Будь р/ядом

      Встреча Тэхёна и Чонгука в квартире Чимина назначается на вечер. Юнги, часть которого всё ещё считает, что это всё неправильно, старательно пытается пересилить внутреннего блюстителя морали. Чимин хорошо ему в этом помогает. Своими неожиданными поцелуями, влюблённым взглядом, внезапными комплиментами, от которых Юнги приходится принять то, что он не хочет, чтобы эти выходные заканчивались.       — Тэхён будет через полчаса. Он знает код, так что подвези меня до какой-нибудь кофейни рядом с домом, чтобы я переждал их встречу, — будничным тоном оповещает его Чимин, когда Юнги переодевается у него в спальной комнате.       Юнги хочет как-либо выказать своё недовольство по поводу того, что нужно стучаться в дверь, если заходишь в комнату, в которой кто-то меняет одежду. Однако вовремя вспоминает о том, что у Чимина в квартире отсутствуют двери в комнатах. А ещё сегодняшнее утро, когда он предстал перед этим парнем в полном неглиже и позволил своему члену побывать у него во рту.       Мысли об этом заставляют Юнги краснеть сильнее, чем от того, что стоит он сейчас перед Чимином в раскрытой рабочей рубашке и застёгивает ширинку.       — В смысле? Ты не останешься в квартире? — настороженно спрашивает Юнги, забывая напрочь о своём виде, когда вникает в услышанное.       — В которой Тэхён будет нежиться со своим Чонгуком? Нет уж, спасибо, — усмехается Чимин, скрещивая руки на груди в надменной позе, и с таким же оттенком окидывает Юнги изучающим взглядом снизу вверх.       Ещё словно специально прикусывает край нижней губы, явно намекая на то, что сам был бы не против сейчас понежиться с ним в кровати рядом.       — Ты ещё не до конца выздоровел, Чимин, — строго хмурясь, качает головой Юнги и, наплевав на свой вид, подходит ближе, чтобы проверить тыльной стороной ладони температуру. — Ложись в постель, ты с утра… кхм… — тихо откашливается из-за накопившейся в горле слюны, — на ногах, — завершает своё предложение, не зацикливая внимание на деталях.       Время шло к вечеру, а казалось, что они с Чимином провели вместе целую неделю: совместно позавтракав, помыли за собой посуду. Затем Чимин принял душ и вышел из ванной комнаты с влажными волосами и красными щеками, что Юнги долго не мог остановить себя от хищных поцелуев прямо в коридоре, в котором его засёк, пока говорил по телефону с Чонгуком.       — Нет, — коротко, но достаточно убедительно выказывает свой отказ Чимин, и насупившимися как у капризного ребёнка бровями демонстрирует свою уверенность в этом решении. — Ты же сейчас уедешь и оставишь меня одного рядом с этими идиотами.       — Как ты просёк мой коварный план, — с напускной хитринкой в голосе хихикает Юнги, не зная, как перестать умиляться тому, как Чимин дует губы, которыми с каждым их поцелуем всё сложнее насытиться.       — А завтра притворишься, что между нами ничего не было, — добавляет уже в более серьёзном тоне, выявляя перед Юнги свой вполне обоснованный страх.       Они слишком долго играли в незнакомцев, чтобы так легко за одни выходные отвыкнуть от этой вредной привычки.       — А карета превратится в тыкву, — отшучивается Юнги, понимая, что вновь защищается с помощью юмора. В этот раз он защищается от самого себя, потому что мысль о том, что завтра он решит сделать вид, что не влюблён в Чимина, его пугает. — Я думал, мы в другой сказке, Элли, — произносит он следом уже не в таком издевательском тоне и кривит губы в понимающей улыбке, которая должна бы успокоить Чимина и убить свой собственный страх перед завтрашним днём.       Днём, когда реальный мир даст о себе знать и, скорее всего, будет больно ударять, наказав за такую беспечность, как влюблённость не в того человека.       — Чёрт возьми, Юнги, ты лишаешь меня каких-либо шансов, — измученно вздыхает Чимин, заставляя Юнги вопросительно вскинуть вверх брови.       — Шансов на что?       — Шансов не любить тебя, — с наглой честностью отвечает Чимин, не выжидая нужных пауз и не придумывая каких-либо шуток взамен.       Эта честность одновременно смущает и нравится, что тело покрывается мурашками, напоминая о том, что Юнги стоит с незастёгнутой рубашкой.       — Не хочешь… эээ… — Юнги запинается на полуслове, продолжая смущаться, но уже не чиминовых слов, а того, что хочет ему сказать.       Делает один длинный вдох, во время которого Чимин с вниманием в глазах молчит и ждёт. Не перебивает, смотрит так, что у Юнги не получается как-либо перевести тему и спросить что-то другое.       — Не хочешь тогда переждать их встречу у меня в квартире? Я не могу позволить тебе сидеть в кафе или где-нибудь вне постели в такую пасмурную погоду, — практически тараторит Юнги, словно боясь отказаться в любую секунду от собственного предложения, и прячет глаза в пол, ощущая, как щёки наливаются кровью из-за сильного волнения.       Поразительно, что в нём ещё остался страх получить от Чимина отказ, хотя ещё утром, да и вообще целый день, тот показывал обратное.       — Мин Юнги, ты приглашаешь меня к себе? — в игривом тоне спрашивает Чимин и лукаво усмехается, откровенно издеваясь над Юнги, который понимает, что тот пытается сделать. Смутить сильнее, чтобы захотелось провалиться сквозь землю. — С большим удовольствием, — произносит следом, сделав совсем не то.       Крепко целует в губы, кладя одну ладонь на покрывшийся потом тревоги затылок, и пальцами второй оглаживает его голый торс, оставляя за собой табун мурашек.       — Надеюсь, у тебя большая и прочная кровать, — шепчет Чимин ему в губы, из-за чего Юнги неосознанно прикусывает его нижнюю. — Ух, какой ненасытный, — тихо смеётся наглым чертёнком, совсем не помогая. — Я пошутил. Я не буду тебя насиловать в твоей кровати. Если, конечно, ты сам не захочешь меня изнасиловать, — произносит так, что никакие флешбэки не бьют по сознанию, не сшибают током болезненными воспоминаниями о той ночи, как если бы она существовала лишь в давнем кошмаре, что не является реальностью.       Приятное облегчение завораживает. Юнги хочется ещё.       — Ты будешь лежать в постели и лечиться, Чимин, — строгим голосом отвечает Юнги и лижет кончиком языка место своего несильного укуса.       — В твоей постели, — неуместно уточняет он, слишком соблазнительно кокетничая, что Юнги становится непривычно.       Непривычно хорошо.

*

      Юнги волнуется. И старается не показывать своего волнения, ведь оно не имеет никакой на то причины. Уже не должно иметь. Демоны прошлого побеждены, страхи перед Чимином рассеялись. Однако с лёгким покалыванием внутри он открывает дверь в свою квартиру и впускает внутрь парня, с неприкрытым интересом в глазах оглядывающегося по сторонам прихожей.       Внутри холодно, что Юнги покрывается мурашками. А ещё они вызваны лёгкой улыбкой на лице Чимина, без слов разувающегося, закрыв за собой дверь.       — Проходи, — произносит Юнги, бросая ему под ноги домашние тапочки, и пытается собраться с мыслями, чтобы решить, что сделать первым: усилить отопление в доме или включить электрический чайник, чтобы приготовить для Чимина имбирный чай, ингредиенты к которому он купил по дороге сюда.       — И ты не скажешь мне ощущать себя как дома? — усмехается Чимин, надевая на ступни тапочки, и совсем не скрывает того, с какой наглостью осматривается вокруг, пока идёт за Юнги на кухню.       — А если я не скажу, тебе будет неловко? — отвечает ему в таком же тоне Юнги, с напускной укоризненностью качая головой, ведь понимает, что ему нравится эта наглость.       — Ты же знаешь, что нет. Я готов броситься в твою кровать аж прямо сейчас, — произносит Чимин и игриво подмигивает, что Юнги приходится повернуться к нему спиной, чтобы скрыть своего смущения, выдаваемого покрасневшими щеками. — Чтобы согреться, само собой, а не то, что ты подумал, извращенец — добавляет, и Юнги, не смотря на него, знает, что над ним вновь жестоко издеваются.       Усмешка неосознанно сама вырывается на свободу, пока он включает чайник и раскладывает на столешнице имбирь с лимоном.       — Жаль. Я думал, согреть тебя своими объятиями, — Юнги решает сыграть в ту игру, с которой на него нападают, и в качестве контратаки получает внезапные объятия со спины.       — Обожаю, когда ты флиртуешь, — томно шепчет ему в затылок Чимин и коротко целует в загривок, сцепляя пальцы в замок на животе Юнги.       — Я ещё учусь, — тихо смеётся он, стараясь не сойти с ума от того, с какой нежностью его затылок и шею осыпают лёгкими поцелуйчиками.       — И у тебя это прекрасно получается. Сразу видно, что ботаник.       — Эй, — наигранно возмущается Юнги и поворачивается к Чимину лицом, чтобы показать свою напускную оскорблённость подобной правдой.       Не успевает открыть и рта, как затыкается пьянящим поцелуем в губы, от которого всё плывёт перед глазами и подкашивает ноги. Осознание того, что это всё реальность, всё ещё ускользает из рук, но Юнги не торопится его ловить. Ему нравится ощущение хмельной головы, ему нравится не верить в происходящее. И если он сошёл с ума и сейчас лежит в палате психиатрической больницы под седативными, он не хотел бы слезать с медикаментов, продолжая жить в приятном притворстве, что всё хорошо.       Юнги заслужил это состояние. Состояние, когда спокойно.       Оно не длится долго. Прекращается ровно в тот момент, когда звонят в дверь. Юнги, которого редко беспокоят гости, настораживается и выдаёт свою панику выражением лица, уставленным в Чимина.       — Ты кого-то ждёшь? — спрашивает тот, чуть отстраняясь назад, и, кажется, совсем не разделяет волнения Юнги, который успевает придумать всё: от того, что за ними пришли люди президента Ким, узнавшие об их отношениях, заканчивая соседкой, наивно решившей, что у Юнги могут быть лишние сто граммов муки.       — Чёрт, я надеюсь, это не Хосок, — бормочет под нос Юнги и торопливо идёт в прихожую, забыв предупредить Чимина не высовываться.       И лучше бы на пороге без предупреждения стоял лучший друг. Ведь с ним он смог бы объясниться, а точнее смог бы кое-как оправдать присутствие Чимина в его квартире. Пусть и не получилось бы как-либо рассказать о его присутствии в грудной клетке Юнги.       Однако, к сожалению, на пороге стоит не Хосок. С экрана электронного домофона с выжиданием в глазок смотрят его родители. Совсем неудачный день для сюрпризов. И не успевает Юнги в привычной манере обвинить их у себя в мыслях в том, что они не считаются с его личным пространством, как резко вспоминает, что сам же позвал их в воскресенье вечером на совместный ужин.       Нет ни ужина, ни желания открывать дверь. Лишь Чимин, выходящий из кухни с настороженным выражением лица, и многочисленные звонки в дверь.       — Ты же не притворишься, что тебя нет дома? — с явным укором в голосе спрашивает Чимин, неодобрительно хмурясь.       Не то чтобы Юнги об этом подумывал, но демон на плече собирался предложить ему это сделать, наплевав на факт того, что родители приехали к нему аж с окраины города.       — Я… я совсем забыл о них, — не скрывая панического волнения в голосе, отвечает Юнги, но Чимин не позволяет тревожности полностью захватить власть над его разумом.       Встаёт перед ним, с осязаемой поддержкой кладёт ладони на вспыхнувшие красным щёки и внимательно вглядывается в хаотично бегающие по сторонам глаза.       — Открой, — коротко практически приказывает Чимин, продолжая смотреть мягким заботливым взглядом, от которого не чувствуется должных ноток вынуждения. — Мы скажем им всё, как есть. Ладно, не всё, — торопливо добавляет, слегка улыбаясь, когда Юнги настораживается и смыкает пальцы вокруг его запястий. — Скажем, что работаем в одной компании, что сблизились за время работы, что… всё. Это всё, что мы скажем, — кивает так убедительно, что Юнги кажется, его только что спасли от очередной панической атаки.       Голосом Чимина этот план звучит до мурашек правильным. Ведь они же не соврут. Просто недорасскажут правду о том, что сблизились намного теснее, чем бывшие школьные знакомые. Недорасскажут о том, что их в школьные годы связывала ненависть, отрицающая любовные чувства, а не простое знакомство, не перетёкшее в ожидаемую со стороны взрослых дружбу двух подростков.       — Хорошо, — согласно кивает Юнги, по вискам которого головной болью ударяет очередная трель.       На этот раз это звонок мобильного телефона, оставленного на столе кухни. Судя по происходящему на экране, звонит ему отец, чтобы робко спросить, не забыл ли Юнги о встрече.       — Я забыл приготовить им ужин, — говорит он, кривя губы в неловкой улыбке, обещающей перетечь в нервный смех.       Забытый ужин — малость того, о чём Юнги мог бы сейчас волноваться.       — Тебе повезло, что я талантливый кулинар, способный приготовить блюдо из того, что найду в холодильнике, — усмехается Чимин и расслабляет Юнги не только своей высокомерной улыбкой, но и тем, как поглаживает большими пальцами его щёки. — Надеюсь, у тебя там что-то есть, — следом строго хмурится так, что Юнги забывает о своей панике перед родителями, ведь она заменяется теплом и той заботой, с которой Чимин произносит эти слова. Негласно вновь ругает за то, что он пропускает приёмы еды.       — Ты же болеешь… — пытается он как-либо возразить, лишь бы потянуть время перед моментом открытия входной двери и встречи с родителями, с которыми он в последний раз виделся два месяца назад.       — Юнги, открой им дверь. Не заставляй родителей ждать, — в более твёрдом тоне произносит Чимин и чуть сжимает пальцы на его щеках. Коротко чмокает в губы, уже не успокаивая свои целомудренным поцелуем, а наоборот вызывая адреналин в крови.       Мин Юнги, тайно встречающийся с Пак Чимином.       Звучит, как жизнь кого-то другого, но явно не его. Не Юнги, который два месяца назад при встрече с родителями не знал, что же такого интересного им рассказать о себе на вопрос: «Что у тебя нового, сынок?» Потому что ничего нового не происходило от слова «совсем». А затем это «новое» ударило неожиданностью в лице Пак Чимина, что разрушил его и воскресил из мелких осколков разбитой души.       Юнги натягивает на лицо ненавистную маску радостной улыбки, хорошо зная, что родители давно раскусили то, что он её носит. Но притворяются всё так же красиво, как и он. Делают вид, что Юнги все эти годы был в порядке. Ведь в порядке вещей не хотеть разочаровывать родителей тем, что их единственному сыну нехорошо.       Чимин торопливо плетётся на кухню, так, как если бы для него эта встреча была важнее, чем для самого хозяина квартиры. Может, и важна, ведь он в свою очередь был в хороших отношениях с четой Мин. Не было и раза, когда бы родители отзывались о Пак Чимине как-либо пренебрежительно или с укором. Актёрские способности этого парня развились ещё в подростковые годы, похвально. И завидно.       Хотел бы Юнги притворяться так же, чтобы превратиться в чужих глазах в идеального.       Открывает он дверь робко, с такой осторожностью, словно и не знает того, кто стоит в нетерпеливом ожидании того, что на дверной звонок наконец-то отреагируют.       — Мы уже думали, тебя нет дома, — настороженно улыбается мать и первым делом крепко обнимает сына, который на две головы выше неё.       Мамина теплота никогда не грела Юнги. Он понял это уже в университетские годы, когда за месяцы встреч с родными не чувствовал нужной тоски в сторону родителей. Он практически не скучал по ним, редко звонил первым, писал до безобразия короткие сообщения. Изредка спрашивал в процессе беседы с мамой про их здоровье, отправлял молча на их счёт немаленькую сумму. Своего рода плату за то, что вырастили.       Плату за жизнь, которую Юнги не смог с достоинством прожить.       — Простите, я был в ванной… — начинает было оправдываться Юнги, пожимая крепкую ладонь отца, которая с годами становится дряблой и слабоватой.       Это не пугает, но заставляет его задумываться о том, чтобы быть к родителям более внимательным. Однажды стоит первым поинтересоваться, как же у них дела. Может, и желание приглашать их в гости будет не таким вынужденным как сейчас, а от чистого сердца. Так, чтобы он не забыл об этом и нормально подготовился к встрече.       — Дядя Мин, тётушка Мин, здравствуйте, — его перебивает звонкий голос Чимина, от радостного тона которого по Юнги электрическим зарядом пробегают приятные мурашки.       Он ловит себя на внезапной мысли о том, что рад его присутствию здесь и сейчас. Не только потому, что родители смогут отвлечься на болтливость Чимина, разрешив Юнги помолчать в любимой манере. А ещё потому, что тот сможет показать им то радушие, которое их родной сын так и не научился в должной степени отыгрывать.       — Чимин-и, это ты? — удивлённо раскрывает глаза мать, застыв на месте, пока надевала домашние тапочки.       Улыбка медленно расплывается на её морщинистом уставшем лице, отчего внутри Юнги что-то щекотливо ёкает. Раньше он ненавидел, когда мать так улыбалась его школьному обидчику. Сейчас ему нравится видеть её искреннюю радость от неожиданной встречи.       — Господи, сколько лет прошло. Иди сюда, негодник, обниму тебя, — подзывает она его, и Чимин послушно делает шаг вперёд.       Не снимая кухонного фартука, который ему чертовски подходит, практически прыгает в объятия женщины. Чужой матери, которая прижимает его к себе, как родного. Юнги никогда и не думал, что ему будет отрадно видеть подобную сцену.       Его мать, тепло обнимающая Пак Чимина.       — Рад тебя видеть, Чимин. Как же ты вырос, — произносит отец, когда цепкие объятия еле разрываются и Чимин смущённо смотрит на мужчину, на девяносто градусов кланяясь ему в вежливости. — Не знал, что вы с Юнги ещё дружите, — добавляет, пока проходит в сторону гостиной, где Юнги обычно их принимает.       Сам он застывает на полпути, потому что старые раны не позволяют его телу сдвинуться с места. Становится больно и неприятно от услышанного «ещё дружите». Потому что они никогда не дружили. И даже сейчас они больше, чем друзья. Ни тогда, ни сейчас у родителей не получилось самостоятельно догадаться о статусе их отношений. И это дискомфортно бьёт по сознанию.       Хочется выпустить на волю буйного подростка, коим Юнги никогда не являлся, и разрешить ему выдать взрослого себя с потрохами. Рассказать обо всех издевательствах Чимина, о том, почему Юнги боялся признаться взрослым об этом, а потому поделиться тем, что они с ним теперь тайно встречаются. И тайно не потому, что оба являются парнями, а потому что их романтические отношения не входят в регламент корпоративных норм.       Юнги смалчивает. Терпеливо улыбается матери, которая кидает на него короткий взгляд, зазывающий последовать за ними, и быстрыми шагами сокращает увеличивающееся между ними расстояние. Расстояние между родителями, которые приобнимают Чимина, спрашивая, как он поживал все эти годы, и обиженным на них сыном.       Чимин берёт на себя роль ведущего. Это всё же радует Юнги, поскольку настроения общаться с родителями совсем нет. Как и планировалось, Чимин рассказывает старшим о том, что они с Юнги встретились в качестве корпоративного секретаря и технического директора компании, внуком учредителя которого он является. Родители всем своим внешним видом показывают удивление по поводу родословной сына их бывших арендодателей, однако не задают каких-либо дополнительных вопросов.       Тактичность и умение держать в себе любопытство Юнги перенял от родителей. И скорее всего, они примутся за расспросы уже в следующий визит сына, стараясь сделать это как можно завуалированно.       — Я вам сейчас такую пасту сделаю, пальчики оближете, — говорит Чимин, широко улыбаясь, что Юнги неосознанно верит в то, что он кулинарный гений, занимающийся готовкой с ранних лет.       Самоуверенность — это то, что является неотъемлемой изюминкой этого парня, словно часть его туловища. И Юнги не может не позавидовать этому его качеству.       — Почему Чимин готовит за тебя? Юнги, это некрасиво по отношению к гостю. Даже если вы друзья, — неодобрительно цокает языком мать, отпивая из чашки наспех заваренный Юнги чёрный чай, который он держит специально для их визитов, ведь сам его не пьёт.       Юнги не знает, что на это ответить. Ведь она права. Чимин не должен сейчас готовить на его кухне, даже если это обычная варка макарон. Он уверен, они успели заметить его болезненный вид, и должно быть думают, что Юнги настоящий изверг, вынуждающий своего якобы друга ухаживать за ними. Забавно, как резко они поменялись ролями, но Юнги продолжает оставаться в глазах родителей неправильным. И совсем не забавно, что он солидарен с ними в этом.       — Он… это… я… я скажу ему, — только и может ответить Юнги и без должных слов покидает гостиную, не следя за выражением лиц своих родителей.       Нахождение с ними в одной комнате становится всё невыносимее. Не когда, они озвучивают неприятную правду в таком укоре. Любая даже неправда их устами всегда болезненно ударяет по Юнги, потому что с раннего детства те, кто должен был стать для него авторитетом, ставили перед ним сложнодостигаемые идеалы, за которыми он продолжает гнаться, даже когда уже можно расслабиться. Отпустить и остановить беготню за непонятными призраками никем не требуемых целей. Можно перестать быть лучшим в глазах родителей, но Юнги никогда и не был таковым. И незакрытый гештальт и раны прошлого, открыто говорившие ему о том, что он всё же должен как-либо стать для родителей идеальным, не дают ему спокойно вздохнуть.       Каждая встреча с ними завершается эмоциональной пыткой для Юнги. Каждая встреча завершается его слезами в одинокой квартире, куда он практически сам себя заточил, ведь выбирая из двух зол, Юнги всегда предпочтёт уединение.       И когда он следит с порога кухни за тем, как Чимин, что-то напевая себе под нос, шинкует зелень, пока в кастрюле на зажжённой конфорке кипит вода, Юнги понимает, что впервые хочет поменять свой выбор. Сделать его не в пользу своих социофобных демонов, а выбрать парня, который, несмотря на свою усталость и болезнь, умудряется лениво двигаться под такт напеваемого мотива.       Юнги кидает короткий взгляд в сторону гостиной, убедившись в том, что родители продолжают сидеть на диване и о чём-то между собой увлечённо говорить. Быстрыми незаметными шагами подходит к Чимину со спины и крепко обнимает. Так крепко, что кажется вполне мог бы задушить его. Но не от ненависти, а от положительных чувств, которые хаотично порхают в Юнги, не желая приходить в какой-либо порядок, что он так горячо любит. Отныне, не так и сильно. С Чимином можно пожить и в хаосе любви.       — Юнги, — со смущением в голосе бормочет Чимин, вяло пытаясь оттолкнуться от назойливых прикосновений, но Юнги слышит в его голосе улыбку, — они же буквально за дверью.       — Спасибо, — шепчет он, нагибаясь над покрасневшим ухом, и ласково целует в висок, не желая так быстро разрывать свои жаркие объятия. Укладывает ладони на впалом животе и кладёт подбородок на худое плечо, чуть покачиваясь в такт той самой мелодии, которую Чимин напевал.       Мин Юнги, танцующий с Пак Чимином. Как же ему нравится смаковать эту сцену.       — За что ты меня благодаришь? За то, что притворился перед твоими родителями? — с отчётливой грустью в голосе спрашивает Чимин, продолжая нарезать зелень по мере своих скованных Юнги возможностей тела.       — За то, что готовишь им. За то, что… стал таким, какой ты сейчас, — без лукавства признаётся Юнги и тяжело вздыхает, потому что собственные слова становятся для него также откровением.       Мин Юнги, безвозвратно упавший в Пак Чимина.       — Это малость того, чем я мог бы тебе отплатить, Юнги, — едва различимым шёпотом отвечает Чимин и оставляет зелень недорезанной.       Юнги чувствует, что его на самом деле тревожит вся эта ситуация. Просто Чимин уже отточил свой актёрский навык, что не сразу стало заметно то, как сейчас он самому себе неприятен.       — Ты не должен, — бормочет Юнги и, делая несколько шагов, медленно тянет его за собой, отдаляя от столешницы.       — Это меня и беспокоит. Это ты… ты не должен был так легко…       — Легко тебя прощать? — додумывает Юнги, не желая слушать дальше.       Он разворачивает Чимина к себе лицом и всматривается в его виноватые глаза. Следит за тем, как передние зубы по привычке жуют нижнюю губу. Как пальцы теребят ткань фартука, а нос слегка шмыгает от сдерживаемых слёз. Юнги понимает, что они будут не раз возвращаться к этой теме. Что в их отношениях то и дело будут выскакивать прощение и неугасающая вина.       — Ты реально думаешь, что мне было легко?       — Нет, но…       — Не было. Мне было сложно все эти годы. Сложнее было все эти недели, что мы делали вид, что незнакомы. Я не хочу больше, Чимин. Прошу тебя. Не разрешай мне утонуть в ненависти и обиде, — буквально умоляет Юнги, сильно сжимая пальцами плечи Чимина.       Он вновь не контролирует силу своей хватки и не сразу осознаёт, что может этим причинить ему боль. И в этот раз Чимин её не терпит. Хватает его за запястья и настойчиво убирает с себя ладони Юнги, чтобы следом уткнуться лицом в его шею и обнять, обвив руки вокруг его талии.       Они обнимаются в полном молчании пару незаметных минут, за которые Юнги успевает даже забыть о том, что в гостиной его ждут родители.       — Ты должен отдохнуть, Чимин, — нехотя произносит Юнги, с трудом разлепив объятия. Он ощущает то, как вздрагивает ослабшее тело, даже под укутыванием его рук, и становится не по себе от того факта, что он пригласил Чимина к себе, чтобы тому не пришлось пережидать встречу Тэхёна с Чонгуком в одиночестве, а в итоге заставляет его готовить. — Я сам завершу с пастой. Кажется, вода уже вскипе…       — Ты похеришь мне всю готовку, — строгим тоном шипит на него Чимин и быстро отходит к плите, чтобы высыпать в кастрюлю тонкие палочки спагетти, которые Юнги даже и не помнит, как давно покупал.       Почему-то мысль о том, что Чимин дерзким образом обшарил полки и ящики его кухни не злит Юнги, а заставляет с комфортом улыбаться. Он не просто привык к его наглости. Она ему нравится. Юнги ощущает себя особенным, раз Чимин мог так расслабиться в его квартире.       — Иди лучше к родителям, не оставляй их одних, — добавляет он, кидая короткий взгляд на Юнги, но он не сдвигается с места, продолжая улыбаться на то, как на сковородку насыпают размороженный говяжий фарш, принесённый когда-то очень давно из родительского дома.       — Но…       — Мне не сложно, Юнги. Честно. Мне нравится готовить. Нравится готовить для тебя, — зачем-то добавляет Чимин и смотрит с такой чистой невинностью в глазах, что Юнги с трудом держит себя от того, чтобы наплевать на всё и утянуть его в бесконечный поцелуй.       На душе становится так спокойно, словно там в гостиной не сидят родители, с которыми у Юнги всегда натянуто настроение. Как если бы они не терзали его расспросами о том, что насчёт повышения, ведь приставка «корпоративный» их никак не волнует, если там есть слово «секретарь». Чего они хотят от Юнги, какой должности, он и сам не понимает. И кажется, что не найдётся такой работы, которая в должной мере удовлетворила бы их эго.       Однако в этот раз он выходит к ним в приподнятом самочувствии. Никак не пытается оправдать то, что Чимин хозяйничает в его квартире, пусть и принимает на себе недовольную хмурость со стороны отца и любопытные поглядывания по направлению кухни от матери.       Юнги утягивает их в беседу о своей жизни. Сам, без привычных наводящих вопросов, которые обычно его раздражают. В этот раз хочется поделиться с ними. Пусть и маловажным, по типу информации о том, что один из внуков директора сильно нахваливает его и хочет, чтобы он управлял его компанией. Юнги кажется, что это маловажно. И впервые подмечает, что отец одобрительно улыбается ему, положительно кивая.       Он часто видел подобную улыбку с его стороны, но почему-то именно сейчас интерпретирует её как поддерживающую. Никто из родителей не торопится осудить его за решение уйти из компании, которой он отдал пять лет. Наоборот, с вниманием вслушиваются в его монолог о том, как он пока не уверен в этом своём шаге, но хочет его сделать, потому что надоело сидеть на одном месте и ожидать, что что-то в его рабочей жизни поменяется.       Юнги не сразу замечает даже, когда его зовёт Чимин, чтобы накрывать на стол, так как слишком увязает в своём рассказе. Ему кажется, родители впервые с вниманием решили его послушать. Или, может, дело было в том, что он впервые захотел поделиться с ними хорошей по его мнению новостью.       — Я просто гений, — произносит Чимин, когда Юнги заходит на кухню, чтобы взять чистую посуду для сервировки.       — Очень скромный гений, — усмехается Юнги, который готов беспрекословно согласиться с этим самовосхвалением, потому что пахнет безумно вкусно.       — Вот увидишь. Они после ужина будут часто меня звать, чтобы я вам готовил, — кивает собственным словам Чимин, явно довольный проделанной работой.       А Юнги доволен тем, что он, несмотря на получасовую занятость на кухне, не выглядит уже настолько больным и уставшим. Значит, не лукавил, когда говорил, что ему нравится готовка. Юнги же нравится мысль о том, что он хотел бы познакомить Чимина с родителями уже не в качестве старого знакомого, а как человека, с которым находится в отношениях.       Подобные фантазии пугают его, потому что для них прошло слишком мало времени. А может, наоборот, прошло достаточно лет для того, чтобы поторопить события и признаться хотя бы самому себе в глубоких чувствах, которые, кажется, всегда жили в нём всё это время. Юнги просто был слишком занят созданной проблемой, что не смог их вовремя заметить.       — Они всегда тебе рады, Чимин, — отвечает Юнги, разглядывая румянец на улыбающихся щеках с нежностью в глазах.       Хотелось бы остановить время и дать себе хотя бы день на то, чтобы полюбоваться этой красотой. Юнги не уверен, что не попросил бы продлить этот срок ещё в несколько сотен раз.       — Ты для моих родителей всегда был идеальным, так что можешь не волноваться по поводу того, что они о тебе подумают, — добавляет он и, кинув короткий взгляд на слегка поникшее лицо, выходит в столовую.       За столом уже сидят родители и с интересом смотрят на поставленную кастрюлю со спагетти. Мать с восхищением принюхивается к томатно-мясному соусу, а отец нахваливает Чимина, вспоминая о том, что он всегда был талантливым, к чему бы ни прикасался. В этот раз Юнги не завидует ему. В этот раз он гордится тем, что Чимин становится частью его неидеальной жизни.       Он раскладывает на покрытом скатертью столе тарелки, говорит о том, что Чимин ходил на кулинарные курсы в Токио, и не сразу замечает того, как сам парень, тихо шаркая тапочками по полу, робко подходит к ним.       — Чимин, ты… — произносит Юнги, оборачиваясь в его сторону, и замирает на месте, ощущая, как сильно задрожали руки от увиденного, — что ты делаешь? — шёпотом вырывается из приоткрытых в сильном удивлении губ.       — Дядя Мин, тётя Мин, простите меня, — говорит Чимин, не смотря на Юнги, пока опускается перед старшими на колени.       Те ошарашены не меньше, чем их сын, который прекрасно понимает, что Чимин пытается сделать. Но от этого Юнги не легче, ведь он совсем не собирался признаваться родителям в том, каким Чимин был на самом деле. Никто не давал ему права принимать это решение в одиночку, так внезапно и без должных переговоров.       — Не смей, — шепчет Юнги, делая шаг вперёд, но Чимин его не слушает.       Само собой. Ведь это же Пак Чимин.       — В школьные годы я издевался над вашим сыном, — всё же признаётся он, утыкаясь лицом в пол. Юнги кидает короткий взгляд на родителей, которые не шевелятся и продолжают сидеть неподвижно на своих местах. — Я избивал его, оскорблял, измывался над ним, как мог, — продолжает он, совсем не замечая того, как Юнги больно врезается ногтями во внутреннюю часть сжатых в кулаки ладоней.       Но эта боль не унимает поток болезненных воспоминаний. Чимин не должен был сейчас вспоминать о том времени, ведь Юнги попросил его дать ему о них забыть. Он вновь это сделал. Вновь поступил по-своему и толкнул его с края пропасти, заставил себя раз за разом ненавидеть.       — Прекрати! — прикрикивает на него Юнги, падая на колени рядом, и безуспешно пытается поднять его, толкая за плечи.       Чимин чрезмерно упрям в решении исповедоваться в грехах перед родителями объекта своих издевательств, поэтому продолжает сидеть на коленях, прижавши лоб к холодному паркету.       — Я… мне так жаль. Десять лет назад я был очень плохим человеком по отношению к Юнги, — всё говорит он куда-то в пол.       Тихо, еле сдерживая слёзы, но слишком отчётливо, чтобы родители слышали каждое слово и вникали в их суть.       Юнги понял. Чимину не понравилась его фраза о том, что в их глазах он идеален. И он решил уничтожить себя в них.       Он, сидя рядом с парнем и уже не пытаясь как-либо остановить его, поворачивает голову к родителям. То, что они возмущены полученной информацией, он видит сразу. Удивление сменяется злостью на лице отца, а мать приоткрывает рот, скрывая его ладонью, но не пряча в глазах своего сокрушительного разочарования.       Пак Чимин, признающийся родителям Мин Юнги в том, какой он мерзавец.       Сколько же восемнадцатилетний Юнги мечтал об этом. Сейчас же понимает, что некоторым мечтам лучше бы кануть в небытие. Мечтать опасно, мечты могут его разрушить.       Видеть Чимина на коленях с опущенной головой и смотреть на омерзение в родительских глазах, направленных на него, — Юнги и не знал, какой противной была его мечта.       — Юнги… что это значит? — Мать всё же не теряет надежды на то, что сказанное Чимином это злая и совсем не смешная шутка.       Да и кто будет шутить на тему того, что чьего-то сына буллили в подростковые годы? Вряд ли когда-то являвшийся в их глазах идеальным сын бывших арендаторов.       Юнги неосознанно вспоминает разговор с матерью, когда она однажды завуалированно отругала его за то, что он не пытается подружиться с хозяйским сыном. Тогда он ничего ей не ответил, пообещав постараться, когда как сам ощущал то, как ноет живот от мерзкой боли, оставленной тяжёлым ботинком одного из чиминовых друзей.       — Это правда, — честно произносит Юнги, смирившись с тем, что дороги назад уже не будет.       Раз спектакль между ним и Чимином закончился, значит, нужно перестать притворяться и попытаться как-либо вырулить ситуацию. Юнги сам сильно устал придумывать ложь. Она отнимает слишком много энергии, изъедает чернотой душу, убивает что-то хорошее каждый раз, когда приходится фальшиво улыбаться.       — Но… но как? — Отец резко вскакивает на ноги, меняя растерянный взгляд от Юнги к макушке Чимина, и явно пытается придумать слова, которыми можно было бы выразить всю экспрессию его горести, с которой он сейчас смотрит.       — Я скрывал от вас все месяцы до выпуска, — добавляет Юнги и также встаёт на ноги.       Больше он не будет пытаться поднять Чимина. Он хочет получить своё прощение или наказание в виде разочарованных старших? Юнги неважно. Не должно быть.       — Как? Как ты мог это скрывать от нас, сынок? — лепечет мать, и Юнги нехотя замечает слёзы, блестящие в уголках её подрагивающих глаз.       Слёзы матери — полная противоположность её объятиям. От них скребёт на душе, воет холодный ветер, скользя сквозь рёбра, умирает внутреннее солнце.       — Наверное… наверное, я просто не хотел вас расстраивать, — пожимает плечами Юнги, а в мыслях кричит: «Я хотел, чтобы вы сами об этом узнали».       — Я не понимаю, — отрицательно качает головой отец, опуская глаза к Чимину, который медленно поднимает голову, не решаясь сделать то же самое с глазами.       — Я не требую вашего прощения. И приму все ваши оскорбления в свою сторону, ведь заслуживаю каждое до последнего, — говорит Чимин, приподняв торс, но продолжает сидеть на коленях, уткнувшись взглядом в пол. — Ни одно моё «прости» не вернёт тех лет и не сотрёт сотворённых мною плохих поступков. Я всё это понимаю. И продолжу вымаливать перед Юнги своё…       — Прекрати! — вновь просит уже не в таком сердитом тоне Юнги.       Ему невыносимо видеть человека, которого он простил, не сумевшим простить самого себя. Наказывая себя, Чимин лишь причиняет Юнги большую боль, почему он не может этого наконец понять?       — Пожалуйста, Чимин, перестань. Этим ты делаешь только хуже! — цедит он сквозь сжатые зубы, продолжая терзать ногтями свои ладони.       На столе стынет с заботой приготовленный Чимином ужин, однако в столовой виснет гробовая тишина, убивая своей громкостью слух Юнги.       — Что между вами происходит? — бормочет мать дрожащим голосом и медленно блуждает взглядом по комнате, будто бы боясь зацикливаться им на ком-то одном.       — Мы… мы всё решили между собой. Чимин понял свои ошибки, а я его простил, — лаконично отвечает Юнги, твёрдым тоном голоса желая наотрез лишить родителей каких-либо дополнительных вопросов.       — Простил? — возмущается отец и делает шаг вперёд, из-за чего Юнги неосознанно подаётся назад.       Он никогда не видел во взгляде родителя столько ярости за раз. Отец у него всегда был спокойным, мягким и податливым человеком, и сейчас он выглядит в противоположность этому.       — То есть всё то время, пока мы жили в доме Пак, ты отказывался нас навещать из-за этого ублюдка?       — Папа!       — Что?! Он прямым текстом признаётся в том, что избивал тебя. Я что, должен спокойно закрыть глаза на то, что моего ребёнка обижали десять лет назад? А может, тебя продолжают обижать? — отвечает мужчина и смотрит на Чимина сверху вниз так, словно готов сейчас на него плюнуть.       Юнги подсознательно радуется тому, что Чимин не видит разгорячённой злости в его глазах, иначе тот точно не смог бы продолжить с ним общение. У Юнги глаза отца.       — Это не так, — пытается оправдаться Юнги, но неубедительно. Аргументы отказываются выходить из него должным образом, чтобы объясниться перед родителями. — Пожалуйста, уйдите, — с уставшим выдохом произносит следом, удивляя не только себя и их, но и Чимина, который резко поднимает на него голову.       — Нет, я… я уйду, — тараторит он, торопливо вставая на затёкшие ноги, но без того слабое тело еле держится прямо.       Юнги приходится подойти к нему как можно близко, чтобы сдержать под подмышками и не дать упасть. Как интересно. Юнги помогающий Пак Чимину ровно стоять на месте, когда сам парень продолжает толкаться в него, не позволяя насладиться сладкой стабильностью.       — Ты останешься. А вы… простите, но я не хочу сейчас говорить обо всём этом. Это моя жизнь, и я сделал свой выбор. — Как бы Юнги не хотелось, голос не звучит твёрдо.       Ему стыдно.       Перед родителями, огорошенными его словами; перед восемнадцатилетним собой, который впервые смог получить поддержку от них; перед нынешним собой, у которого никак не получилось убедить Чимина в том, что он прощён и можно больше себя не наказывать за то, чего уже не отменить и не стереть из памяти. Лишь умаслить и сластить хорошими воспоминаниями.       Сегодняшний вечер войдёт в список худших за последние месяцы.       — Дорогой, оставим их одних, — с пониманием в голосе и в глазах кивает мать.       Она обращает взгляд к благодарно кивающему ей Юнги и ровно так же озадаченно смотрит на виновато кусающего губы Чимина, который открывает рот, чтобы как-либо возразить.       Но Юнги не позволяет ему сделать и полноценного вздоха и прижимает одной рукой к своему телу, притягивая за талию. Заставляет уткнуться лицом в шею, чтобы не видел того, какими колкими молниями в него бросается отец своим последним взглядом. Юнги хочет защитить Чимина от злости родителей, хочет высосать яд ненависти, с которым сам столько лет жил.       Не жил — выживал.       Юнги обязательно созвонится с матерью завтра утром, когда придёт в свой кабинет и остудит голову после событий прошедших выходных в любимой привычной атмосфере под запах бумаг и звуки телефонных звонков, смешанных с глухими голосами Хосока и Суён за дверью. В своей зоне комфорта, из которой кажется ему никогда не будет выхода и долгожданного спасения.       — И что мне с тобой делать? — устало шепчет он через несколько минут тишины после того, как входная дверь звучно хлопается после ухода родителей.       Мин Юнги, практически выгнавший свою семью ради Пак Чимина.       Он понимает, насколько это отвратительное поведение с его стороны, однако другого выхода он и не видит. По-другому ему и не хотелось бы поступать.       Ладонь в успокаивающем темпе гладит Чимина по поднимающейся и опускающейся в такт едва слышимых всхлипов спине. Медленно проводит рукой вдоль позвоночника, ощущая, как вспотела ткань его свитшота, и сам Юнги готов разрыдаться в любую секунду от того, как парень в его объятиях пытается успокоить свой плач.       Чимин ещё никогда не казался ему настолько уязвимым. И как бы ему не претило его подобное состояние, даже если бы не он был причиной этому, Юнги понимает, что не смог бы оставить его. Отдавать Чимина демонам ненависти он не готов.       — Ты злишься на меня, да? — заикаясь, спрашивает Чимин и поднимает робкий взгляд, часто хлопая влажными ресницами, чем заставляет Юнги неосознанно умилиться тому, каким же незрелым он всё-таки является.       Никакая должность и высокий статус не смогли сыграть роли в отношении Юнги к нему.       — Ещё чего. Не доставлю тебе такой радости, — по-доброму улыбается он и ласково гладит мокрую щёку тыльной стороной пальцев свободной руки. — Я только зол на то, что из-за тебя мы не сможем попробовать твоего хвалёного спагетти, — отшучивается следом, вызывая у Чимина грустную усмешку сквозь не прекращающиеся слёзы. — Пошли. Я уложу тебя в кровать, — с тяжёлым выдохом произносит Юнги и, не убирая руки с тонкой талии, тянет его в сторону своей спальни.       — Я… я лучше реально пойду. Уже поздно, — лепечет Чимин, отходя от Юнги, и заметно вздрагивает, когда Юнги открывает дверь в комнату. Юнги забыл закрыть окно перед выходом, а также так и не включил отопление в доме.       Как легко физический холод не замечается, когда душе тепло с одним конкретным человеком.       — Я не оставлю тебя одного, — категорически произносит Юнги твёрдым тоном, практически приказывает ему остаться.       Оказывается, это не так уж сложно. Особенно когда рядом находится человек, нуждающийся в нём так сильно, что даже не спорит с ним в привычной себе дерзости.       Торопливо войдя в спальню, Юнги по-быстрому закрывает окно и показывает Чимину взглядом на свою кровать, чтобы не топтался на одном месте и залезал под одеяло. Не задумывается о том, что старый обидчик сейчас войдёт в его убежище, в котором Юнги несколько лет прятался от самого себя и предавался ненависти, как к Чимину, так и к самому себе за то, что не смог отпустить.       Он бы не поверил, скажи ему кто, что нужно впустить этого парня в своё сердце, чтобы отпустить свою злобу к миру.       — Я дам тебе свитер. Наденешь, пока постель холодная. Принесу грелку и… хочешь принять горячий душ? Надо приготовить имбирный чай, быстро согреешься, — тараторит в бесконтрольном волнении Юнги, не зная, в какую сторону в первую очередь податься.       — Юнги, Юнги, — зовёт его Чимин, останавливая поток слов, без остановки выливающихся из на удивление болтливых губ.       Он подходит к нему, явно пытаясь скрыть дрожь своего тела, и вновь падает в открытые объятия Юнги, который уже не может представить себя другим. Замкнутым, не любящим прикосновения, отстранённым от людей. Такой Юнги кажется ему настолько чужим, насколько родным и правильным ему сейчас кажется Чимин, льнущий к его согревающему телу и вдыхающему запах его кожи на шее.       — Ты обещал согреть меня своими объятиями, помнишь? — произносит Чимин и внаглую вытирает слёзы об трикотаж пуловера Юнги.       Он позволяет ему это. Наоборот, без слов просит Чимина не стесняться и поплакать ещё, если это опустошит скопившуюся внутри чернь самобичевания.       Юнги вымученно смеётся, чуть разлепляет объятия, чтобы вглядеться в полюбившуюся дерзость в чужих глазах, и смакует её осторожным поцелуем в губы, стремительно повышающим температуру его собственного тела до предела. Целует суховатые губы, скользит своими вниз по подбородку, размазывается об мягкие щёки и резко опускается к податливой шее, вытягивая из Чимина протяжный тонкий полустон.       — Если ты сейчас не прекратишь, — бормочет он сквозь свой глухой скулёж, — то одними объятиями ты не отделаешься, Юнги, — с заманчивой угрозой произносит, заставляя Юнги неосознанно и легонько куснуть горячую кожу над сонной артерией.       — Всё-всё, ухожу, — говорит он и с трудом отходит от улыбающегося парня, провожающего его мокрыми глазами.       Ещё цинично смеётся, когда Юнги вполне болезненно ударяется копчиком об дверную ручку, так как не хочет терять ни минуты любования красивым лицом, что улыбается ему.       Не скалится в ненависти, не вырывает из губ грязные оскорбления, а лишь признаётся в том, что нуждается в нём и желает его, Мин Юнги.