капель, и очень долго смотрит на жадно дышащего Юнги.       Юнги часто думал о том, что было бы, если Чимин спас бы его в тот вечер. Превратились бы их отношения в дружбу или продолжились бы буллингом? Был бы Юнги благодарен Чимину за спасение или всё равно обвинял бы в том, что он позволил своим друзьям так над ним измываться?       Психолог часто говорит Юнги, чтобы он перестал думать об этом. Что все сценарии «если бы…» никогда не претворятся в жизнь. Прошлое останется там, за перевёрнутой страницей. Ничто не изменит уже напечатанные на них буквы. Всё, что в руках Юнги, — это заполнить пустые листы так, чтобы не возвращаться к ним с желанием что-то исправить.       Но она ошибается, считает он. Очень сильно, потому что в руках Юнги нет ничего. Всю его судьбу вершат другие. В частности, Пак Чимин.       Пак Чимин, разбивший его на мелкие кусочки и сейчас пытающийся собрать обратно. Пак Чимин, сокращающий между ними расстояние, не прерывающий задумчивого взгляда в глаза, обхватывающий своими ладонями щёки Юнги. Пак Чимин, прижимающийся к его губам поцелуем.       Сердце пропускает удар, а лёгкие прекращают какие-либо попытки вернуть дыхание в свою норму. Мягкие мокрые губы Чимина целуют Юнги. Он не просто касается его, не просто трогает то, что в своё время истерзал голодным зверем. Чимин врывается в его сердце, целует осторожно и в то же время требует ответа.       Юнги никогда ему не ответит, однако почему-то приоткрывает губы, позволяя старому обидчику углубить поцелуй. Пальцы на щеках сжимаются сильнее, дыхание нагло воруют, Юнги на мгновение закрывает глаза. Представляет себе, что это не Чимин. Не человек, которого он должен ненавидеть.       И ему становится хорошо. Тепло внутри, холодно и мокро снаружи. Он мечтает лишь об одном: чтобы эти губы принадлежали не Пак Чимину. Потому что Юнги не имеет права наслаждаться огненным поцелуем, приятно отравляющим внутренности. Поцелуем на вкус крови, до которой Чимин искусал губу. Поцелуем, словно Юнги в очередной раз избивают, так больно, что сложно остановиться в страхе мучительного послевкусия.       После ударов Чимина тело Юнги всегда покрывалось синяками. Едва заметными, чтобы родители не засекли, однако всё равно болели так тягостно и необнадеживающе напоминали о полученных унижениях.       И, наверное, издевательства Чимина перешли на новый уровень, раз вместо кулаков он ударяет его губами. Обнимает ими. Утешает, будоражит кровь и в то же время, взяв за ручку, провожает в мир, где не было тех мук. Непонятно только, кого именно он утешает. Себя или Юнги.       — Ты что делаешь?!       Юнги с силой толкает Чимина в грудь и, еле различая, смотрит с ненавистью на его растерянное лицо. Осознание того, что с ним вновь ведут какую-то жестокую игру, выводит Юнги из себя. Он готов опять ненавидеть Чимина всем сердцем. И в этот раз не за то, что тот творил в школьные годы, а за то, что только что дал ему надежду. Попытался привязать к себе чувствами, от которых Юнги давно отрешился по отношению к кому-либо.       — Юнги, я…       Он не позволяет Чимину что-либо сказать. Очередные оправдания и извинения не должны запутать Юнги мысли, поэтому он решается на то, что надо было сделать много лет назад. Юнги замахивается кулаком и со всей неприязнью ударяет Чимина по челюсти. Ощущения противные, как изнутри, так и внешне. Костяшки кулаков болят, одновременно горят и охлаждаются от дождя. Адреналин в крови и волнение в груди щемят сильнее, чем при скорости в двести шестьдесят километров в час.       Вид Чимина, опустившего вниз голову и выплёвывающего на асфальт кровавую слюну, нравится. Так нравится, что эмоции Юнги смешиваются в большую противную кучу. Хочется смеяться от облегчения и одновременно плакать от злости. Чимин вызывает в Юнги столько чувств, что хочется взорваться и просто перестать что-либо ощущать.       Ждать каких-либо объяснений и уж тем более объясняться самому нет желания. Юнги подходит к водительскому сидению и садится в салон, громко хлопая дверью. Дьявол на плече кричит ему взять и уехать, оставив Чимина посреди автомагистрали выплёвывать кровь и послевкусие их поцелуя, которого не должно было быть. А внутренний паникёр орёт от страха, ведь он ударил одного из внуков президента. Никто не будет разбираться в том, заслужил ли Чимин этого. Никто же не разбирался в том, заслуживал ли Юнги его издевательств.       Когда дверь рядом глухо закрывается и сидение занимает Чимин, Юнги крепко сжимает пальцами руль. Он не поворачивает на него голову, просто нажимает на кнопку запуска мотора и громко дышит, словно отбегал целый марафон.       — Попрошу лишь одну вещь. Просто помолчим до конца дороги.       Эта просьба даётся Юнги с трудом. Каждое слово выходит из уст с такой силой, что он готов очень долго блевать, как если бы чем-то отравился. Тело мечтает избавиться от прикосновений чужих губ, и Юнги уже знает, что просидит часами под тёплой струёй душа, очищаясь от Чимина.       Точно так же он смывал с себя худший день своей жизни, когда вернулся домой к семейству Пак после посещения моста на реке Хан, трусливо передумав отдавать ей своё униженное и уничтоженное другими тело.       Интересно, что бы сказал ему восемнадцатилетний Юнги в тот день, узнай, что Чимин его поцеловал? Узнай, что Юнги позволил ему это сделать. Узнай, что Юнги чуть было не ответил на его поцелуй.       Чимин ничего не отвечает на его просьбу. Только молча соглашается на неё и до конца дороги не произносит ни слова. Они оба мокрые до ниточек, уставшие до слипающихся век, измученные до каши в голове. Делят тишину на двоих, упиваясь мелодией шумного ливня, не способного вымыть их прошлое. Юнги считает, что неспособного.