Будь р/ядом

      Юнги не хотел привыкать к необъявленной молчанке, в которую играли коллеги из его отдела. Шла уже вторая неделя с его разговора с Чонгуком о его связи с Тэхёном, а тот продолжал избегать корпоративного секретаря, обращаясь к нему лишь в редких случаях, когда другого выбора не было. Это немного радовало Юнги. Значит, Чонгук всё-таки дорожит своей работой и не игнорирует его в угоду своей обиды.       Однако в моменты, когда мог бы попросить у него совета, ассистент Чон рисковал и делал всё самостоятельно. Юнги и не осознавал раньше того, что ему нравилось обучать Чонгука, помогать в решении вопросов, не касающихся его должности, и изредка заполнять тишину в курилке обсуждением того, что в столовой подавали на обед, или баскетбольного матча, отыгранного на выходных.       И если у Суён постепенно получалось возвращать лёгкую улыбку на лицо, когда Юнги изредка задерживался в общей кухне, чтобы пообщаться с Хосоком, то Чонгук редко выходил за дверь кабинета председателя или конференц-зала, где погружался в работу так, как если бы от этого зависела вся его жизнь. Не только рабочая.       Хосок также всё реже беспокоил Юнги своими визитами или мемами, которые отправлял в мессенджере. Юнги не хотелось думать о том, что дело было в латентной обиде, которую Хосок редко демонстрирует, скорее всего, просто не умея обижаться, когда всё-таки стоит. Юнги лишь благодарен другу за то, что он не игнорирует его, как это делает Чонгук, и не позволяет своей девушке поступать так же, хоть и у Суён есть не меньше на это причин.       Однажды извинившись перед ней за свой поступок, Юнги так и не смог вернуться к этой теме. Просьбы прощения всегда даются ему с трудом. Странно то, что он часто ждёт их от других.       — Чонгук всё ещё на беззвучном режиме? — спрашивает Хосок с усмешкой, когда отпивает кофе из кружки Суён, которая отбирает назад свой напиток.       Юнги коротко косится на них, пока следит за тем, как льётся коричневая жидкость из кофемашины в его чашку, и лишь хмыкает в согласии. Он только сейчас понимает, что перестал делать другу замечания о том, чтобы перестал так явно выдавать в офисном помещении факт своих отношений с его помощницей.       Юнги усвоил свой урок. Чужая жизнь и ошибки не его собственные не должны занимать его мысли. Они и не занимают, потому что в голове стало слишком тесно. Юнги в последние дни переживал совсем о другом. Всё, как обычно. Юнги, как обычно, о чём-то тревожится.       Ему, как обычно, кажется, что это конец всего.       — Он всё ещё обижен на меня, — произносит Юнги, стараясь не выдавать того, что его расстраивает этот факт.       Корпоративного секретаря не должно волновать то, что коллега, которому он хотел помочь сохранить карьеру, сейчас ведёт себя не совсем зрело. Хотя Юнги до сих пор не различает точную градацию зрелого и незрелого поведения.       — Мне кажется, он больше не на секретаря Мин обижен, а расстроен из-за… — Суён замолкает, притупляя взгляд в свою чашку, словно боится произнести то, о чём все и без того догадываются.       — Из-за чего? — Догадываются все, кроме Юнги.       Хосок смотрит на него взглядом, словно он только что чушь сморозил. А Юнги парень умный, он априори не может такого произнести. В то время как Суён с лёгким укором в глазах качает головой, будто вновь разочаровывалась в своём начальнике.       — Только не говорите, что по компании ползают очередные слухи, — устало произносит Юнги, тяжело вздыхая, и делает большой глоток кофе, который должен подготовить его к очередной удивительной новости.       — Слухов нет, но блин, Юнги, ты работаешь с человеком и не видишь таких очевидных вещей? — говорит Хосок так, что Юнги мерещится его лёгкое раздражение. — Чонгук скучает по Тэхёну. Это, конечно, в порядке вещей, скучать по тем, кто нравится, — на этом слове он с нежностью смотрит на смущённо улыбающуюся Суён, — но так хреново, когда не можешь взять и встретиться с ним, когда уже невыносимо. Запрещено ему написать, даже подумать о нём нельзя.       Юнги не знает, дело ли в печальном тоне его голоса или в самих словах, однако он ощущает, как внутри что-то начинает неприятно терзать его. Как будто пытаются расцарапать стенки органов, которые не болят, но слишком дискомфортно зудят, вызывая странное осознание того, что Юнги хорошо понимает в этом Чонгука.       Его с коллегой отличает лишь одно и это что-то Хосок бесстыдно выпаливает сейчас перед ним, ошпаривая внезапной правдой:       — Наш Чонгук не может просто сесть в лифт и поехать на два этажа наверх, чтобы перестать скучать.       Юнги не знает, почему его лучший друг это говорит. Он прекрасно различает бесстыдно яркий подтекст его слишком очевидного намёка. И, наверное, просто отмахнулся бы в энный раз от его очередной шутки, которые Хосок в последнее время любит отпускать, говоря о том, что Юнги сдружился с их новым техническим директором и он перестал быть его самым близким другом.       Вполне оправданно. Юнги не отрицает, ведь проводит обеды в обществе Чимина. После их совместного ужина эти обеды в столовой негласно превратились во что-то постоянное. Они не договаривались. Просто так получалось, что сталкивались или в лифте, направляющимся на второй этаж, или у входа в столовую. Не спрашивали друг у друга разрешения и не интересовались тем, хотят ли провести целый час своего отдыха в чужом обществе.       Как оказалось, хотят.       Настолько, что стало плевать на то, что неосознанно привлекли любопытное внимание Хосока, который во время обедов даже не бывает в столовой, так как уезжает на встречи с партнёрами и рекламными агентствами.       — Что ты несёшь, Чон Хосок? — сердито хмурится Юнги, желая одним взглядом показать другу, что он неправильно понимает.       То, что он сблизился с членом совета директоров настолько, что может по нему соскучиться.       — Я это так, к слову, — загадочно усмехается тот, кидая неловкие взгляды в сторону своей девушки.       И если бы подобные подколы от друга Юнги мог пережить, так как терпит их больше трёх лет и уже переборол тот период, когда они могли бы его обижать, то присутствие Суён всё в корне меняет. Юнги ощущает себя так, словно занимается чем-то непристойным, чем-то, что недостойно корпоративного секретаря. Пусть и здравый смысл повторяет в голове, что это всего-навсего совместные обеды с техническим директором. С таким же работником корпорации, наставником которого председатель совета самолично назначил Юнги.       И если смотреть совсем с другой стороны, о которой Хосок не знает, то с Чимином его связывает общее прошлое. Да, болезненное, травмирующее настолько, что лишило Юнги элементарных социальных навыков. Прошлое, которое смешалось с нынешним в одну кашу непонятного вкуса, приторно-горького, что приходится раз разом глотать её большими ложками, чтобы добиться конкретики.       Определиться бы уже, ненавидит ли Юнги Чимина или любит.       — Хосок, прекрати уже свои ублюдские шутки, — с полной серьёзностью, на которую способен, отвечает Юнги и громко ставит кружку на столешницу, не смотря на то, как по краям разливается кофе.       Стоило бы взять тряпку и вытереть созданный им беспорядок, однако впервые в жизни хочется оставить его. Перестать всё исправлять, искать виноватых и обвинять, требуя извинений. Юнги сейчас искренне хочется сделать то, на что намекал лучший друг: наплевать на моральные запреты и подняться на два этажа выше.       — Хоби, не надо было так говорить, — тихо бормочет Суён, настороженно косясь на корпоративного секретаря, однако взгляд её парня говорит о том, что слова его были сказаны без сожаления.       Оно не появляется в его глазах, даже когда Юнги, часто вдыхая расширенными ноздрями, выходит из кухни. Не было понятно лишь то, хотел ли Хосок наказать лучшего друга или просто пытался открыть ему глаза, которые тот так отчаянно закрывал, отказываясь замечать то, что творится у него в сердце.

*

      Юнги ненавидит моменты, когда чужая истина, идущая в противовес его собственной, оправдывается. Он ненавидит факт того, что стоит сейчас у двери в кабинет технического директора, и держит кулак у дерева, не решаясь постучаться.       Хосок буквально пять минут назад издевался над ним, обвиняя в том, что он может соскучиться по Чимину и по желанию подняться к нему на этаж. Может даже, завуалированно отругал ещё за то, что он лишил Чонгука этой самой радости.       Нет никакой радости от того, что Юнги приходит к Чимину по велению своих непонятных чувств, которых как таковых не должно существовать. Лишь туманная ненависть, которая уже не беспокоит его по ночам и не терзает подушку слезами. Он может гордиться собой, раз получилось отпустить обиду. Но он не может позволить себе заполнять пустоту, выковырянную ненавистью и оставившую после себя глубокую яму, нельзя заменять её тем, что могло бы вызвать у него романтические чувства.       Они с Чимином будут друзьями.       Даже не так. Это чересчур для корпоративного секретаря и члена совета директоров.       Они с Чимином будут близкими коллегами, и чтобы не вводить остальных во вполне резонное заблуждение, с учётом слухов двухнедельной давности, им надо будет перестать так часто проводить время наедине. Обедать, ужинать, переписываться, иногда обмениваться мнением о том, что в текущем турнире UFC нет достойных бойцов.       Именно лишь ради прояснения этого Юнги сейчас стучится в дверь его кабинета. Он любит детали, любит конкретику. И поделится ими с Чимином, который может слишком беззаботно прикасаться к нему, настойчиво целовать и вставать на его защиту перед своим дедом. Юнги будет в очередной раз зрелым и поступит так, как должен был сделать ещё месяц назад, когда разрешил Чимину чуть больше дозволенного со стороны его должности.       Намного больше со стороны старого школьного обидчика.       Ответа на его стук не последовало. Юнги приходится оглянуться по офисному помещению, в котором как обычно стоит гул расхаживающих от стола к столу работников отдела. Но среди них он не видит их директора, что слегка настораживает. Юнги помнит о том, что вчера у Чимина должна была состояться презентация нового интерфейса сайта, над которым они столько недель работали.       Само собой, корпоративный секретарь не смог не пойти на поводу своего любопытства и утром удовлетворил интерес, просмотрев то, что Чимин со своей командой смог создать. Своё восхищение проделанной кропотливой работой он выразил отправленным лично техдиректору коротким сообщением, в котором восхвалял сайт и говорил о том, что он стал в премного раз более удобным и приятным на глаз.       Сообщение было прочитано, но осталось без ответа.       И сейчас Юнги, не получая ответа на свой третий стук, начинает волноваться о том, что мнение президента компании и руководителей других отделов, могло не совпадать с его собственным.       — Секретарь Мин, если вы к Чимину, — обращается к нему тот самый японец, имя которого Юнги стоило бы один раз спросить, раз ему приходится так часто контактировать с его непосредственным начальником, — то он… Ох, чёрт. Заходите быстро внутрь и закройте дверь, — в непонятной для Юнги панике тараторит парень, добавляя что-то на своём родном, и пугливо оборачивается в сторону лифтов.       Юнги не успевает даже посмотреть на то, что смогло его так встревожить, как оказывается затолканным в открытую дверь чужого кабинета. Заходить без приглашения самого директора корпоративному секретарю настолько неприятно, что всё тело реагирует лёгкой дрожью от принуждённого акта наглости. Но самым странным является не то, что его почему-то насильно заставили вторгнуться в личное пространство, за которое сам Юнги отругал бы свою помощницу.       Кабинет всё-таки оказывается не пустым. У окна стоит Чимин, задумчиво уставившийся в экран своего планшета. Судя по тому, с каким удивлением он поднимает на опешившего Юнги глаза, сам он также не ожидает того, что его гость войдёт без стука.       — Блять, Юнги, это ты? — громко выдыхает Чимин, откладывая свой планшет на стол, и торопливо подходит к застывшему на месте Юнги. — Я ж говорил. Ко мне ты можешь не стучаться, — ярко улыбается Чимин, даже не подозревая о том, что этими своими словами и выражением лица заставляет забывать репетируемую речь, с которой к нему пришли. — Я думал, это Сокджин, — произносит, недоверчиво косясь в сторону внутреннего окна, прикрытого плотными деревянными жалюзи. — Он и его помощник с утра достают меня своими визитами. Видите ли, хочет углубиться в весь технический процесс, чтобы в будущем, когда будет управлять компанией, быть в курсе всех деталей. Как будто ему прям-таки и предложили должность управляющего.       — И почему… — Юнги хочет спросить, почему тогда его работник практически насильно затолкал его в кабинет.       Почему Чимин вообще прячется здесь и почему он реально не считает, что Сокджин мог бы занять роль президента.       Однако эти вопросы не успевают даже сформироваться в его голове, так как Чимин быстро вбегает в ванную комнату. В ту самую секунду, когда медленно с одиночным стуком открывается дверь кабинета.       Юнги ровным счётом не успевает ничего.       Разве что повернуться к появившемуся на пороге Сокджину и его устало плетущемуся за ним ассистенту. Судя по надменному взгляду финансового директора и высоко вскинутому вверх кончику носа, он не удивлён увидеть в кабинете технического директора секретаря Мин.       — Я видел, как ты вошёл сюда, — оправдывает Сокджин своё вторжение в кабинет кузена без разрешения и недовольно хмурится, оглядывая помещение. — Мне казалось, что Чимин у себя. Что ты тут делаешь один? — с чётким недовольством интересуется, требовательно поднимая брови.       Юнги чертыхается в уме и замечает за его спиной японца, который, приложив ладони в молитвенном жесте, что-то бормочет одними губами. Навряд ли, что-то на корейском, однако корпоративный секретарь приблизительно догадывается.       Догадывается о том, что Чимин в очередной раз так мерзко его подставляет.       Надо бы сказать Сокджину, что его кузен специально его игнорирует, и, может даже, самолично открыть ему дверь в ванную, чтобы показать: вот он, беглец, ловите. Но о назойливости директора Ким можно писать легенды, Юнги ли о ней не знать. Ему искренне хочется помочь Чимину избавиться от неё.       — Я пришёл просто положить кое-какие документы ему на стол. Директора Пак нет у себя в кабинете, — на автомате отвечает Юнги, поправляя мост очков на переносице, и может даже гордиться собой, ведь ощущает, что на лице не дрогнул ни единый нерв. Даже лоб не вспотел.       Их игра с Чимином в фальшь научила его красиво и безупречно играть невозмутимость. Тот бы гордился Юнги.       — Хм, понятно, — задумчиво кивает Сокджин и тяжело вздыхает, так легко поверив в его ложь.       Юнги становится смешно, и он с трудом держит свою реакцию. Как можно было так просто поверить в этот откровенный бред? Неужели Юнги в этой компании единственный, кто чтит правило не входить в чужой кабинет без стука, если тебе не разрешили в него зайти? И никакие оправдания, которыми он только что накормил Сокджина, о том, что директора нет на месте, а ему срочно нужно занести документы на подпись, не могут быть обоснованы. Становится в два раза смешно от того, что он буквально сделал то же самое. И плевать, что насильно. Плевать, что Чимин ему разрешает.       — Если увидишь его, скажешь мне?       — Обязательно, директор Ким, — с особой вежливостью кланяется Юнги, когда тот поворачивается к порогу.       Японец, не отходивший от двери, уже с благодарностью во взгляде трясёт сжатыми ладонями, когда Сокджин вальяжной походкой направляется к лифтам. Юнги же со сдержанной злостью следит за тем, как парень закрывает дверь в кабинет, из которого без слов надо бы уйти и вообще больше не появляться на этом этаже.       Сначала он был унижен лучшим другом. Затем самим собой, когда пошёл на поводу своих непонятных желаний и никому ненужных доказательств того, что тот не прав. А сейчас самим Чимином, которому всё-таки хочется выказать своё недовольство.       Тот совсем не торопится выходить из ванной комнаты, трусливо прячась в ней, и Юнги позволяет себе неимоверную наглость: он врывается в неё без надобного стука. Чимин пусть и не занят чем-то личным и явно увлечён своим телефоном, но для Юнги это его действие ещё не раз откликнется в нём тревожными мыслями о том, что поступил он неприлично. Самого парня его неприличие ни капли не смущает, и он подходит к нему, хлопая дверью за его спиной.       — Он ушёл? — тихо спрашивает Чимин, прислушиваясь к двери, и выглядит невинно испуганным.       Кому как не Юнги знать, как может раздражать чужая навязчивость. Хотел бы он также иметь свой личный санузел, в котором можно было бы прятаться.       — Тебе определённо стоит завести помощника, — озвучивает Юнги очевидное, сдержанно хмурясь, и даёт себе ещё несколько секунд побыть в обществе Чимина перед тем, как выпалить ему всё, что он о нём думает.       В том, что Юнги о нём думает, придётся всё-таки признаться. И скорее всего, Чимин неправильно всё интерпретирует. Неправильно по принципам морали Юнги. Со стороны они совсем не похожи на технического директора и корпоративного секретаря. Что уж говорить о ролях жертвы буллинга и школьного обидчика.       — Тогда у меня не будет причин просить тебя быть рядом, — с лёгкостью усмехается Чимин, кривя пухлыми губами так, будто пошутил.       Юнги чувствует, что совсем нет.       Он в этом больше, чем уверен. Но ему придётся в этот раз оставить эту фразу проигнорированной, потому что воздуха в ванной комнате становится ничтожно мало. Чимин своим присутствием вновь давит ему на лёгкие, и Юнги не перестаёт поражаться тому, как такому хрупкому на вид парню с ласковой улыбкой и маленькими кулаками удаётся так успешно припечатывать его к полу.       Внутренний голос твердит Юнги, что вот он момент, в который он должен бы попросить Чимина держать с ним дистанцию. Ту самую, которую он не смог выдержать и самолично поднялся к нему. Дистанцию, которая сейчас почему-то незаметно для него сокращается между ними, когда Чимин медленно надвигается на него в ожидании ответа.       — Так, зачем ты приходил, говоришь? — спрашивает он, уставляя в хаотично бегающие по сторонам глаза свой пристальный взгляд.       Осталось посветить в них яркой лампой и требовательно ударить ладонью по столу, как в какой-нибудь комнате для допроса, потому что Юнги ощущает, как потеет спина от сильного волнения. Вопрос Чимина, на который у него на самом деле есть ответ, становится для Юнги чем-то непосильным.       Он понимает, что не хочет держать с ним дистанцию.       — Уже неважно, — еле внятно отвечает Юнги и хочет сделать шаг к двери, чтобы выйти из этой выедающей рассудок комнаты, выбежать из кабинета, исчезнуть из этого этажа.       Чтобы закрыться в своей зоне комфорта и дать себе время наедине с демонами, которые будут по чуть-чуть с мясом откусывать от него в попытках убедить в том, что он занимается чем-то совершенно неправильным.       Однако Чимин крепко хватает его за локоть, поворачивая голову к двери, и прислушивается. Юнги этого не делает. Всё его внимание цепляется за чужую ладонь, а точнее за тёмно-синие мелкие пятна, оставленные его же пальцами. Все эти несколько дней у Чимина как-то получалось скрыть синяки, которыми Юнги одарил его совершенно случайно, но сильно жалел об этом.       Как так получилось, что Юнги забыл об этом? Забыл о том, что причинил кому-то боль. Ведь он был на той стороне. Он хорошо знаком с этим мерзким осознанием того, что тот, кто подарил тебе синяки, не помнит об этом.       — Чимин, я… — бормочет Юнги, поднимая трясущуюся ладонь другой руки, и осторожно гладит пальцами заживающие гематомы на чиминовой коже.       Тот, вслушиваясь в то, как за дверью слышатся шаги, даже не обращает на это внимания. Лишь до того момента, пока Юнги слегка не надавливает подушечками на синий след его собственной неспособности контролировать свои страхи.       Чимин резко поворачивает растерянный взгляд и всё ещё не убирает ладонь с его локтя. Словно заведомо зная, что Юнги может вновь причинить ему боль, разрешает ему чуть сильнее вжаться кончиками пальцев в кожу.       Восемнадцатилетний Юнги внутри него говорит, что так и надо. Это малость той мести, которую он мог бы получить. Пусть терпит, пусть молча принимает эту боль, с которой Юнги жил несколько месяцев.       И скорее всего, сам Чимин согласен с молодым Юнги, но на это не согласен нынешний он. Нынешний Юнги не может позволить демонам прошлого взять над ним контроль. Ему не станет легче, если Чимин на собственной коже ощутит то, с чем он жил десять лет назад. Наоборот. Внутренние сокрушения совести истерзают Юнги сильнее, чем воспоминания о прошлом. Потому что он не такой.       Потому что Юнги не сможет мучить человека, к которому ощущает противоположное тому, что можно было бы назвать ненавистью.       — Этот придурок, кажется, вернулся, — шепчет Чимин, и Юнги благодарит его за то, что он обрывает эту интимную тишину между ним, сопровождаемую тем, как тот кусает нижнюю губу каждый раз, когда ему давят на синяк. Кусает ту часть, на которой Юнги так же оставил свой отпечаток.       Где же ещё на этом парне он смог наложить свою метку? Хотелось бы надавить и на неё, а потом долго просить прощения за то, что плохой.       — Мне выйти? — в той же громкости спрашивает Юнги, рассредоточено всматриваясь в настороженные глаза.       — Нет, ты что. Как ты объяснишь ему, что тут делал? — шипит он в ответ так, что Юнги ощущает себя настоящим идиотом.       Для него максимально неприятное чувство, но почему-то сейчас не хочется оскорбляться из-за этого.       Юнги лишь аккуратно убирает его пальцы со своего локтя, на котором чужая хватка задержалась дольше дозволенного, и делает несколько шагов назад, что должны позволить ему трезво мыслить. Если, конечно, в этой маленькой комнате у него вообще получится думать хоть о чём-то другом.       Хотелось бы вообще перестать этим заниматься. Просто перестать думать.       Юнги, продолжая пятиться назад, смотрит на то, как Чимин, приложив ухо к двери, прислушивается к тому, что за ней происходит. Сам он ничего не слышит. Стало быть со звукоизоляцией тут порядок.       Однако Юнги начинает думать, что тут дело совсем не в ней. Ему срочно нужно выйти на свежий воздух, пока он вновь не оставил на Чимине очередной синяк в нежелании принимать свои чувства за действительность.       Но в отрезвлении мыслей Юнги помогает не побег и даже не дыхательная практика.       Локоть случайно задевает включатель воды, которая тёплой струёй течёт по приказу прямо ему на макушку. Юнги не сразу даже осознаёт того, что, оказывается, своими попытками увеличить дистанцию между собой и Чимином каким-то образом умудряется встать в поддоне прямо под лейкой. Неожиданность смешивается стремительно взмокающим рабочим костюмом, а рука не торопится выключать воду, потому что всё внимание зацикливается на глухо смеющемся в ладонь Чимине.       Тот не скрывает того, как его забавляет эта сцена, и подходит, вставая перед Юнги, который мало что различает из-за капелек воды, скопившихся на линзах очков. Он понимает, что перестал что-либо различать ещё задолго до того, как его окатило приятной температуры водой. Намного приятнее, чем дождь, под которым им с Чимином приходилось делить наихудшие моменты его жизни.       Юнги резко осознаёт, что их поцелуй под дождём ему совсем не хочется включать в топ худших моментов его жизни.       Осознаёт в тот самый момент, когда вместо того, чтобы остановить поток воды, снимает очки, и, сложив их, кладёт в карман брюк. Когда одной рукой легко тянет Чимина за воротник его пиджака, чем прекращает его тихий смех.       Он, попав под воду, не возмущается. Юнги это отчётливо видит, потому что его лицо находится в нескольких миллиметрах от его собственного. Чимин просто послушно принимает на себе капли воды, которыми они омываются, словно пытаются избавиться от прошлого, что так сильно мешает им всё это время.       Прошлого, размазавшегося в памяти Юнги так непонятно, что он, не выпуская из крепкой хватки пальцев ткань чужого пиджака непонятного тёмно-фиолетового цвета, явно не соответствующего груминг-стандартам, кладёт вторую ладонь на мягкую влажную щёку, несильно сжимая её. Резко врезается в слегка приоткрытые от удивления губы, закрывая глаза, и с трудом держит себя от желания вновь причинить Чимину боль. Обнимает пальцами его щеку так, чтобы не оставить на красивом нежном лице каких-либо болезненных следов. Целует резво, но не вмешивая зубы, ведь не желает случайно укусить податливые губы, небрежно отвечающие на хаос, который не торопится останавливаться.       Чимин просто встаёт рядом с Юнги и помогает ему управлять им.       Юнги не разрешает мыслям вторгаться в его голову, он отдаёт себя поцелую, как очередному приказу сверху. А корпоративный секретарь выполняет приказы до последней капли своих сил, до блестящей идеальности, которая сейчас совсем отсутствует в их непонятного ритма поцелуе. И эта неидеальность вызывает в нём бурю эмоций, заставляя сходить с ума от того, как мелкие пальцы Чимина устраиваются у него на шее; как он притягивает Юнги ещё ближе к своему телу, словно между ними остались для этого лишние миллиметры; как вода продолжает капать на их макушки, заставляя одежду противно липнуть к телу, а их мокрые тела — друг другу.       Юнги не разрешает себе останавливаться. Где-то там плавают просьбы разума прекратить целовать старого врага, члена совета директоров, на которых он работает, внука президента, в конце концов. Но ни один из статусов Чимина, которые Юнги мысленно отгоняет в нежелании перестать ощущать приятное покалывание в груди, не позволяет ему прекратить поцелуй. И Чимин потакает ему в этом нежелании, врываясь в рот языком точно так же внезапно и властно, как сделал, вернувшись в его жизнь десять лет спустя.       В этот раз, думает Юнги, лишь в этот раз он позволит ему сделать это вновь, не сомневаясь в том, что хочет, чтобы таких разов было больше.       Юнги не даёт здравому смыслу доступ к самоанализу и поиску причинно-следственных связей. Он как умалишённый, целующийся с Пак Чимином. Это кажется настолько правильным, таким естественным, что тело, которое может отказаться от полноценного дыхания в моменты, когда надо бы спасаться, не может отойти ни на шаг. Оно не позволяет Юнги вдохнуть так горячо желанного кислорода, потому что иначе придётся прервать поцелуй.       Иначе в него ударит мерзкой реальностью, в которой Мин Юнги, целующийся с Пак Чимином, — это одна большая ошибка системы. Её он никогда не сможет исправить или как-либо удалить из памяти. Он уверен в том, что навряд ли вообще захочет это сделать.       — Пожалуйста, — неосознанно вырывается шёпотом из губ, которые сразу же накрываются чиминовыми.       — Что «пожалуйста»? — спрашивает Чимин в ту короткую секунду, когда надо бы глотнуть побольше воздуха, смешанного с душевой водой, чтобы вновь вернуться к поцелую, претендующему на статус вечности.       Язык разрывается между словами «прекрати» и «не прекращай» и хочется в кои-то веки повесить груз ответственности за сложный выбор другому человеку. Человеку, который тем, как медленно расстёгивает пуговицы пиджака Юнги, показывает, что прекращать не собирается.       Отяжелённый влагой пиджак с громким хлюпом падает на поддон под их ногами, и Юнги должен бы возмутиться тому, как небрежно обходятся с его рабочей одеждой, которая сейчас полностью в воде.       В самом Чимине, обнимающем его мокрый торс и царапающем короткими ногтями кожу через насквозь промокшую рубашку.       — Пожалуйста, — вновь повторяет Юнги, и в этот раз у него получается отпрянуть от настойчивых губ Чимина, но не получается сделать и шага назад, — нам нельзя этого делать, — шепчет, прижимаясь лбом к его лбу, и опускает ладонь к его напрягшейся шее, которая, как он чувствует, вздрагивает, когда к ней робко прикасаются.       Юнги знает, что не причинит ему той боли, с которой жил все эти годы. И он не хочет, чтобы Чимин принимал её за что-то должное. Даже если заслужил её сполна, Юнги не будет ему мстить.       — К чёрту их всех, — ухмыляется Чимин, и, приоткрыв глаза, Юнги сквозь слипающиеся влагой ресницы всматривается в вымученно-томный взгляд. Как закрытые веки вздрагивают каждый раз, когда палец Юнги лёгкими поглаживаниями касается вздутой вены на шее.       «Не их», — хочет он ответить, ведь Юнги думает не о том, что они нарушают корпоративные уставы тем, что не торопятся даже выключить лейку душа, словно зная, что как только вода перестанет течь, им придётся вновь вернуться к своей излюбленной игре притворщиков. Игре, которую они изначально принялись играть, потому что не захотели вслух произнести совсем не забытое.       Когда губы перестают чувствовать вкус чиминовых, Юнги вновь принимается к принуждению себя. Терзает нарочитой ненавистью, которая не должна забываться, даже если отравляет его своим ядом, заставляя его мучиться и раз за разом проигрывать в голове флэшбэки прошлого.       Они не должны были забываться, Юнги не должен был позволять им исчезать и заменяться чувствами, желанием, поцелуем и робкими объятиями. Не должен был разрешать Чимину вскружить себе голову и сейчас продолжать прижимать к своему телу, как если бы тому нужна была его опора.       Нет. Всё, что нужно Чимину, всё, что он умеет, — это уничтожать. Почему Юнги смог так легко об этом забыть?       Отрезвляющая мысль больно бьёт по вискам, управляя его телом, которое резким движением отходит назад, сталкиваясь спиной с кафельной стеной.       — Раз. Два. Три, — тихо бормочет Юнги под нос, желая поскорее прийти в себя, чтобы начать уже саморазрушительные размышления, своей щёлочью прожигающие в нём язвочки, которые не должны быть излечены.       Не Чимином.       — Дыши носом, Юнги, — ласково произносит он и, дотянувшись до выключателя, останавливает наконец поток воды, шум которой не давал Юнги сосредоточиться.       Если бы.       У него не получается этого сделать, даже когда в ванной комнате виснет тишина, которую нарушает лишь Чимин своим демонстративным дыханием через ноздри. Он настороженно смотрит на отрицательно качающего головой Юнги, влага на лице которого успешно скрывает его собственные слёзы.       Что же он наделал?       Этот вопрос яркой неоновой вывеской стоит перед глазами, нависая над опухшими губами Чимина, который уставляет в него настойчивый взгляд, потому что Юнги не дышит. Он сжимает губы крепко так, чтобы не позволить себе лишнего вдоха, отказываясь втягивать воздух даже носом.       — Юнги! — прикрикивает на него Чимин и хватает пальцами за его плечи, а всё, о чём может думать Юнги, это что же он наделал. — Дыши, твою мать! — требуют у него, и маленькие ненавистные ладони грубо обхватывают его надутые щёки, заставляя разомкнуть губы, которые послушно открываются, чтобы жадно глотнуть воздуха.       Сопли предательски выдают факт того, что Юнги вновь плачет перед своим врагом, но стоит смириться с тем, что он уже достаточно обнажился перед Чимином. Вывернулся наизнанку настолько, насколько смог. Чимину осталось просто взять и воспользоваться этим, в очередной раз втоптать его в грязь, устроить шоу перед друзьями и с триумфом насладиться аплодисментами.       — Отойди от меня, — шипит Юнги, втянув как можно больше воздуха ради одной этой фразы, в которую вкладывают всю желчь, что хочет уже вытечь из него гноем.       Получается почти хорошо, потому что Чимин, затаив дыхание, делает два шага назад. И этого могло бы быть достаточно для того, чтобы Юнги смог молча выбежать из ванной комнаты и под позорным наблюдением работников технического отдела придумать в пути оправдание своему состоянию. Скорее всего, он просто отмахнётся сердитым молчанием.       Пока Юнги умудряется только поднять с поддона свой тяжёлый пиджак, который он вынужденно надевает, так как тонкая мокрая ткань рубашки оголяет слишком много кожи.       — Не уходи, — слабым голосом произносит Чимин, когда Юнги молча надевает очки, через которые мало что различает, и это хорошо.       Ему не хочется никого и ничего видеть. Как жаль, что со слухом нельзя так же.       Едкая усмешка вырывается из его губ как само собой разумеющееся. Как же. Чимин надавит на жалость, может быть, обвинит Юнги в том, что он первым полез целоваться. Он с достоинством примет эти претензии. Позволит даже ударить его, вспомнить молодость, напомнить о своей ненависти к нему.       Но почти не слышное «не уходи», в реальность которого с каждой секундой сложнее поверить, единственное, что Чимин говорит. Он не пытается как-либо остановить Юнги, за что он ему мысленно благодарен.       Спасибо, что позволяешь Юнги спастись от самого себя.       Ему почему-то кажется, что однажды Чимин уже спасал его.

*

      Юнги понимает, в каком состоянии он сейчас выходит из лифта. В коридоре почему-то всё ещё околачивается лучший друг, чересчур вальяжно устроившийся одной ягодицей на столе его помощницы, как если бы рядом с ним не находилась дверь председателя совета, из которой тот в любой момент может выйти.       Но корпоративный секретарь не делает никаких замечаний, прекрасно понимая, что его самого сейчас не оставят без внимания. Суён с ужасом раскрывает рот, глухое оханье из которого прикрывает ладонью, а Хосок вскакивает на ноги, не менее широко распахнув свои глаза. Он что-то кричит ему в спину, преследуя, и по писку его ботинок Юнги понимает, что Хосок чуть было не поскользнулся на влажных следах его туфель и стекающих с одежды капель. Судя по одиночному мату, за которым не последовал звук удара тела о мраморный пол, Хосок не упал. Юнги с лёгким облегчением коротко вздыхает и заходит в свой кабинет.       — Суён, позови, пожалуйста, кого-нибудь из уборщиц, чтобы убрались тут, — будничным тоном просит он у двери помощнице, которая, продолжая растерянно стоять на месте, на автомате кивает.       Юнги уже не следит за тем, выполняет ли она его приказ, и хочет закрыть за собой дверь. Её сдерживает еле скользящий по влажному полу Хосок, который уставляет сердитый взгляд на молчащего друга, не торопящегося никак аргументировать свой вид.       Юнги слишком устал, чтобы бороться за дверь с настырным парнем, поэтому позволяет ему проскочить следом. Пол его кабинета застелен ковролином, об который Хосок бесстыдно вытирает подошву своих туфель. Он выжидающе следит за тем, как Юнги подходит к своему столу.       В первую очередь ради того, чтобы запить двойную дозу седативных БАДов. Во вторую, чтобы протереть запасной салфеткой из микрофибры линзы очков. В третью, стоило бы проверить, жив ли ещё его телефон после принятых водных процедур, но именно сейчас у Юнги нет никакого желания в этом убеждаться. Корпоративному секретарю хочется скрыться от всего мира, использовав испорченный телефон в качестве идеального предлога.       — Юнги, я жду, — требует Хосок, упирая свой настойчивый взгляд в мокрую спину друга, и считает, что дал ему достаточно времени для того, чтобы своими привычными ритуалами чуть поуспокоиться.       Даже несмотря на то, что со стороны Юнги выглядел во вполне стабильном моральном состоянии и, кроме своего внешнего вида, не вызывает никаких подозрений, Хосок предполагает, что за пожар может бушевать у него внутри. Тут ни один душ его не потушит.       Юнги хочет сделать несколько глубоких вдохов, однако задерживается на первом, вобрав в лёгкие кислород, и не позволяет себе его выдохнуть, потому что перед глазами стоит лицо Чимина. На губах ощущается мягкость его полных губ, на кончиках пальцев гладкость его кожи, в ушах заботливый голос, вкрадчиво просящий его дышать.       — Хосок, я поеду домой, — произносит Юнги через несколько неуспешных попыток вспомнить, как же надо было делать эти дурацкие дыхательные упражнения.       Будто память отказывается напоминать ему обо всех известных ему способах, оставляя в своих чертогах лишь одно — то, что показывал ему Чимин со счётом до четырёх.       — Конечно, поедешь, — в более смягчённой форме отвечает Хосок, радуясь даже этому неинформативному и ничего не объясняющему нарушению молчания со стороны друга. — Даже больше. Я сам тебя туда отвезу. И даже не пререкайся со мной, Юнги. Ты… неважно выглядишь, — добавляет, явно не намекая на то, как худое тело начинает содрогаться в дрожи, когда жар внутри и трение чувств постепенно стихает, заменяясь холодом, липнущим к коже противными мурашками в каждом сантиметре.       Хосок, подойдя ближе, практически насильно заставляет его избавиться от мокрого пиджака и заменяет его своим, сухим. Юнги понимает, что за помощью друга последуют любопытные вопросы о том, что же произошло. Скорее всего, Хосок уже в курсе того, с какого именно этажа он спустился, и, само собой, догадался о том, что там, на двадцать пятом этаже, что-то случилось.       Не просто прорвало трубу, а вызвало настоящее наводнение, в котором Юнги сначала предпочёл утонуть, но, когда стал захлёбываться в собственных чувствах, отторгаемых демонами прошлого, попытался поскорее вынырнуть любыми способами.       Опираясь о чужое тело, что тяжёлым камнем шло ко дну под напором его собственного.       Хорошо изучив за годы дружбы лучшего друга, Хосок без объяснений просит Суён прикрыть корпоративного секретаря на случай, придумав соответствующую Мин Юнги причину, по которой тот посреди рабочего дня мог бы отсутствовать на своём месте. Девушка, не догадывающаяся ни о чём, лишь покорно обещает сделать это на достойном её начальника уровне.       Сам же Хосок разрешает Юнги отмалчиваться, не тревожа его ни вопросами, ни упрёками, ни своими шутками. Просто в полной тишине спускается с ним на парковку и в таком же убаюкивающем беззвучии водит свою машину, изредка кидая настороженные взгляды на обнимающего себя за плечи друга.       Юнги выглядит как никогда уязвимым. На нём нет никаких следов драки, однако кажется он избитым до внутреннего кровотечения. На самом деле, Хосок давно хотел спросить у Юнги, откуда у Чимина на губе синяк. А ещё он слышал от одного из работников технического отдела, с которым изредка общается по работе, что на ладони их директора на следующее утро после вечернего визита корпоративного секретаря в их отдел появились непонятного рода гематомы.       Юнги никогда не умел махать кулаками. Он предпочитает сидеть по ту сторону экрана и наслаждаться тем, как профессиональные бойцы в спортивных интересах обмениваются ими ради пояса. Однако потрёпанный и поникший вид друга не позволяет Хосоку надолго хранить безмолвно просившуюся тишину.       — Он тебя ударил? — с неприкрытым страхом в глазах спрашивает он, еле уняв дрожь в голосе, когда они поднимаются на лифте на двадцатый этаж.       У Юнги не было даже сил попросить его уехать, пообещав, что с ним всё будет в порядке и что он обязательно объяснит ему всё.       Не будет. Не объяснит.       — Нет. Думаешь, должен был? — устало усмехается Юнги с ехидным оскалом, еле стоя на ногах.       Может, стоит сказать другу, что да, ударил ненужными запретными чувствами, от которых Юнги хочет отмыться, выскрести из себя, даже если придётся с мясом отдирать с кожи.       — Я тебя не понимаю, Юнги. Чёрт возьми, да что же между вами двоими происходит? — уже не сдерживает своего возмущения Хосок, который слишком долго молчал, поэтому выплёскивает злость и волнение за друга громким выпадом, на который Юнги лишь молча отмахивается, выходя из лифта.       Юнги нужно срочно укутаться в тёплое одеяло, даже в мокром рабочем костюме и испорченных туфлях.       — Нет между нами ничего и быть не может, — обессиленно отвечает Юнги, набирая код на электронном замке двери, и поворачивает на Хосока взгляд, который должен бы без слов уведомить о его нежелании сейчас общаться на тему «Пак Чимин».       В идеале, не только сейчас. Как жаль, что лучший друг не видит в его измученных глазах просьбы навсегда сжечь ярлык с этой темой между ними.       — Юнги, слушай… я… — уже не так настойчиво говорит Хосок, но всё с той же наглостью врывается за порог вслед за ним. — Я когда сегодня говорил, что ты скучаешь по…       — Я не скучаю по нему! — кричит Юнги.       Чересчур истерично, до невозможности болезненно, что приходится торопливо снять туфли и со звучным хлюпом направиться в спальню. Где-то там, на столе, у него должна лежать пачка сигарет.       — Так объясни мне по-нормальному. Скучаешь ты по нему, любишь или ненавидишь. Я должен знать, — всё не унимается Хосок, понимая, что вызывает в лучшем друге лишь раздражение и злость.       Он хорошо знает о нелюбви Юнги к чужому любопытству, в особенности, если тема касается его личной жизни. И Хосок честно всё это время старался держаться в стороне, но сейчас это просто недопустимо. На правах самого близкого для Юнги человека он не позволит ему как обычно отмолчаться или избежать разговора. Может, между ними и не зародилось беспрекословной дружбы, но тут не нужно быть лучшим другом, чтобы увидеть в глазах этого беспомощного парня — ему нужна поддержка.       Хосоку казалось, что Чимин может быть тем, кто даст её ему. Ему казалось, что Юнги готов её от него получить. Кажется, он сильно ошибался.       — Хочешь всё знать? — едко усмехается Юнги, снимая пиджак друга, и, несмотря на дрожь, пытающуюся пробраться до костей, решает для начала закурить.       Он обычно не позволяет себе этого в пределах стен квартиры, предпочитая выпускать ядовитый дым на балконе дома, но неважно. Ему не нужна ни свежая ранне-октябрьская прохлада ради ясного мышления, ни расслабляющий вид на торопящийся по делам город. Только сигаретный дым, который он жадно вдыхает, словно изголодавшийся по дозе наркоман.       — Хочешь, блять, знать, что между мной и Чимином, да? — повторяет он с более зловещей улыбкой, пугая Хосока, который отчётливо видит в его глазах играющих чертей. — Мы с ним познакомились десять лет назад, — начинает, давая ему секунду на переваривание этого предложения, пока делает глубокую затяжку. — В коридоре школы, которую мы оба посещали.       — Юнги, почему ты… — бормочет Хосок, не скрывая своего сильного удивления, и застывает на месте в полном непонимании.       — Почему я тебе об этом не рассказывал? — предугадывает его вопрос Юнги и позволяет очередной усмешке вырваться из губ вместе с клубом дыма, что вкупе с ранее принятыми седативными успокаивает эмоции.       Осталось принять горячий душ, поплакать под ним, выпить чего-нибудь алкогольного, и Мин Юнги вновь станет самим собой — обычным спокойным офисным червём, чувства которого не должны мешать ему или начальству в работе.       — Мы были с ним знакомы от силы пять месяцев, и это были самые худшие месяцы моей жизни. Унижения, избиения, издевательства со стороны совершенно незнакомых мне людей — вот, что я получал от Чимина в тот год. Вот, что между нами, Хосок. Он измывался надо мной почти каждый день везде, где бы не увидел: в школе, во дворе, даже в доме своих родителей, у которых моя семья снимала этаж. Да, мы с директором Пак жили в одном доме, — нервно смеётся Юнги, хорошо понимая, что пугает лучшего друга своей реакцией, но сил осталось совсем чуть-чуть и он хочет потратить их на докуривание сигареты, а не на контроль эмоций.       — Господи, Юнги, как ты… как ты мог это скрывать? Как ты мог продолжать общаться с этим мудаком всё это время? — невнятно бормочет Хосок, найдя наконец в себе способности хоть к каким-либо действиям, и делает несколько шагов к окну, у которого стоит Юнги и в которое прячет свои одинокие слёзы.       — Что я должен был сделать, Хосок? — тихо спрашивает Юнги, искренне задаваясь этим вопросом.       Наверное, в первую очередь не влюбляться в Пак Чимина, с презрительным сарказмом отвечает ему внутренний голос, что Юнги больно кусает губу и сжимает пальцы свободной руки в кулак.       — Это всё уже в прошлом, — пытается он отмахнуться, словно оправдываясь перед другом, и сильно жалеет о своём признании. Когда он ругает себя сам, осознание не так больно бьёт по совести.       — Что, прости? В прошлом? — Теперь подходит очередь Хосока кидаться раздражёнными усмешками. — Это твоё прошлое? — говорит, показывая ладонью на влажные волосы и одежду друга, наглядно демонстрируя эффект неотпущенного прошлого и непрощённых обид. — Ты сейчас пытаешься оправдать Чимина или себя?       Хосок задаёт очень хороший вопрос, потому что заставляет Юнги задуматься. Замолчать и глубоко уйти в себя, занимая себя обычными действиями, как тушением сигареты о пепельницу на подоконнике, расстёгиванием пуговиц рубашки, доставанием телефона, тёмный экран которого говорит о том, что он не жилец.       Благо, Хосок понимает его и без слов. Не теребит очередными вопросами и возмущением, лишь глухо ворчит себе под нос оскорбления. Юнги даже не понимает, в чью именно сторону.       Он решает оставить свой интерес неотвеченным и молча направляется в ванную, заведомо зная, что этим самым не избавится от назойливого внимания. А значит, поплакать в этот раз под горячими струями одинокого душа не получится. Юнги не хочет, чтобы лучший друг думал, что он не справляется. Хотя всем своим видом показал ему это.       Юнги только и делает, что выдаёт свою слабость, свои ошибки и неспособность их исправлять. Хотелось бы обвинить в этом Чимина, но он хорошо понимает, что всегда был таким. Просто удачно скрывался под видом строгого и педантичного корпоративного секретаря. Чимин лишь появился, чтобы снять с него маску.       Юнги просто не уверен, специально ли он содрал её с него или просто так получилось. Просто Юнги неосознанно позволил ему это сделать.       — Ты не должен был… не должен был подпускать Чимина к себе так близко, — говорит в итоге Хосок, практически преградив ему дорогу из ванной. — Я… поставил чайник. Ты голоден? Можем заказать курочку и поговорить за банкой пи…       — Хосок, что ты делаешь? — Юнги перебивает его торопливый монолог, ощущая явное волнение в голосе друга.       Он пытается скривить губы в доброй улыбке, не хочет показывать Хосоку своё раздражение и удушающее желание побыть сейчас наедине с самим собой. Завтра такой роскоши он себе не сможет позволить. Уже завтра Юнги должен вернуться на работу и продолжить жить, как раньше.       — То, что должен был сделать, как твой лучший друг, — произносит Хосок, не задумываясь, и смотрит в ожидании. Юнги готов огорчить его, потому что совсем не знает, чего именно тот ждёт в качестве ответа. — На самом деле, — продолжает, следуя за Юнги на кухню, и встаёт возле чайника, чтобы налить им по кружке чая.       Сам Юнги заходил сюда лишь ради стакана воды, которой запьёт снотворное. Он не хочет ворочаться в кровати с воспоминаниями о поцелуе с Чимином. Юнги хочет отдать себя крепкому сну, который спутает ему воспоминания, превратив сегодняшний день в фантазию, придуманную его нездоровым воображением.       — Я должен набить ему морду. Мне так стыдно, что я ещё сдружился с…       — Стоп, что? — уже без раздражения усмехается Юнги, останавливаясь рядом с графином воды.       — Юнги, я знаю, что ты не драчун. Даже толком ударить его не можешь, чтобы отстал. Ну я про синяк у него на губе и на ладони.       — И ты решил, что подравшись с внуком президента, защитишь меня? Хосок, я настолько слабак? Или ты малолетний кретин, который решает проблемы кулаками? — тяжело вздыхает Юнги, позволяя ему налить чай.       Кажется, придётся задержаться в мире реальности ещё на некоторое время, поскольку отпускать Хосока в таком настроении может быть опасным.       На самом деле, Юнги даже становится тепло внутри ещё до того, как он делает первый глоток. Горячая вода греет его извне, а слова лучшего друга постепенно обволакивают его спокойствием изнутри. Неуклюже и слегка раздражающе, но Хосок умеет только так. Юнги важна его поддержка, хоть и такая бредовая, как подраться с Чимином за буллинг десятилетней давности.       — Я не знаю, как ещё тебе помочь, — отвечает Хосок, тихим тоном голоса показывая ему искренность своего желания.       Юнги приходится вновь прикусить губу, чтобы не расплакаться от чувств. Как бы сложилась его жизнь, если бы в школьные годы у него был такой друг, как Чон Хосок? Очередное «что, если бы…», которое никогда не найдёт себе ответа.       — Я в порядке, Хосок. Мне жаль, что заставляю тебя переживать за себя, но я в порядке, — произносит Юнги, повторяя излюбленную фразу, которая в этот раз не работает. Ему больше не верят.       — Что там произошло? Он окатил тебя из душевой лейки, да? Чёрт, как же я хочу ему врезать! — цедит Хосок сквозь сжатые зубы, но вместо этого лишь сжимает пальцами обеих рук кружку чая, обжигающую кожу.       — Нет, там… — Юнги затыкается, глубоко вздыхая.       Прячет глаза в свой напиток, тратит данное ему на ответ время на то, чтобы сделать несколько глотков, не использует шанс придумать что-нибудь достаточно убедительное. Разбитые чувства не могут соврать человеку, который просто хочет помочь.       — Мы с ним поцеловались.       — Что вы, мать вашу, сделали?! — кричит Хосок во всю звонкость своего голоса и вскакивает на ноги, чуть не разлив чай из пошатнувшейся на столе чашки.       Он знает, что Юнги не шутит. Об этом говорят его виноватые глаза, которые упираются в стол и рассматривают клеёнку. Да и всё сходится. Только Юнги мог бы так среагировать на поцелуй. А если это поцелуй с давним обидчиком, который сейчас является членом совета директоров, то удивительно, как его друг ещё не сидит у окна и не подумывает о том, как бы безболезненно из него выпрыгнуть.       — Скажи мне, что ты так подшучиваешь надо мной за мои подколы, — всё же не теряет он надежды с мольбой в глазах, продолжая стоять над опущенной головой друга, которая коротко качается в отрицании. — Блять, Юнги… Как так получилось? — шепчет Хосок, не скрывая своего ошеломления, и медленно садится обратно на своё место. — Я… я бы понял. Честно, понял бы. Давно догадывался, на самом деле. Поэтому и хотел подтолкнуть. Даже после всей этой истории с Чонгуком и директором Ким, не осудил бы. Ну может быть, совсем чуть-чуть. Сам знаешь, — пожимает плечами, бегая глазами по сторонам, и не знает, какие слова подобрать, чтобы озвучить тот шок, в который его поверг друг и отказывается как-либо сейчас оправдываться. — Но не сейчас. Не когда я вижу то, каким он тебя сделал. Да, не отрицай этого, — сердито хмурится, когда Юнги резко поднимает на него взгляд. — Ты такой — это вина Чимина! Посмотри на себя, Юнги. Он продолжает издеваться над тобой, а ты даже не замечаешь этого. Десять лет назад так же было? Или тебя нужно ударить, чтобы тебе стало понятно?       — Не смей, — злобно бормочет Юнги дрожащими губами.       Глаза, наполнившиеся влагой, перестают различать без очков лицо друга, но ему и не нужно видеть в чужом взгляде свою никчёмность. Юнги и без этого хорошо слышит.       — Не смей так говорить. Тебе… вам, вам никогда не понять тех чувств, что я пережил. Что я переживаю сейчас, — качает он головой, меняя громкость голоса вновь на едва слышимый.       Юнги не хочет наезжать на лучшего друга, потому что, на самом деле, он сам не понимает своих чувств. Не может дать им чёткого диагноза, найти им причину и как-либо вылечить.       — Тогда ты был влюблён… в Чимина? — спрашивает Хосок через несколько минут, за которые они пытаются молча осушить свои кружки, бесшумно попивая чай как ни в чём не бывало.       — Нет. Я просто, — Юнги запинается из-за неконтролируемой саркастической усмешки, — хотел с ним подружиться.       — А… сейчас?       Губы Юнги предательски дрожат, а слёзы всё-таки скатываются по горящей от стыда щеке. В горле стоит ком, не позволяющий ему дать хоть какой-либо словесный ответ, который в принципе уже не нужен.       Его тело выдаёт его влюблённость с потрохами.       — Это хорошо, — произносит Хосок и торопливо добавляет: — То есть, это хорошо, что ты научился озвучивать свои чувства. То, что ты влюблён в этого ублюдка, я… мне сложно это одобрить. Не знаю, может, я пока не отошёл от шока. У меня не было тех десяти лет, что были у тебя, — тяжело вздыхает, часто моргая в пустую кружку, и подумывает о том, стоит ли налить себе ещё чая или Юнги нуждается в уединении.       Суён часто ругает Хосока, говоря о том, что секретарь Мин — это человек, который заряжается энергией, когда один, и теряет её в обществе других людей. Нередко замечая друга в обществе Чимина, он начинал сомневаться в этом факте.       — Это… взаимно? — спрашивает он следом, считая, что это будет на сегодня последний вопрос.       Самым сложным для Юнги, и не потому что касается чужих чувств, когда ему со своими сложно разобраться. Любой ответ окажется для него катастрофическим. Быть влюблённым, не имея на это взаимности, может разбить его другу сердце. Быть влюблённым и получать ответные чувства от не самого послушного внука президента корпорации, устои которой Юнги чтит до нарушения собственных принципов, как например, ложь о помолвке Суён и Чонгука, — также саморазрушительно.       — Не думаю, — коротко произносит Юнги, решая всё-таки не оставлять этот вопрос висеть в воздухе, как конечную точку в их беседе.       Он знает, что своими словами никак не завершает её, однако это всё, что он может сказать. Он понимает, что Чимин первым превратил их непонятные рабоче-дружеские отношения, в которых, как оказалось, ненавидящим остался лишь Юнги, во что-то большее. И если тогда ему ответили ударом в челюсть, который в нормальном обществе расценивается, как отказ, то как можно назвать мутное облако чувств, которое создал Юнги сегодняшним поцелуем? Которое создавалось их взаимной заботой, поддержкой Чимина, которую Юнги эгоистично принимал? Имеет ли Юнги право называть это взаимностью или Чимин просто пытается искупить вину за прошлое?       — Хосок, это же… это же останется между нами? — спрашивает Юнги, понимая, как сильно может оскорбить лучшего друга этим вопросом.       Но считает себя обязанным его задать. Как корпоративный секретарь, как человек, который не сможет быть таким же сильным, как Чонгук, если президент компании назовёт его «каким-то там офисным клерком, что посягнул на репутацию его внука».       — Конечно, Юнги. Но ты… ничего. — Хосок оставляет свой очередной вопрос неозвученным.       Их на сегодня было достаточно много для Юнги. Всё, что нужно, он сам себе задаст. И Хосок надеется, что сделает нужные выводы. Ему искренне хотелось бы порадоваться за лучшего друга, ведь влюблённость — это прекрасное чувство. Даже будучи невзаимной, она мотивирует к жизни, радует по утрам, заставляет засыпать с улыбкой на лице и лёгким предвкушением к завтрашнему дню. Хосок хотел, чтобы Юнги когда-нибудь в полной мере ощутил это чувство. Он просто не подумал, что они появятся у него к человеку, ни капли не достойному его.       — Отдыхай. Увидимся завтра?