Последние

Толпа. Равнодушная, раздражённая, скучающая. Смотрит вперёд тысячей стеклянных глаз, испуганных и затравленных. Не оглядывается. Не ропщет. Только перешёптывается жужжащим гулом, но и этот монотонный звук затихает, стоит только палачу выйти на помост. Впрочем, палач — слишком громкое слово. Так, мелкая сошка, удачно подвернувшаяся новой системе, готовая на всё ради власти и влияния. Минута славы Шарля Монтепена, в прошлом всего лишь члена Совета, а ныне — его главы. Исполняющий обязанности, но всё же. Кто-то надеялся, что он сложит эти обязанности вместе с головой, кто-то был более миролюбив, но так или иначе слишком многие желали ему если не смерти, то хотя бы тюрьмы. Одна проблема — и смерть, и свобода теперь в руках Совета, и он не горит желанием делиться ими с кем бы то ни было… Лу устало разминает шею, пристально вглядываясь в полную фигуру Монтепена. Строгий чёрный пиджак, блестящие лаковые туфли. Издевательская белая бутоньерка в нагрудном кармане, притворяющаяся скорбной… Инквизиция была первой целью, на которую напали Совет и его армия. Следом пала Церковь. Корпус Содействия держался долго, но и там были те, кто поддержал новую власть. Из страха, отчаяния, безысходности. Но так или иначе — поддержал. Полиция примкнула к сверженцам режима не раздумывая. С готовностью и ярой ненавистью... Псиоников приравняли к преступникам по праву рождения. Выбор стал невелик — смерть или жизнь в фактическом рабстве. Нестабильным повезло больше. Но не намного. Тотальный контроль и максимальное повиновение — не самые радужные перспективы. Но сначала… они уничтожили всех несогласных. В кровавой бойне, безжалостных провокациях, хитрых засадах. Крысы нашлись везде. Благодаря им Нью-Пари превратился в поле боя, зажатое в тиски выжженного Периметра. Иво Мартен погиб при осаде здания Инквизиции. Как и большая часть его людей. Мощный взрыв похоронил под обломками всех, кто был с ним рядом. Лу искренне жалела, что в тот день поменялась с напарником выходными. Стоун, Вейсс, Баретти… Марк и Летиция Жонсьер были убиты позже. Как фанатики Церкви и непримиримые враги Совета. Каждый, кто смел сказать хоть слово против нарастающего режима, уничтожался. Безапелляционно и с особой жестокостью. Кто-то скрылся. Кто-то пытался сопротивляться. Но в конечном итоге — спастись не удалось никому. А сейчас Шарль что-то говорил о том, насколько важен сегодняшний день, насколько он показателен для всех жителей Нью-Пари. Насколько он трагичен и в то же время велик в своей торжественности. Ещё бы. Сегодня будут уничтожены последние сопротивленцы. Последние, кто пытался дать отпор новому режиму. После них — никого. Остальные смирились, приняли, побоялись. Или погибли раньше, сложив головы в неравном бою. Сожранные революцией… Монтепен распаляется недолго, увлечённый желанием скорее увидеть воочию, как под их ногами откроется люк. Иногда Лу думает, что неспроста Совет не оставил от Инквизиции и Церкви ничего, кроме традиционных казней — иначе как бы он упивался своей безнаказанностью, превращая каждую смерть в шоу? Размышляя об этом слишком часто, Рид понимает — она не ошибается. Особенно сейчас, глядя на лоснящегося довольного Шарля Монтепена, с готовностью, едва ли не в приветственном жесте воздевшем руки к небу. Толпа гудит с новой силой. Слышится детский плач. Совет считает, что страху нужно смотреть в лицо с малых лет. Потому что так меньше шансов, что, став старше, эти дети попытаются пойти против системы… Грубый толчок прикладом в голову. Лу спотыкается, но удерживает равновесие и гордо распрямляет плечи. Не обращает внимания на боль в затёкших руках, скованных за спиной. Кусает сухие губы, покрытые запёкшейся кровавой коркой. Делает несколько твёрдых шагов. Оборачивается на хмурого конвоира, подмигивает ему и криво ухмыляется, сглатывая слюну с привкусом железа. Спасибо, что подбросил, красавчик. Дальше я сама. Даже жаль, что это наша последняя встреча. Жмурится от яркого солнца и сразу же распахивает глаза, стараясь охватить взглядом как можно больше. Запомнить каждое лицо из толпы, размытой непрошенными слезами. Получается ровно до того момента, пока с другого края импровизированной сцены не выводят второго такого же, как и Лу, несчастного. Так же дерзко вскинувшего голову при виде неё. Он смотрит на Рид так горячо и безудержно, что становится почти физически больно. Посеревшие глаза из-под нахмуренных бровей пытаются согреть, поддержать. Сказать что-то. Успеть. Щёлкает замок наручников, и руки безвольно повисают вдоль тела. Но затёкшие пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Обломанные ногти больно впиваются в кожу. — Последние сподвижники павшего режима. Последние из повстанцев. Последние, кто хотел помешать нам с вами идти в светлое чистое будущее! — громко, с явной иронией объявляет Монтепен. — Месье Бэр, мадемуазель Рид, прошу! Его пухлый палец указывает туда, куда Лу старается не смотреть. Но во вновь наступившей лютой тишине слышит, как шершаво скрипит верёвка, перетираясь о металлический крюк, к которому она привязана. Они одновременно встают на четко очерченные квадраты люков, за которыми прячутся их последние минуты. Не думая о них, но вцепившись друг в друга взглядами. Его — злой, решительный, но бесконечно любящий. Её — уже смирившийся и спокойный, но любящий не меньше. Есть же в этом что-то романтичное — думать, что умираешь во имя любви, а не за призрачные и несбыточные идеалы? В конце концов, перед смертью можно позволить себе немного сентиментальности. Совсем чуть-чуть. Как раз хватит на оставшиеся мгновения. Которые они наконец-то могут провести вместе. Плечом к плечу. Рядом. Петли тяжело опускаются на их шеи. Тянут вверх, заставляя встать на цыпочки. Балансировать. Не сговариваясь, они поворачиваются к толпе. Прямо и непокорно вглядываются в равнодушные лица. — Ваше последнее слово, мадемуазель Рид? Лу молчит. Только лишь растягивает губы в презрительной улыбке, косо ухмыляясь уголком рта. Монтепен не ждёт. Ему не терпится услышать звук распахнутых люков. Не терпится покончить с последними. Вернуться в свой прохладный кабинет и продолжить упиваться властью и собственным жирным пафосом. — Ваше последнее слово, месье Бэр? Йонас не успевает ответить. Или тоже не собирается этого делать. Из первых рядов сквозь оцепление прорывается мужчина. Высоко поднимает руки и выкрикивает: — Я с миром! Лу и Йонас узнают его. Замирают на секунду. И, пользуясь замешательством Шарля Монтепена, сплетают пальцы в крепком объятии. До хруста, до боли. Тома… что ты творишь?! На него смотрит десяток прицелов, но он продолжает упорно двигаться к помосту. Громко повторяет: — Я с миром. Монтепен величественно кивает охране. Удивительно. Хотя кого ему бояться? Отчаявшегося и безоружного? — Смело, месье. А смелость должна быть вознаграждена, ведь так? Том подходит к самому краю, смотрит на советника снизу вверх. Не умоляюще, нет. Смиренно. Решительно. На нагретый солнцем помост ложится ветка гладиолуса. Мятая, почти безжизненная. Но всё такая же яркая, какой она, несомненно, была ещё совсем недавно. Укоряюще белоснежная. Йонас вдруг хрипло произносит всего лишь одно слово: — Дайте. Шарль вздрагивает. Конвоиры по бокам от приговорённых дёргаются, но после снисходительной команды советника один из них передаёт цветок Йонасу. На миг их с Лу пальцы разъединяются, чтобы принять его, нежно сжать в ладонях. Они не отпускают друг друга, держатся мизинцами в какой-то судорожной агонии. Первое и единственное, но самое искреннее «люблю». Одно на двоих. Последнее. До слуха доносится тихий, но не дрогнувший голос друга: — Нашим привет. Обнимите их за меня. Лу непроизвольно подается вперёд, не замечая слёз, бегущих по щекам, стекающих за ворот казённой робы. — За Догана. Йонас вторит ей: — За Ирму. В унисон: — За Тину. Бойцы Монтепена отступают на шаг, ожидая его реакции. Сотни собравшихся на площади ждут того же. Советник взмахивает рукой. Йонас крепче сжимает пальцы Лу. Она отвечает тем же. Глаза в глаза. Шёпотом: — За нас… Бессильный рывок навстречу друг к другу. Последняя попытка… Люки со скрипом открываются. Верёвки натужно натягиваются, сжимая шеи казнённых в хрустком объятии. Ветка гладиолуса мягко выскальзывает из обмякших рук… Тома резко разворачивается лицом к толпе, прижимается спиной к горячему боку помоста. Чувствует, как стальные пальцы конвоиров сжимаются на его плечах. Без колебаний прижимает руки к груди, запуская их под полы широкой куртки, слишком тёплой для такой жаркой погоды. Звучно выкрикивает, словно в никуда. Но каждому из присутствующих, и тем, кого уже нет рядом. Высоко задрав голову к небу, не глядя ни на кого: — На эшафоте… и после. Я с вами. Чека со всхлипом выдирается из детонатора, надёжно прикреплённого к телу Тома. Мощный взрыв разносит всё к чертям в радиусе нескольких метров. Первые ряды зевак успевают пригнуться, да и расстояние до них внушительное. Шарлю Монтепену и его приближённым не везёт… Эшафот последних повстанцев становится смертным одром для тех, кто думал, что может безнаказанно вершить вопиющую власть. Крики в толпе становятся громче… Кто-то решил, что это конец? Нет. Это только начало…