Ложное Пробуждение

В конце концов, мир никогда не даст тебе того, чего ты желаешь.

Он всегда повесит то пёрышко перед тобой, над твоими вытянутыми руками, так близко что можно схватиться зубами—но даже когда схватишься, оно никогда не будет твоё.

Оно всегда улетит.

Оно всегда умрёт.

Ты никогда не получишь желаемого.

.

.

.

Утро начинается с её высвобождения из тела Скарамуччи, вырываясь из его хватки, вздрагивая, срывая его руку с её талии, палец за пальцем. И будто часы, перешедшие на время «Люмин», стоит ей зевнуть и вытянуть руки над головой, его глаза распахиваются, выглядывая на неё из-под его ресниц. Солнечный свет падает ему на лицо, лучиками протискиваясь через шторы и пробираясь ему на лицо. Эмоцию на его лице не разобрать, будто оно мутная речная вода; на грани недовольства, решает она, от того, что его вырвали из грёз. «Ты поздно проснулась, — лениво говорит Скарамучча. — Уже полдень.» Люмин смеётся и падает спиной на матрас, перекатываясь лицом к нему, их лица были в миллиметрах друг от друга: «Не говори это когда ты проснулся позже меня,» — говорит она, давая ему в лоб щелбан. «Хм,» — Скарамучча ничего не говорит в ответ, просто кладёт голову на изгиб её шеи, и делает тихий вдох. Его рука опять оказалась на её талии, уже не так крепко держала конечно, но всё равно напоминала о себе знать, учитывая какая она у него холодная. Мягкие кончики его волос расположились на её ключицах, и нежно щекотали; по Люмин прошла дрожь, и почувствовала дрожь его губ на её коже. «Ты собираешься меня отпускать? — говорит она. — Мне нужно сделать поручения.» «Нет,» — он даже на секунду не задумывался. Люмин сдерживает ещё один смех. Сама тогда виновата, раз сказала это в виде вопроса. «Ну, я всё равно собираюсь вставать. — говорит она. — Ты волен пойти вместе со мной, или же нет.» Скарамучча накручивает её волосы себе на палец, солнечный свет пробивался через золотые локоны: «А когда это я не шёл с тобой ради таких утомительных занятий? — размышляет он. — Как же это хлопотно то, чем я занимаюсь.» «Никто никогда не заставлял тебя идти за мной, — напоминает она ему, закрывая глаза чтобы погреться под солнышком подольше, пока внешний мир не позовёт. — Я точно нет.» «Нет, — он бормочет в согласии. — Не заставляла.» «И всё же ты ходишь за мной.» «Мне нужно отплатить долг.» «Это было так давно, — говорит Люмин. Она снова выбирается из его хватки, игнорируя как он цокнул языком. — Ты единственный кто хранит это воспоминание.» От этого, Скарамучча замолкает. Люмин поднимается с кровати и начинает одеваться, кряхтя, она натягивает на себя через голову чёрный топ, отчего ее волосы взъерошиваются. Он пока не будет торопиться, вот когда она будет готовить завтрак, тогда он и оденется. И ту смехотворно большую шляпу наденет тоже, конечно же. Но а пока что, он просто смотрит на неё с кровати, подперев голову локтем. Глазами осматривая её оголённое тело пока она с легкостью надевает на себя платье и цепляется за подол юбки: «А ты хорошо спала?» «Рядом с тобой?» — перестаёт завязывать кружева платья и начинает сиять. — Конечно, Скарамучча.»

.

.

.

К тому времени как она закончила расставлять блюда, Скарамучча уже сидел за кухонным столом, в шляпе и остальном. Люмин смотрит на то, как он непринуждённо откинулся на спинку стула, и просто не может не сорвать с него шляпу чтобы взъерошить ему волосы. Его волосы так же шелковисты, как и выглядят, гладкие под её пальцами. И короче, чем она ожидала, чем на первый взгляд. «Абсолютно каждый раз,» — Скарамучча издаёт долгий мучительный вздох, но не убирает её руку, уж слишком привык к унижениям чтобы протестовать. Он укладывает свои волосы, когда она возвращается на кухню за остальными блюдами, надевая одной рукой шляпу обратно на голову. Свисающие орнаменты колыхались еле-еле, бесшумно. Вуали упали на пол, серые ткани немного разошлись как шторы, приоткрытые нежным ветерком. Завтрак – не вычурный, рыбацкие бутерброды, жареные яйца, вафли и блинчики. Люмин заглатывает всего понемногу, и издаёт звук тихого удовлетворения из-за сладкой пушистости блинчиков. «Не выгляди такой довольной от своей же собственной готовки,» — говорит Скарамучча. «А что, в следующий раз готовить мне будешь ты?» — поддразнивает Люмин. «Никогда не узнаешь.» «Я думаю я скорее начну переживать, если это когда-нибудь произойдёт. Моя печь не заслуживает такого над собой издевательства.» Люмин продолжила есть, игнорирую его хмпф. Закончив, она кладёт вилку и встаёт чтобы собрать тарелки. «Ты сегодня не очень поел, — говорит она. — Ты хорошо себя чувствуешь?» «Ты много наготовила, — он просто говорит, забирая у неё тарелки. — Не делай столько в следующий раз.» Люмин издаёт рассеянный звук согласия, мысленно уже вдалеке размышляя над планами на весь их день. Скарамучча моет посуду, и когда Люмин проверяет, они блистают чистотой. «Хорошая работа,» — говорит она, поглаживая его по плечу. «Это мытьё посуды, — он невозмутимо говорит, тряхнув на неё мокрой рукой. Люмин вскрикивает, и кривится от воды, стекающей ей по носу. — Почему ты всегда веришь, что меня необходимо хвалить за каждое незначительное действие?» «Но ведь ты так редко берёшь инициативу! И я думала тебе нравится, когда я тебя хвалю? Ты ведь всегда выглядел таким довольным, — напевает Люмин проводя пальцем вдоль его вуали, перебирая полупрозрачную сетку. У неё интересная текстура. Не такая. — Мне перестать?» Скарамучча делают паузу, обдумывая её предложение: «Неважно, — решает он. — Делай как хочешь.»

.

.

.

Поручения, принятые у Катерины, были всё такими же, всё такими же. Позаботиться о стае хиличурлов чтобы помочь тому аптекарю, для Люмин в этом нет ничего нового. Для Скарамуччи тоже, он лишь ходит за ней по пятам и вздыхает. Сегодня за разговоры со всеми берётся Люмин. Скарамучча более сдержанный по сравнению с его привычным поведением, вполне довольствовался просто следованием за ней по пятам, пока Люмин выслушивала аптекаря. «А это тогда кто? — говорит измождённый аптекарь после их обмена приветствиями, виновато поглядывая на Скарамуччу. — Я не думаю, что мы встречались.» Скарамучча поджимает губы, стоит за Люмин скрещивая руки не желая отвечать. А он конечно, раздражительный сегодня. Складывается впечатление что он откусит этому мужчине голову. «Мой маленький помощник, — Люмин отмахивается в сторону. — А теперь, чтобы наверняка, не могли бы вы рассказать сказать в чём проблема?» Судя по всему, несколько хиличурлов перекрыли дорогу к лесу, где он обычно собирал травы. Поэтому они отправились из города Сумеру, Люмин тем временем подготавливалась к бою. Но проблема с хиличурлами была решена в рекордное время с помощью Скарамуччи. Стой здесь, сказал он ей. О них должен позаботиться я. Немного шокирующе, учитывая, что это Люмин всегда сражается, но раз он настоял, то она решила почему бы и нет. И сегодня, его скучающее лицо, в бою сменилось безумным. Пляша сквозь толпу хиличурлов, прорываясь сквозь неё дугами фиолетовых молний. И его смех… Раздавался эхом, словно они были в огромном пустом зале, нежели в открытом поле. Хиличурлы скомкались на земле как мокрая бумага, затем рассеялись тонким тёмным туманом. Ей не нужно было двигать и пальцем. Скарамучча возвращается к ней, снова со спокойствием на лице. Но его глаза были немножечко ярче, дикими, по сравнению с его привычным состоянием. Он выглядел почти… маниакально. Люмин пытается не дать этому сбить её с колеи. «А ты сегодня возбуждён,» — она говорит. Скарамучча осматривает её: «Я тебя пугаю?» Люмин поднимает бровь: «А пугал ли раньше?» Его лицо сменяется задумчивым. Люмин ждёт. «Нет, — он наконец-то говорит. Его голос холоден и далёк от того безумного смеха, который она слышала несколько минут назад. — Но всё когда-то меняется.» «Меня сложно напугать, — говорит Люмин. Она поднимает его шляпу, пальцами нащупывая его лоб, чтобы привести в порядок спутанную бахрому его волос. — И ты не такой уж и страшный, разве нет? Скорее милый… я думаю.» «Немногие бы согласились с этим заявлением.» «Ну, если хочешь, чтобы я передумала, старайся лучше. Этот взгляд не работает.» Люмин проводит рукой по линии его подбородка, убирая выбившиеся пряди назад. Скарамучча закрывает глаза. Тихо подчиняясь её привязанностям.

.

.

.

Позже, когда они донесли хорошие вести аптекарю, мужчине, который почти в слезах благодарил их, они присели на скамейке рядом с окраиной города отдохнуть. Скарамучча бесцеремонно сказал, «Неужели это и вправду было так серьёзно?» «Поручение? — он кивнул, и она задумалась, — Он должно быть был очень встревожен. Знания не могут исцелить людей без правильных материалов.» «От того, как эти люди себя ведут, — говорит Скарамучча, — может сложиться впечатление что хиличурлы так же могущественны как Архонты.» «Для них, и те и те одинаковы, — сказала Люмин. — Непреодолимые препятствия.» «Хиличурлы?» — Его неверие было окрашено усмешкой. «Холм может быть горой, в зависимости от перспективы смотрящего.» «Даже так, не должны ли они хотя бы попытаться?» «Аптекарь незнающий как сражаться, лицом к лицу с хиличурлами? Это могло бы и сложится – в том случаи если он хотел бы умереть», — сказала Люмин. «Отравит их тогда. Имеющие у него знания для лечения пациентов можно использовать и в других направлениях, в этом я уверен.» «Ты просишь слишком многого, — сказала Люмин, вытягивая руки. У неё немного свело шею от странной позы, в которой она проснулась утром. — Лучше должным образом делегироваться – как он и сделал.» «Люди настолько бессильные, — бормочет Скарамучча. — Бесполезные. Как они смогли хоть какие-то трудности преодолеть, я никогда не пойму.» А он явно в настроении пофилософствовать, с немалой долей изумления думает Люмин. Когда у него появилась эта привычка? Но она подыграет; не так уж это и плохо, временами обсуждать такое. «Сила это не всё,» — говорит Люмин. «Сила есть сила, — говорит он. — Пока у тебя её достаточно, ты можешь всё. Сделать реальность такой, какой только пожелаешь. Заставить мир склониться перед твоей волей.» «Но ты видел божеств за всё наше путешествие, — говорит Люмин. — И не все они были счастливы, несмотря на то, какой силой обладали.» «Архонты – это слабаки, — Скарамучча усмехается. — И если мы говорим об одном и том же Архонте, то вдвойне.» «Инадзума конечно была меньше, чем гостеприимной, но Эи теперь наша подруга, — говорит она. — Я думала ты уже отпустил обиду. Я вот точно да.» Скарамучча напрягается, а глаза сужаются: «Как скажешь,» — он говорит. «Тогда представь: ты в роли бога, — Люмин продолжает. Немного забавно представлять его высоким, как гора, нависающим над ней своими тёмными глазами. Она этого почти начинает хихикать. — У тебя есть вся мора, которую когда-либо можно потратить, вся еда, которую когда-либо можно съесть, вся сила, которую ты мог когда-либо иметь– но никого кто мог бы быть рядом. Был бы ли ты тогда счастлив, Скарамучча?» На Скарамучче нарисовалось странное выражение лица, будто Люмин вынудила его съесть довольно большой булыжник: «…Нет, — отвечает он. — Но это лишь потому, что мне не хватает сил с этим что-нибудь поделать.» «Не всё можно получить через силу, — говорит Люмин. — Любовь, например.» Скарамучча улыбается недоброй улыбкой: «Зависит от того каким образом это делать, — объясняет он, будто проводя поучительную лекцию ребёнку. — Окажи достаточное давление на соответствующую слабость, и можно заставить согнуться всё, включая разум.» «Не думаю, что страх — это хороший инструмент для получения любви,» — говорит Люмин. «Я говорю не о страхе, — легкомысленно говорит Скарамучча. — Но давай каждый останется при своём мнении.» «Но ведь это ты начал эту тему,» — говорит она. «А ты меня мне потакала,» «Так вот что я получаю за старания. Что ж, думаю такого впредь не будет,» — бормочет себе под нос Люмин, и щипает его за локоть просто за это. Скарамучча бросает на неё неодобрительный взгляд, но Люмин только улыбается и ускользает от него, чтобы избежать возможного возмездия – только для того, чтобы он начал двигаться так быстро, что она даже не могла уследить за его передвижением, могла только испугаться, когда он притянул её к себе за талию, настойчиво впиваясь ей в бедро ногтями. «Не отходи слишком далеко,» — Скарамучча говорит. «Это были десять шагов, — Люмин говорит в изумлении. Он так близко что она может чувствовать, как подымается его грудь при каждом вдохе. Его наручи сильно давят на её бок; она смещается от дискомфорта, но он не сдвигается с места. — Ты можешь находится хотя бы в десяти шагах от меня, да?» Забавно как он на самом деле остановился чтобы обдумать ответ на то, что должно было быть риторическим вопросом. Он сегодня воспринимает её уж через чур серьёзно. «Нет, — решает Скарамучча. — Десять шагов – это перебор.» «Прилипала,» — заявляет Люмин. «Лишь потому что ты… — Скарамучча замолкает, затем хмурится. — Неважно, — он говорит, наконец-то отпуская её. — Давай уже пойдём к пещере. Иначе будет слишком поздно.» «Я даже тебе не сказала, чем мы будем заниматься, — говорит Люмин. — Откуда ты знаешь, что мы направлялись к пещере.» «Пещера была на твоей карте сокровищ. — говорит он. — Ты о ней раньше упоминала.» «Лишь вскользь. И было это давно, — говорит она. Она одаряет его приятной улыбкой. — Но мило с твоей стороны что запомнил. Я не знала, что ты так внимательно следишь за моими словами.» «Тц, — Скарамучча отворачивается, скрещивая руки. — Так мы идём или нет?» «Идём, идём,» — отвечает Люмин, сдерживая смех доставая старую карту. Он похоже всё такой же нетерпеливый. Почему-то, какая-то узнаваемость в этом её утешает.

.

.

.

Дойти до их цели заняло не так уж и много времени, и не так уж и много прошло времени на исследование. Кто бы не был тем человеком, разработавшим механизм, который защищал их сокровища, то он похоже не учёл мозги Скарамуччи; до того, как Люмин успела прочитать подсказку к разгадке, он уже всё открыл. Из пещеры в пещеру он протащил ее через весь лабиринт, высеченный внутри горы, казалось, за совсем короткое время. «Ты будешь брать, или нет?» — спрашивает Скарамучча, небрежно пиная сверкающий сундук с сокровищами. «Как ты это сделал,» — Люмин спрашивает, слишком удивлённая чтобы даже обратить внимание на награду, которую она так ждала. «Опыт, — говорит Скарамучча, скрещивая руки. Адъювант светоносного камня у неё на поясе, бросает на его лицо болезненный синий свет, прорезая под глазами суровые тени. — Опыт, и потому что я умнее тебя.» «Я бы не назвала себя глупой,» — говорит Люмин открывая сундук. Книжки, мора, несколько камешков. Ценная добыча, особенно с правильным продавцом. Ей скорее всего придётся наведаться к Дори, может быть – или постараться избегать Дори, если она ещё раз всё хорошенько обдумать. «Тогда будь быстрее в следующий раз,» — говорит Скарамучча. Его выражение лица не меняется, когда Люмин берёт адъювант и закрывает глаз. Сквозь полупрозрачный камень его лицо раскалывается и преломляется, бледная кожа и фиолетовые глаза расколоты на тысячу кусочков, пропитанных кроваво-красным рубином. «Закончила пялиться?» — спрашивает Скарамучча. Люмин почти роняет адъювант. Вовремя приходит в себя, и прячет его в своём карманном измерении. У неё скручивается желудок, настигнутый голодом от ещё не съеденным ими ужином. «Что я могу сказать, — отвечает она. — Ты выглядишь так очаровательно что я потеряла счёт времени.» Ресницы Скарамуччи трепещут в его–очаровательном–замешательстве, а лицо искажается в беспощадной хмурости: «Быстрее, я хочу домой,» — он заявляет. «Устал?» — говорит она. Она ещё раз заглядывает в сундук, и он правда пустой. Довольная своим тщательным расхищением, Люмин прорубает мечом выход, скрытый за свисающими лозами. Скарамучча, как всегда, в шаге от неё. Прожигая взглядом ей дыру в спину тоже. «Не усталость. Просто надоело это всё, — говорит Скарамучча. — Ничего что я раньше не видел.» «Я так полагаю, что расхищение всего по Тейвате сделало из тебя своего рода ветерана охотника за сокровищами,» — говорит Люмин прикрывая глаза от падающих на них сверху солнечный лучей. Она делает глубокий вдох, вдыхая свежий воздух. Наконец-то, воздух не пахнущий сырой плесенью и разросшимися грибами. Лишь свежий закатный воздух, мягкий ветерок, будто детскими пальчиками ласкающий ей волосы. «Не совсем истина, — Скарамучча отвечает, — но и враньём это не назвать.» «Что, уже устал от охоты на сокровища и хочешь пойти на пенсию? — говорит Люмин убирая адъювант светоносного камня. За пределами пещеры он бесполезен, поэтому им надо поторопиться домой, пока солнце полностью не село. — А я-то думала, что ты обожаешь мору.» «Я не моры желаю.» «А. А это уже что-то новенькое,» — говорит Люмин, и когда она всматривается у Скарамуччи снова то странное лицо, будто она заметила стрелку, указывающую ему прямо на грудь. «Я не моры желаю,» — повторяет он низким голосом. «А чего тогда?» — просто говорит Люмин. «Ничего что ты когда-либо дашь мне,» — ответив, Скарамучча проходит мимо неё, вуаль закрывает ему спину. Одна половина скользит по другой, и расколотый символ сливается, шурша насмешливым шёпотом: Зло. Люмин не сдвигается с места. Вместо этого она считает шаги, раз, два, три, четыре. И когда она досчитывает до девяти, он оборачивается. Люмин щурится, но на фоне заходящего солнца трудно разобрать выражение его лица. Взмахи фиолетового и желтого окрашивают небо широкими мазками, ловя его в туманных тенях, превращая его в фантомный мираж, видимый только в сумерках. «Десять шагов, я сказал, — говорит Скарамучча. — Ты думала я тебя разыгрывал?»

.

.

.

На полпути через город Люмин останавливается. Скарамучча тоже останавливается. Он оценивает её: «Ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы я умер,» — говорит он. «Даже не шути об этом,» — отвечает Люмин. «Я не шутил,» — он говорит без юмора. У неё под глазом выбившаяся прядь волос и прежде, чем она успевает убрать её, Скарамучча делает это за неё. Сегодня он ведёт себя странно, потому что его пальцы нежны, когда он закладывает прядь ей за ухо, даже если его слова не были такими; дихотомия наносит ей удар, когда она пытается расшифровать, какая из его сторон истинна, поэтому она решает об этом не думать. «Я просто думала,» — говорит Люмин. «О чём?» Люмин вздыхает. Вокруг неё слышна болтовня торговцев, торгующихся во время последнего подъёма рынков, люди спешат купить припасы, прежде чем всё закроется на день. «Что приготовить на ужин, — признаётся Люмин. — И придется ли нам покупать для него больше специй.» «А я уже было подумал, что у тебя кризис. — говорит Скарамучча. — А оказывается, что это что-то настолько тривиальное как меню на ужин.» «Еда очень важна, — почти оскорблённая говорит Люмин. — Я думала ты думаешь так же.» «Еда есть еда, — Скарамучча отмахивается. — В конце концов она служит одной и той же цели. А её вкус не имеет смысла.» «А вот уже точно не твоё привычное поведение, — отвечает Люмин, противясь желанию закатить глаза. — К тому же… — она кладёт свою ладонь ему на щеку, изящно ставит большой палец ему на нос, и то, как он почти косоглазит, вызывает у неё тепло в груди. — Я хочу приготовить что-то, что тебе понравится.» Скарамучча не выглядит довольным, в отличие от её ожиданий: «Это из-за того, что ты зациклилась на том, что я сказал?» «Немного, — Люмин честно отвечает. —Меня волнует, что я не соответствую твоим нуждам. И раз мора больше не блестит так ярко как раньше…» «Есть простое решение, — говорит Скарамучча. —Вместо моры или еды есть что-то ещё, что могло бы меня удовлетворить – на какое-то время.» «Это что-то, что я смогу сделать?» «Только ты,» — говорит он тихим голосом c нотками какого-то замысла. «Что это?» — она легко говорит, и Скарамучча смеётся. «Ты всегда так говоришь. Неважно сколько раз, ты спрашиваешь это будто это так просто – будто лишь произнеся это вслух, ты это исполнишь,» — говорит он язвительно, но несмотря на это, протягивает руку. Люмин смотрит на неё: «Мне нужно что-то тебе дать? — спрашивает она. — Ты сейчас голоден? — Она похлопывает по сумке на талии. — Мне кажется у меня где-то завалялась конфета.» У Скарамуччи искривилось лицо: «Твоя рука,» — прошипел он, и прошипел так низко что Люмин едва не прослушала это в окружение всей непрекращающейся болтовни вокруг них. Толпа обходит их стороной, расступаясь перед ними, как стая птиц, разделённая упавшим стволом дерева. Из них должно быть получилась потешная глазу парочка: парень с протянутой рукой, и девушка тупо смотрящая в ответ. Люмин ничего не смогла поделать–она разражается смехом. «Что ты–» «–ты мог просто так и сказать, — перебивает его Люмин, беря его за руку прежде, чем он успел отдёрнуть её от стыда. Конечно, у него нарисовалось интересное выражение лица, но она не заинтересована в том, чтобы оно ухудшалось. Он холоден на ощупь, но не настолько что от этого неприятно. — Что ты хотел подержаться за руки, — уточняет Люмин. — Ты мог просто так и сказать. Это не в твоём стиле быть таким тихим насчёт того, что тебе нужно.» «Ты многого о мне не знаешь,» — говорит Скарамучча. Он сжимает её руку и вместо того, чтобы держаться за руки, словно пытается задушить кровообращение в её пальцах. Скарамучча цепляется за неё так, будто она его последняя надежда, как бедняк, держащийся за свою последнюю монету: сжавший кулак, боясь отпустить. «Ты никогда ничего не говоришь,» — говорит Люмин. «Ты никогда не спрашиваешь.» «Что прошло, то прошло, — отвечает Люмин слегка сжимая его руку. — Мне лишь интересно знать когда тебе интересно рассказывать.» Прошлое – это не настоящее. В её поисках Итера есть лишь путь вперёд. И если у Скарамуччи хватает порядочности не расспрашивать о её истории, то в ответ она могла поступить так же. Так у них двоих это устроено. Так их компаньонство и работает: уши когда тяжело на душе, руки когда одиноко, объятия когда скорбишь по потере своего брата близнеца, бросившего тебя. Шаги Скарамуччи не замедляются, он всегда рядом с ней, но его шаги заглушает толпа. Она смотрит на него, и выражение его лица холодное и неподвижное, хотя мир вокруг них находится в постоянном движении. «Тебе не должно быть нужно спрашивать,» — в итоге говорит Скарамучча. «Я не могу читать твои мысли, Скарамучча,» — говорит она с лёгкой улыбкой. «Тебе не нужно,» — говорит он. «О чём ты?» «Ты должна уже знать о моей истории, — говорит Скарамучча. — Я показал тебе каждую частицу себя в каждом периоде.» «А?» «Ты просто забыла.» Люмин хмурится: «Я не настолько забывчивая, — отвечает она. Но я не могу вспомнить о чём ты говоришь.» «Тогда проехали,» — бросает тему Скарамучча. Изгиб его губ говорит Люмин что продолжать эту тему нельзя. Она может подождать, когда он будет готов. У них ещё есть весь Тейват чтобы во всём разобраться, Фонтейн, Натлан, и Снежная: «Конечно,» — говорит Люмин. Даже это как-то смогло что-то в Скарамучче поджечь: «Ты всегда так легко соглашается.» «Да, я знаю я тебя балую.» — отвечает Люмин. «Говоришь так, и всё же.» «Да?» «Но нет.» Люмин поднимает её руку, показывая между ними связь: «Я ведь держу тебя за руку, разве нет? Как ты от меня и хотел.» «Поверь мне, — говорит Скарамучча. — Ты никогда не давала мне того, чего я поистине желаю.» Скарамучча крепко сжимает ей пальцы. Они так идут домой, рука в руке, а пальцы переплетены. Кожа его ладони на ощупь отдаёт мелом, сухим и ломким. Люмин осматривает товары на случайных торговых прилавках, проводя пальцами по изысканным шелкам, беря бутылочки специй и рассматривая их под заходящим солнцем; несмотря на то что Скарамучча сказал ранее, руку он не отпускал.

.

.

.

Лишь добравшись до дома Скарамучча предоставил ей возможность освободить руку. Она разминает пальцы, ведь суставы сильно напряглись из-за нахождения в одном положении, и начинает напевать, нарезая овощи. Скарамучча стоит не далеко, часть её волос касается тут, а её бёдра там. Уж очень настойчиво он напоминает, чтобы она не забыла, что он существует. Несмотря на её вопросы о пожеланиях Скарамуччи на ужин, он отнекивается от её вопросов. Делай что пожелаешь, ответил он, поэтому на ужин у них цыплёнок в масле, и угольная лепёшка аджиленах на десерт. Скарамучча не жалуется. Но и не хвалит. Мало что говорит, опять, погрузившись в созерцательное настроение. Остатки снова остались, и его порция лепёшки осталась нетронутой, к её удивлению, но хотя бы он ест. Этого уже хватает чтобы порадовать Люмин. Скарамучча опять взялся за мойку посуды, не совсем предлагая словами, а забирая у неё из рук тарелку, не сказав ни слова. «Ты можешь просто сказать, что ты хочешь помыть посуду.» «Но я не говорю, — говорит Скарамучча, и Люмин не очень знает, что сказать, кроме как. — Тогда, я благодарна.» «Тебя так легко обрадовать,» — пробормотал он. «Мне проходилось довольствоваться и меньшим,» — говорит Люмин, облокачивая подбородок об его плечо. Его шляпа, хотя бы, была повешена, что позволяло её пальцам свободно проходиться по подстриженным прядям волос. Она наблюдает как он смывает мыло с тарелки водой, пальцы у него как треснутый белый фарфор, как порванные белые простыни, словно разорванные полоски одинокого неба, покрытые бесцельными облаками, где солнца не было видно. Внезапно из ниоткуда, у неё появилось ощущение что ему одиноко. Что он немного потерянный, пусть и она буквально стоит рядом с ним. Странно это, учитывая тот факт, что они уже так долго вместе, и он ни разу не давал ей причины чтобы у неё появилось такое ощущение. Когда он закончил, она пошла в кровать, а он за ней. Переодеться в ночное белье — дело эффективное: шарф размотали и бросили на стул, платье сняли с бедер и бросили поверх шарфа. Скарамучча смотрит на неё, когда она натягивает через голову чёрную кофточку, и начинает медленно снимать свои вещи. Шляпу он положил на туалетный столик. Её вуали и орнаменты свисают с края, ненадежно балансируя. Металлический цилиндр, висевший у него на поясе, тоже был положен столом. Люмин падает в кровать, матрас заскрипел под её внезапным весом. Лёжа на кровати, она ждёт, пока он закончит. Скарамучча раздевается так, будто он устраивает представление, к большому удовольствию Люмин, завитки красного и индиго деликатно падают на пол. Как распустившийся цветок, прошедший сезон цветения, лепестки увядают с каждым снятым слоем. Когда их взгляды встретились, Скарамучча улыбается. «И кого это ты развлекаешь?» — спрашивает Люмин. «А ты как думаешь?» — мягко говорит он, отстегивая манжеты. Под фиолетовыми суставами его предплечье представляет собой бледную плоть. Легкая серая полоска обвивает его запястье, угловатые узоры выцветших чернил. Люмин моргает, не понимая, чего она ожидала. И когда Скарамучча закончил, он стоит в футе от кровати в одном боди, из-за бледной кожи и серой ткани, он походит на привидение, стоящее на кладбище. Удивительно, но он почти не уверен в себе — Люмин не знает, в чём он не уверен, это ещё одна нормальная ночь. «Хватит театралей, — говорит она протягивая руку, шевеля пальцами. — Я хочу спать.» Успокоенный этим, он заползает в кровать. Когда Скарамучча устраивается в её объятиях, он: «Холодный,» — говорит она, прижимаясь своей щекой к его. «Сейчас лето,» — сухо отвечает он. «Значит ты наконец-то привыкаешь к своей роли пакета со льдом, — шутит она. — Может мне больше не придётся так переживать о твоём кормлении, раз ты теперь можешь послужить другой цели.» «Звучит так, будто ты за меня раньше переживала,» — шепчет Скарамучча, но поворачивается к ней лицом. Его радужки цвета индиго, тёмные как заживающиеся синяки: правда, лихорадочно яркие, под прозрачным лунным светом, просачивающимся из их окна, – но чего-то не хватает. Мерцания звёзд, может. Комфорта космоса, с его солнцами, звёздами, и планетами, в которые она когда-то была посвящена. «Хей, я постоянно за тебя переживаю,» — говорит Скарамучча. Она проводит рукой по его лбу, сжимая ладонь, чтобы почувствовать прохладу его кожи. Большой палец осторожно поглаживает изгиб его брови. «Хм,» — говорит она. «Что?» — за всё это время, он ни разу не моргнул. «Твои глаза–у них красная подводка,» — говорит Люмин, проводя кончиком большого пальца по его веке. Он закрывает глаза, позволяя ей делать то, что она хочет. Над его ресницами нарисована красная полоска, и она не остаётся на её пальце красной пылью как она ожидала. Всего лишь деликатная, тонкая кожа, будто красный цвет был вытатуирован на ней: «Не знаю, как я раньше этого не замечала.» «Ты много чего упускаешь из виду, — говорит Скарамучча. — Полагаю, ты просто небрежно относишься ко всему своему.» «Сегодня день ‘оскорби Люмин’ или что? Или я каким-то образом умудрилась обидеть великого Скарамуччу?» — говорит Люмин. Скарамучча не клюёт на наживку, просто прижимается ближе, упираясь одной рукой в ​​её бедра. «Спи, — говорит он. — Иначе я предположу, что ты хочешь продолжать заниматься другими делами.» «Какими например?» — она увлечённо спрашивает. «Другими,» — отвечает Скарамучча, но не продолжает. «Бой подушками?» — предлагает Люмин. «Раз уж боя ты хочешь, — шепчет Скарамучча, — то ты его получишь–но я не думаю, что ты готова к тому бою, что тебе грядёт.» В основе его осторожных слов лежит какое-то послание, но смысл для неё был потерян. Люмин шевелится, но его хватка крепка, как железо. И его тело напряжено, слишком напряженно для того, что должно было быть просто совместной ночью в постели: «Ты сегодня такой странный», — говорит она. «Ты слишком много думаешь.» «Может быть, — соглашается Люмин, у неё опускаются веки. Она зевает. Кладёт голову ему на волосы, прижимается к нему, как к защитному одеялу. — Но не знаю. Я продолжаю думать… что ты выглядишь немного не таким, как обычно.» «Ты бормочешь себе под ном, — говорит Скарамучча. — Всё что тебе нужно это меньше думать, и больше спать.» «Подожди, — говорит она, пытаясь сдержать очередной зёв. — Какой сегодня день? Мне нужно будет в воскресенье пойти на рынок, чтобы поймать сделки выходного дня, не забудь.» «Как будто у тебя нет моры которую нужно экономить,» — Скарамучча усмехается. Она расслабляется у него на боку и бормочет ему в плечо: «Я не думала, что ты упустишь шанс потратить мору.» «Сегодня есть сегодня, — говорит Скарамучча. Завтра есть завтра. Это всё что тебе нужно знать, Путешественница.» «Люмин, — сонно говорит она. На периферии ее зрения появляется зеленый отблеск, подмигивающий ей. — Я Люмин, помнишь? Мне не очень от того, что ты не называешь меня по имени…» И тут её глаза закрываются. Лодка сознания опрокидывается, и она тонет в пустоте.

.

.

.

Когда он проснулась на следующий день, Скарамучча лежит рядом, сжимая её локоть скрюченными пальцами. Хотя бы он руками не схватил её за волосы–в те дни, она всегда просыпается с болью в коже головы. Люмин усмехается: не торопясь снова распутывает его руки и ноги на себе. Она тычет его в щеку, и говорит: «Я знаю, что ты не спишь. Хватит притворяться спящим и отпусти меня. Мне нужно приготовить завтрак.» Скарамучча медленно открывает глаза: «Догадалась,» — говорит он. «А это должно было быть сложным?» — подразнивает его Люмин. «Я сегодня буду готовить завтрак,» — говорит Скарамучча. Люмин моргает. А это что-то новенькое. Она присаживается: «Ты уверен?» «Я дважды повторяться не буду.» Люмин обдумывает это: «Тогда, мне надо набрать второе ведро из колодца?» «Для чего?» «Огня, — объясняет она. — Я не хочу, чтобы он от кухни распространился по всему дому.» Скарамучча одаряет её взглядом полного отвращения: «Лучше помоги накрыть на стол,» — приказывает он. Так она и делает, оставив его творить магию на кухне пока она расставляет миски и прочие приборы, тихо рассчитывая расстояние между кухней и колодцем. Как быстро она сможет добежать туда и обратно, сколько вёдер воды займёт тушение. Но, к удивлению Люмин, кухню он не поджог. На самом деле, всё настолько герметично, что дыма почти нет. Еда не подгорела. Лосось тоже, и при том же идеально обжарен. Рис тоже, пушистый с идеальной липкостью. Сегодня завтрак – ещё одно тихое дело. Люмин разрезает лосось палочками, и недолго его жуёт. Он вкусный, но во вкусе есть что-то странное, на её языке расцветают старые воспоминания о неудачных попытках приготовить завтрак. Либо из-за того, что он сделал слишком сильным огонь, либо перепутал соль с сахаром. Странно это, потому что Люмин остро кажется еда должна быть подгоревшей, или хотя бы в десять раз пересоленной–но нет. Вкус у неё неплохой. Чудесный даже. Люмин проходится по своему завтраку, заканчивая всё с пришулшённым удивлением. Скарамучча тоже, ест больше, чем вчера, и на этот раз заканчивает свою порцию. Когда они доели, а посуда была вымыта–в этот раз, мыла Люмин–Люмин обнаруживает его снаружи их дома, лениво сидящего под деревом адхигамы, с чашкой чая в руке. Ветви мягко склоняются над ним, покрывая стол и стулья ласкающей тенью. Он выглядит немного не к месту, тёмно-фиолетовый на ярком фоне Сумеру, словно движущиеся тени при ярком дневном свете. «Когда ты так научился готовить?» — говорит Люмин, сметая упавшие листья со стула и присаживаясь. Скарамучча наливает ей чашку чая, небрежной рукой протягивает её. Она принимает её, глина отдаёт теплом на пальцах. «Тренировка,» — говорит Скарамучча, делая глоток. «С кем? — спрашивает Люмин. — Уж точно не со мной.» «А это важно? Тебе же понравилось.» «Справедливо,» — она уступает. Когда она делает глоток чая, язык ударяет горечь. Зелёный чай, слегка обжаренный. Люмин делает ещё один глоток, горечь остаётся. И ещё один, и он– Скарамучча ставит чашку: «Ты продолжаешь пялиться,» — говорит он. «Тебе нравится это пить? — спрашивает Люмин. — Не нужно сахара или мёда?» Скарамучча наклоняет голову, в его глазах такая чернота будто она оскорбила его. Люмин кажется, что она его разозлила, но она не понимает причину. Его раньше никогда не было так трудно читать, обычно его лицо было таким честным. «Допивай свой чай, — говорит он. — Мы достаточно времени здесь провели.»

.

.

.

Сегодня снова поручение, маг Бездны на этот раз, проводит какой-то ритуал на холме с видом на Порт-Ормос. Торговец, что принёс ей отчёт выглядит встревоженным, заламывая запястье и бормоча о том, что это может быть гнев богов. «Как будто маг Бездны может приравняться к такому, — презрительно говорит Скарамучча. — Когда боги действительно вынесут приговор вам, жалкие, слабые людишки, вы узнаете.» «Не груби,» — говорит Люмин. «А ты кто ещё такой?» — нерешительно говорит торговец. Губы Скарамуччи изгибаются в невеселой улыбке: «Помошничек путешественницы,» —невозмутимо говорит он. «Ииииии, мы пожалуй пойдём, — говорит Люмин, кладя руку на спину Скарамуччи, отталкивая его. — О маге Бездны мы позаботимся, не волнуйтесь.» Когда они отошли от Гильдии искателей приключений на приличное расстояние, а торговца не было больше видно, Люмин фыркает. «Ты упрямишься,» — говорит она. «Ты говоришь это так будто это что-то плохое,» — лукаво говорит Скарамучча. Его глаза острые, высокомерные, сверкающие острыми краями, которые могут порезать, если смотреть слишком глубоко. Несмотря на их одинаковый рост, его подбородок поднят вверх, а взгляд направлен вниз, уменьшая её в росте. Люмин хмурится, желая сказать что-то ещё, но не зная что: «Скарамучча…» «Не выгляди такой обеспокоенной произнося моё имя,» — говорит Скарамучча. И когда он предлагает ей руку, она принимает её. . . . Обнаружить мага Бездны заняло не так уж и много времени. Первое, из-за ревущего костра на вершине холма. А второе, из-за громкого пения хиличурлов, танцующих вокруг него. Люмин переглядывается с ним у подножия холма. «Подожди здесь, — говорит Скарамучча, отпуская её руку чтобы собрать шар из электричества. В его голосе, низком и волнующем, звучит предвкушение. — Мне это как раз плюнуть.» Люмин трясёт головой: «Я тоже пойду, — говорит она. — Это кажется неправильным. Оставлять всё на тебя, когда я сильнее. Это я ведь должна тебя защищать, верно?» От её неуверенности в голосе, Скарамучча затих: «Не стой у меня на пути,» — всё же говорит он. «Я должна говорить это тебе, — говорит Люмин, уже призывая свой меч. — Ты позаботься о хиличурлах, я возьму мага Бездны.» Она выбрала мага Бездны потому что с ним немного сложнее обычного хиличурла. Пиро щит сложно сломать, но с её силами Электро, у неё получилось. Треск перегрузки означает, что маг Бездны вскоре вскрикнет, и его крики наконец прерываются когда меч пронзил его тело. Вытерев пот со лба тыльной стороной руки, Люмин повернулась, готовясь помочь Скарамучча. Но похоже она ему не нужна; он смеётся, и фактически шипит: «Плачь громче!» и «Склони голову, ничтожное насекомое!» В том как он сражается есть что-то ошеломляющее, знакомое пятно движений, заставляющее её прищуриться. Когда его пальцы обхватывают шею последнего хиличурла, выдавливая из существа жизнь, Люмин шагает вперед. «Хватит,» — она мягко говорит, кладя руку ему на плечо. Он разворачивается, кидая хиличурла на землю: «Ты смеешь…!» Его радужки сияют, дикое электричество танцует в их глубине. Мир смыкается вокруг неё, зелень превращается в мрачные стены цвета индиго. Над ней нависает гигантский бог, и на вершине его тела кто-то смотрит вниз, вытянув одну руку, удерживая её на своей раскрытой ладони, прежде чем закрыть её– Люмин вздрогнула. Её рука спадает с плеча Скарамуччи, и когда она снова открывает глаза, вокруг лишь нежная зелень Сумеру. Скарамучча смотрит на неё, скрестив руки: «Ты закончила витать в облаках?» — говорит он, поднимая бровь. Люмин наклоняет голову, чувствуя себя так, словно она только что прошла сквозь грозу без дождя, потрескивающая статика все ещё прилипала к её коже. Она чешет затылок, приглаживая кончики тонких волос, стоящих на концах: «А?» «Мы здесь закончили, — говорит Скарамучча, делая праздный взмах рукой. Люмин осматривается вокруг, и он прав, костёр был потушен, и единственным признаком что здесь был маг Бездны были тлеющие угли в ямке. Никаких признаков тоже нет, лишь несколько наконечников означающие победу над ними, — Понятия не имею почему ты до сих пор стоишь здесь как дурочка.» «Задумалась, — застенчиво говорит Люмин. — Тогда пойдём?» Всю дорогу назад, Люмин продолжала трогать шею. Там что-то есть, какой-то фантомный крик. Невидимые пальцы, обхватившие её шею, ползущие по её челюсти, невидимая сила, не дающая ей повернуть голову. Но к тому времени как они дошли до Гильдии искателей приключений, всё прошло. Люмин уже выбросила это из головы, забыв об этом чтобы обговорить с Катериной их награду. Доложив об их миссии, Люмин говорит Скарамучче: «Ты хочешь есть?» «Только если ты хочешь,» — отвечает Скарамучча, и этот ответ кажется каким-то неправильным, ненормальным в своей уверенности. Или он врёт. Пытается учитывать и её чувства. Люмин смотрит на Скарамуччу, и выражение его лица не меняется. Она сплетает пальцы вместе, вытягивает руки и улыбается: «Ты даёшь мне выбрать?» «У тебя где-то лежит мозг, — прямо сказал Скарамучча. — Используй его.» «Тогда давай пообедаем где-то,» — говорит она. В Сумеру много, много мест где можно поесть. Они выбрали небольшой ресторанчик, запрятанный на одной из не самых забитых улиц, рядом с Большим Базаром. К её удивлению, он оформлен в стиле Мондштадта, подающий тушёное мясо с яблоками, пасту болоньезе, и стейк– что не часто увидишь в Сумеру. «Я скучаю по Мондштадту,» — говорит Люмин. Скарамучча даже не моргнул: «Тогда загляни туда.» «Это была просто мимолётная мысль, — говорит Люмин, съедая остатки болоньезе а потом отодвигая от себя тарелку. — Я не могу просто так прийти без причины.» «Кто это сказал? — Скарамучча подпёр подбородок одной рукой и лениво наблюдает за ней. — Он уже давно доел свой овощной суп. — Если скучаешь, почему бы не прийти? Не то что бы, что у тебя нет времени.» Люмин хмыкает: «Это кажется… незначительно, как-то, — говорит она, — ведь меня туда ничто не зовёт.» «Ты вольна делать что захочешь, — говорит Скарамучча. А затем наклоняется вперёд, бросая вызов. — Или прозвище ‘Путешественница’ — это просто фарс?» В такой близи она может видеть его ресницы. И его волосы, как изящно ниспадают фиолетовые пряди, обрамляя его нежные скулы. Люмин ухватывается за эту возможность. Она снимает с него шляпу, а затем грубо поглаживает его по голове, стараясь, чтобы локоны были как можно более запутанными. Скарамучча вздыхает, побеждённый. «Я должен был догадаться,» — раздражённо говорит он, прожигая её взглядом. «Ты должен был догадаться,» — она нахально соглашается, надевая шляпу на его запутанные волосы. Люмин подзывает официанта, наблюдая, как он пытается поправить волосы, пытаясь подавить смешок, увидев явный гнев на его лице. Как-то так обыденно наблюдать, как он пытается вернуть пряди на прежнее место. Когда официант подходит, она заказывает яблочный пирог. «Целый пирог?» — спрашивает Скарамучча. «Разве тебе это не как раз?» — отвечает вопросом на вопрос Люмин. Скарамучча цокает языком: «Более чем,» — отвечает он. Пирог вскоре прибыл к ним, тёплый и прямо из печи. С ароматом яблок, золотистой корочкой, и штрейзелем. Внезапно Люмин ударил ветер ностальгии. Но когда она переводит взгляд на Скарамуччу, он смотрит на пирог так, будто это испытание, которое ему придётся пройти. Это презрение на его лице... Люмин смотрит вниз на пирог и изумлённо кивает. Она отрезает кусочек, и зачёрпывает вилкой. Когда Люмин держит его перед Скарамуччей, он секунду ничего не делает перед тем как съесть его. Медленно пережёвывает, глотает: «Вкусный,» — говорит он без лишних фанфар. «Хочешь ещё?» «Покорми меня.» Люмин сдерживает смех, но делает как он попросил, пока кусок не был доеден. Скарамучча уже не выглядит таким рассерженным; лишь смирившимся. «Скарамучча, — говорит Люмин. — Давай отправимся в Мондштадт.» «Я ведь первым тебе это предложил, — сухо отвечает Скарамучча. — Почему ты говоришь так, как будто это взялось из ниоткуда?» «Ну, хотя бы теперь ты знаешь куда мы будем направляться,» — говорит Люмин. И затем она отправляет полную вилку пирога уже себе в рот. Сахара достаточно, чтобы на несколько блаженных секунд у неё отключился мозг, и все её тревоги утекли, как растопленный сахар.

.

.

.

Когда они вышли из ресторанчика, солнце находилось на зените. Даже тротуар казался горячим несмотря на то что Священное Древо защищает их от яркого солнечного света. Люмин прижимается ближе к Скарамучче, беря его руку в свою, вздыхая от прикосновения. Скарамучча бросает ей взгляд: «Ты прохладный, — оборонительно говорит она. — Плюс, твоя шляпа достаточно широкая чтобы мы оба поместились, поэтому не смотри на меня так.» Скарамучча фыркает, но не стряхивает её: «И куда теперь?» — спрашивает он. «Никуда, — отвечает Люмин. Пора идти домой. Сейчас слишком жарко, что бы что-то делать.» «Могучий герой Тейвата, сражён несколькими, надоедливыми лучиками солнышка, — говорит Скарамучча. — Я ожидал большего.» «Получить тепловой удар мне не очень по душе, к сожалению, — говорил Люмин. — К тому же, ты бы этого не говорил, не будь ты таким…» Люмин замолкает. Почему он вообще был таким холодным на ощупь? Это просто его особенность? «Что приключилось? Кошка за язык схватила?» — Скарамучча насмехается. «Нет, но ей определённо нужно схватить твой, — Люмин отвечает. — Ты слишком много говоришь.» Они пререкаются всю дорогу домой, в их словах нет никакой перепалки. Его язык острее, чем она помнит, и к тому времени, когда они возвращаются домой, она настолько разозлена, что ей приходится зажать ему рот рукой, просто чтобы перестать слышать его голос. «Никаких разговоров,» — твёрдо говорит она. Скарамучча смотрит на неё, зрачки немного расширены, но медленно кивает. Но когда она отпускает его, он ухмыляется: «Ты сделала это потому что ты знала что проигрываешь,» — говорит он. «Возможно,» — принимает ответ Люмин, и игнорирует то, как он захихикал. Оставшуюся часть дня Люмин тратит на разные дела, которые нужно будет сделать, прежде чем они отправятся в импровизированную поездку в Мондштадт. Отполировать её меч, упаковать специи, проверить их запасы. К счастью, нет необходимости снова выходить на рынки; по дороге в Мондштадт должно быть много мест, где можно запастись, поскольку Ли Юэ является торговой нацией. Скарамучча не очень помогает, к её большому огорчению, просто лениво сидит за столом пока она пашет весь полдень. Ну, она к этому привыкла, но не к тому, как его глаза следуют за ней, будто каждое совершённое ею незначительное движение заставляет землю содрогнуться. Как феномен, стоящий наблюдения. Когда она закончила, снова наступили сумерки. На ужин у них простая рисовая каша и жаркое, хотя она старалась приготовить меньше, чем обычно. Сама трапеза состоит в том, что она добавляет кусочки мяса и овощей в его миску с рисом–хотя в конце концов, он только открыл рот когда она попыталась, и она была вынуждена кормить его по кусочкам. «Ты злоупотребляешь моей добротой,» — она говорит. «И чем это отличается от нормы?» — говорит Скарамучча. «Справедливо,» — Люмин уступает и, смеясь, засовывает перец чили ему между зубами. Убрав остатки еды–на этот раз никаких остатков–они прогуливаются по окрестностям своего дома, наслаждаясь прохладным вечерним бризом, налетевшим на город с приближением ночи. К тому времени, когда они возвращаются домой, небо уже стемнело, звёзды нарисованы безрассудной кистью художника, луна великолепно яркая. Люмин протягивает руку. Наклоняет голову, чтобы посмотреть вверх, и на секунду небо колеблется, облака вздымаются, как пылинки, стряхнутые с плаща путешественника, луна колеблется, как взволнованное отражение в стоячей воде. «Никакого десерта,» — напоминает Скарамучча. Ей требуется секунда, чтобы понять, что он имеет в виду. Она отрывает взгляд от неба и смотрит на него, приподнимая бровь. «Ты уже съел пирог, — говорит Люмин. — Нельзя слишком много сладкого в жизни; сгниют зубы.» «Не об этом, — говорит Скарамучча. — Хотя люди, которым приходится вот так себя сдерживать, — идиоты.» «Или они просто лучше себя контролируют. Они знают, что нужно не торопиться и наслаждаться приятными вещами в жизни. Смаковать, когда это нужно смаковать.» Когда она смотрит на него, его губы кривятся в усмешке. Люмин вздыхает, качая головой. «У тебя в эти дни плохое настроение,» — говорит Люмин. «Может быть, у меня есть на то причины», — говорит Скарамучча. «Когда ты вместе со мной?» — говорит Люмин, приподымая его шляпу и всматриваясь ему в лицо. «А может это ты причина? — говорит Скарамучча. — Ты об этом задумывалась, Люмин?» Люмин наклоняется вперёд. Прикладывает палец к уголку его хмурых губ и тихо говорит: «Что я сделала не так, Скарамучча? — Когда он не отвечает, она подсказывает. — Я не узнаю пока ты не скажешь что-то. Скажи мне, как я могу всё исправить?» Гнев на его лице угас, сменившись холодным безразличием. Скарамучча хватает её за запястье, пальцы тверды, как сталь: «Забудь об этом, — говорит он, отдёргивая её руку. — Я привык.» «…Тогда, продолжай хранить свои секреты.» «И буду, — говорит Скарамучча. — Ты всё равно об этом пожалеешь.» «Ты не можешь решать за меня,» — отмечает Люмин. «Пожалеешь,» — его голос непреклонен. Люмин вздыхает. Нет смысла тянуть за нитку, которая отказывается распутываться: «Жаркий был денёк, — говорит она, дёргая за рукав, открывая входную дверь. — Я хочу принять ванну.»

.

.

.

Скарамучча следует за ней в ванную, когда она тащит его за собой, но не сразу начинает раздеваться, как она задумывала. Люмин проверяет температуру воды в ванне по мере её наполнения, следит, чтобы на стойке их ждали халаты и полотенца. Комната начинает заполняться паром, от чего все становится немного туманным. Он стоит в дверях и странно смотрит на неё. «Ты хочешь чтобы я вошёл с тобой?» — спрашивает Скарамучча. Люмин наклоняет голову: «Да?» «Ладно, — выдавливает он из себя. — Раз уж ты попросила.» «Что такое? — говорит Люмин, уже снимая с себя платье. Она качает головой, распуская локон волос, прежде чем вынуть цветы и перья. — Мы уже купались раньше, разве нет?» «Я знаю, меня всё равно это удивляет, каждый раз.» Люмин смеётся, погружая своё тело в тёплую воду, пар целует её шею: «Нашёл с чего удивляться, — поражается она. — Не должен был ли ты уже привыкнуть?» «Тебя может, не удивляет,» — бормочет Скарамучча. Вода поднимается до её ключицы, когда он присаживается и смотрит ей в лицо. Он у другого края ванны, так далеко от неё, насколько это возможно; несмотря на расстояние между ними; она всё равно чувствует прикосновение пальцев его ног к своим икрам. Люмин корчится, прижимая к себе колени; она немного жёстко сжалась, хотя раньше это никогда не было проблемой. Может, он вырос. «Хочешь я помою тебе волосы?» — предлагает Люмин. «Я не дурак, — он усмехается, — Я знаю как помыть себе голову.» «Угу,» — говорит Люмин, проводя пальцами по своим локонам. Смоченное водой её привычное бледное золото превратилось в желто-коричневатое. Она моет волосы, поливает голову водой, когда пены достаточно, и вздыхает, видя, как вода стекает ей по шее. Когда Люмин возвращает взгляд, взгляд Скарамуччи прикован к её уху, следующий каплям воды, и как они стекает вниз к её ключицам. «Я смыла не всё мыло?» — спрашивает она. От замешательства в её голосе, Скарамучча сразу отворачивается: «Ещё осталось немного,» — грубо говорит Скарамучча, яростно намыливая голову руками, его щёки покраснели от жара пара. «Ох,» — Люмин вздыхает, и глубоко вдыхает перед тем, как погружает голову под воду. Самый простой по ней способ смыть то неведомое место, о котором он говорил. «Аккуратней,» — прошипел Скарамучча, когда она резко подняла голову из-под воды, разбрызгивая воду повсюду. «Не надо так пугаться, — Люмин поддразнивает, сжимает рукой волосы, выжимая воду. —Ванна не такая глубокая. К тому же, если что случиться, я всегда тебя выручу.» Вместо ответа она слышит внезапный всплеск, как только Скарамучча делает ей взмах рукой: «Эй!» — она жалуется. «Не надо так пугаться, — дразнит её он. — Я ведь верно говорю.» «Ах, ты–» — Люмин, конечно, не может смириться с таким оскорблением и ничего не сделать, и то, что с ней сделали, должно быть возвращено в десятикратном размере, так что Скарамучча получает за свои проказы лицо, облитое в воде. Когда Люмин смеётся, он вытирает лицо тыльной стороной ладони, а затем бросается к ней. Они немного борются в ванне, вода выливается за пределы ванны. «Хватит, хватит, — пытается отдышаться Люмин, когда он начал проводить пальцами по её бокам, заставляя её разразиться неконтролируемым смехом. У неё будто воздух выжимали из лёгких. — Мне–здесь щекотно–» «Я знаю, — самодовольно говорит Скарамучча. — Я не забыл.» Она выбивает ногу, но он ловит её за лодыжку. А потом ладонь на её талии исчезла. Люмин тяжело дышит, от сильного смеха у неё разболелся живот. Но смеха от него, как она ожидала, не последовало — просто приглушенный плеск воды, успокаивающий после приступа волнения, которое они только что пережили. Люмин поднимается, нервничая из-за внезапной тишины. Смотрит на него, и взгляд у него задумчивый. «Что такое?» — спрашивает Люмин. «Задумался, — говорит Скарамучча, — насколько далеко я могу зайти.» Скарамучча больше нет на другом конце ванны, он теперь приблизился после их маленькой борьбы, настолько близко, что нависает над её ссутулившимся телом. Его большой палец гладит нежную кожу её лодыжки, легкий зуд заставляет пальцы её ног сгибаться. Она видит его обнаженную грудь, отметины, проходящие серыми пятнами по его коже, словно выцветшая картина, как будто кто-то окунул свиток в воду сразу после того, как на нём что-то написали. Люмин прикасается рукой к отметинам, поглаживая по краям. Они у них на груди, вокруг рук, на бёдрах. Скарамучча не возражает, лишь наблюдает за ней терпеливо совиными глазками, расширенными зрачками. Когда она касается его шеи, проводит рукой по его плечам, мимо мускулов его руки и останавливается на его запястье, он дрожит. С такой силой, словно его поразило небольшое землетрясение, что он почти расколется и рухнет. «Ты всё?» — он прохрипел. «Повернись, — решает Люмин. — Я потру тебе спину.» Он отпускает её лодыжку, как она и попросила, на удивление послушно. Даже не вздрагивает, когда она внезапно берёт его за плечи, внезапный звук удивления вырвался из её горла. На его спине есть линии, круглы шрамы если быть точнее. Уже затянувшиеся, но она вздрагивает при взгляде на них: «Когда у тебя появилось это? — говорит она, прищурив глаза. — Я не помню, чтобы ты получал такие ранения–особенно на спине.» «Это долгая история. Ты не захочешь знать.» Он прав. За этим стоит история. История, которую она не знает. «Хотеть знать или нет, уже зависит от меня,» — говорит Люмин, проводя большим пальцем по шрамам успокаивающими круговыми движениями. Скарамучча смеётся, и все его тело трясётся: «Да, — соглашается он. — Именно поэтому я сказал то, что сказал.» И Люмин знает, что звук, исходящий из его рта, – это смех. И также слышит, как он отдаётся эхом в ванной. Но с этого ракурса, когда перед ней была только его спина, Люмин почти может поверить, что вместо этого он всхлипывает. Люмин прижимается лбом к гладкой, влажной коже его спины. Он напрягается, гребни межпозвоночных дисков смещаются под ней, словно отчаянные скрипучие движения полуживого трупа, пытающегося вылезти из запечатанного гроба. «Не грусти,» — шепчет Люмин. «Я не грущу, — говорит Скарамучча. — Не грущу.» Люмин прижимается губами к середине кольчатого шрама. Потом еще один, к тому, что рядом с ним. Нежный, нежный, все то, чего не было в истории шрамов. С каждым поцелуем, напряжение в его теле исчезало. Он падает, как марионетка, срезанная с ниточек, одной за другой, пока не упадёт. Все ещё дрожа, он шепчет: «Прошу,» —что почти звучало ей как мольба избавить его от мучений. Только–она не исполняет её.

.

.

.

Скарамучча успокоился к тому времени как они закончили мыться. Сохранял молчание, но хотя бы больше не дрожал, когда Люмин держала его руку, ведя в их комнату. Воздух за пределами ванны ощущался холодным на их мокрой коже, благословенная отсрочка от летней жары, и его рука согрета водой, согревала ей пальцы. Люмин использовала тусклый лунный свет чтобы найти лампу, оставляя Скарамуччу стоящим в дверях. Она зажигает спичку, поднося пламя к масленой лампе. Комнату заливает оранжево-желтым сиянием, и когда Люмин рассматривает лицо Скарамучча в свете лампы, на нём не видно полосок слез, как она ожидала,—но мерцающие тени под его глазами кажутся древними синяками, которые исчезают только для того, чтобы снова появится, словно они так глубоко находятся, как будто он плохо спал уже много столетий. «Я высушу тебе волосы,» — просто говорит Люмин, ведя его за руку на один из двух табуретов рядом с её комодом. Люмин садится перед Скарамуччей, накидывает полотенце на его волосы, осторожно пробираясь по влажным прядям. После такого долгого молчания, она немного перепугалась, когда он начал говорить: «Твоё имя, — спрашивает Скарамучча, — кто его тебе дал?» Люмин размышляет над вопросом: «Я не уверенна, — говорит она. — Оно было дано мне при рождении, людьми моей родины.» «У тебя не было родителей, раз тебя назвали не они?» «Если и были, то я их не помню,» — говорит Люмин. Наступает тишина, пока она сушит ему волосы, пока Скарамучча наконец не спрашивает: «Ты не спросишь о моём?» Люмин хмыкает: «Я поняла, что ты скажешь мне когда захочешь.» «У меня раньше был родитель, — говорит Скарамучча с желчью. — Мать–если она заслуживает этот титул.» «Это она дала тебе твоё имя? — спрашивает Люмин. — Какой у неё эклектичный вкус.» «Нет, — резко говорит Скарамучча. — Она мне вообще не давала имени.» «Ох, — Люмин остановилась. Аккуратно осматривая его. Не свет лампы зажег вспышку гнева в его фиолетовых глазах. — Но теперь у тебя оно есть.» «Я его себе дал, — говорит Скарамучча. — Как и много других. Некоторые ещё связанные со мной, от каких-то я уже отрёкся. Какие-то унаследовал, какие-то мне дали. Кабикумино, Куникудзуши, Сказитель, Скарамучча, Шоки но Ками.» Люмин повторяет их вслух, слога отдаются на языке так знакомо, что у неё по коже проходит мороз. Она кусает изнутри щеку: «Какое ты тогда хочешь, чтобы я использовала?» «Какое захочешь, — говорит Скарамучча. — Они мне не так важны.» «А какое тебе больше всего нравится?» «Ни одно, — признаётся он. — Их всех неприятно слышать.» «Настоящая загадка у тебя тут, — говорит Люмин, поглаживая волосы полотенцем, прежде чем бросить его на комод. Используя другое чистое полотенце, которое она взяла с собой, она вытирает мокрые волосы, небрежно перебрасывая локоны через сухое полотенце. — Как мне тогда тебя называть, если они все тебе не нравятся?» «Не важно. Как хочешь.» Люмин кладёт полотенце. Смотри на него серьёзно: «Как имя может быть не важно. За каждым из них ведь есть своя история, верно?» «Лишь напоминания о моих неудачах,» — говорит он. «Даже так. Если ты не доволен теми, что тебе дали, ты можешь придумать себе собственное.» «Это так важно?» «Имя – это значение. — говорит Люмин. — Прозвище, имя при рождении, слова, под которыми будут знать. Что бы это ни было. По крайней мере, должно быть что-то, что будет служить доказательством твоего существования.» «А может я не хочу существовать,» — говорит он без юмора. Люмин колеблется: «Ты правда этого хочешь? — она тихо говорит, смотря ему прямо в глаза. — Чтобы ничего не значило? Ты правда не хочешь иметь имя?» Он наклоняет голову, он в её доме как потерянная тень: «А ты бы хотела дать мне имя? — он говорит. — Тогда, это будет что-то значит.» Интенсивность его взгляда говорит ей, что он не дурачится. «Это сложная задача», — шутит Люмин. — Я бы предпочла просто придерживаться Скарамуччи, если такое дело.» «Как хочешь, — он усмехается. — По крайней мере, тогда оно послужит какой-то цели, а не будет оставлено гнить.» «Ты… — Люмин не может не вздыхать. — Я надеюсь, — говорит она, беря его лицо в свои руки, — что ты не чувствуешь будто тебя бросили гнить, когда я с тобой.» Скарамучча–или как он себя называет себя в своей голове–улыбается, недобро, как всегда: «Когда я с тобой, чувствую это отчётливо остро, — говорит он, — это чувство сравнимо с тем, будто ты ниже даже червей, ползающих в грязи Бездны.» «Не груби,» — говорит Люмин, щипая его за щёчку. «Но ведь всё только так, — мягко говорит Скарамучча, — когда ты меня так пытаешь.» «Хотя бы сейчас я знаю, что ты шутишь–» «Ты меня жалеешь?» — внезапно спрашивает Скарамучча. Её охватывает всепоглощающая привязанность, прилив горячей крови. Он нежен в её руках в этот тёплый летний вечер, и ей хочется быть с ним очень, очень осторожной. «Конечно нет, — с любовью говорит Люмин. — Ты мой лучший друг.» «И?» «И, ты дорог мне.» Скарамучча смотрит на неё, с широко раскрытыми зрачками. Она сияет в отражении его глаз, золотых и ярких. «Я не жалею тебя. Вовсе нет. — Люмин в последний раз на ночь целует его лоб, и нежно говорит. — Я люблю тебя Скарамучча.» «Тогда что ты чувствуешь, — говорит Скарамучча, — когда ты смотришь на меня? — Он тянется, чтобы взять её за запястье, железные кандалы окружают её, он резко нажимает большим пальцем на её пульс. — Кого ты видишь, когда ты поистине смотришь на меня, Путешественница?» «Я вижу… я вижу…» Внезапно, она не может дышать. Вот и мелькает над ней то, как должно выглядеть страдание под рассеянным пламенем свечи: острые, как нож, линии, вырезающие осунувшееся лицо и тёмные глаза, угрюмая тень угрюмого человека, потерянная тень потерянной тени, кукольная, и совершенная и бессмысленная без руки, которая направляла бы его марионеточные нити, без голоса, способного вызвать его к существованию. Её взгляд мелькает, и это на самом деле не он, не так ли, не тогда, когда это должна быть…

.

.

.

Шшш. Хватит думать. Просто прекрати.

Я смогу лучше.

Я сделаю всё лучше.

Всё хорошо, Путешественница. У меня есть ты.

Потому что ты моя.

.

.

.

Люмин просыпается на следующее утро, с проблесками чего-то зелёного под её веками и хрустом в шее. Но когда моргает зелень исчезает, и сменяется фиолетовым. Скарамучча прижался к ней свернувшись в клубочек, его пальцы деликатно расположены на её затылке. А глаза смотрели прямо на неё, острым, пронзительным и немигающим взглядом. «Если бы я не знала, — делает замечание Люмин, — я бы подумала, что ты пялился на меня всю ночь.» «Хм,» — он зарывается головой в изгиб её шеи, и делает глубокий вдох. «Ты собираешься меня отпускать?» — спрашивает Люмин. «Нет,» — говорит Скарамучча, его слова отдаются ей на коже приглушённой вибрацией. Снова за это. Люмин мягко смеётся, как можно лучше вытягивает конечности в его крепких объятиях, а затем проводит следующие несколько минут, пытаясь вырваться из его хватки. В этот раз не получается. Раздражённо, Люмин тыкает его в щеку. Когда это не сработало, она тянет его за ухо: «Я есть хочу,» —говорит Люмин. «А я устал, — говорит Скарамучча. — Вся дорога в Мондшадт была длиннее, чем ты обещала мне.» Люмин моргает. Она поднимает голову, осматривает своё окружение, и это комната отеля, которую она всегда арендует, посещая Мондштадт. Люмин кладёт обратно голову, и вдыхает утренний ветерок, который колыхает шторы. В нём есть нотки свежих иголок хвои, сладких яблок. Корочки. Скарамучча прав. Дорога заняла больше времени, чем планировался, правда? Они сталкивались с похитителями сокровищ, хиличурлами, и агентами Фатуи; незначительная угроза, о которой легко можно позаботится, но та ещё заноза, когда их много. Забавно, как быстро она забыла о всём путешествии. Будто оно произошло по щелчку пальца, почти как во сне. «Не опоздаем ли мы на Праздник вина, если будем дальше валятся в кровати?» — сердито говорит Люмин. «Какой фестиваль? — спрашивает Скарамучча. — Разве мы не пришли просто так?» Люмин моргает: «О. Да. Извини.» «Просто помолчи, — говорит Скарамучча. — Дай я ещё немного наслажусь покоем.» «Ладно, ладно,» — раздражённо говорит она. Люмин проводит рукой по его волосам, размышляя о том, как индиго чуть-чуть не достигает синего цвета как свет, просачивающейся сквозь шторы. Ещё немного оказалось несколькими часами, минимум, к тому времени как они прошли через ворота Мондштадта. После традиционного приветствия с Катериной–Скарамучча, как всегда, скрывается сзади–Люмин находит им столик в заведении Сары. Там они едят лёгкий поздний завтрак в окружении непринужденной болтовни летнего города в разгар активности. Но как только они собирались уходить, Люмин замечает знакомую синюю шляпу в толпе, движущаяся к городской площади. Она прищуривается, и шляпа рассеивается как мираж, словно оазис в пустыне–затем снова проявляется. Скарамучча тут же появляется перед ней: «На что ты сморишь?» — говорит он, серая вуаль за ним загораживает ей обзор. «Это Мона, — говорит Мона, вытягивая голову вправо от него. — Эй! посмотри сюда, Мона.» От зова Люмин, Мона поворачивается. Её глаза округляются. Игнорируя ворчание Скарамуччи, Люмин машет подходящей Моне. «Путешественница, — говорит Мона. — Ты пришла?» «Я пришла,» — говорит Люмин. Взгляд Мона переходит на Скарамуччу, который нахмурился и положил руку Люмин на талию, сильно прижимая пальцы к её плоти: «И твой друг тоже,» — сухо говорит она. «И мой друг тоже,» — с улыбкой говорит Люмин. «Я сейчас немного занята, дописываю следующую статью для своей колонки, — говорит Мона, — но не хочешь ли ты ещё встретиться, позже?» «Конечно, — легко отвечает Люмин, в тот же момент как Скарамучча говорит, — Нет.» Мона смотрит Скарамучча, подняв бровь: «У тебя со мной какие-то проблемы?» «У него нет, — встревает Люмин, движением прося Скарамуччу замолчать. — Давай, здесь в шесть вечера? Я угощу тебя.» «Тебе правда не стоит–» — желудок Моны выбирает этот самый момент чтобы заурчать, и Мона закрывает лицо шляпой. Но уже слишком поздно, потому что Люмин ловит идеальный ракурс её раскрасневшихся щёчек, красных как яблоки. «Что ты там говорила?» — изумлённо говорит Люмин. «Тогда в шесть, — прокашлялась Мона. — Не опаздывай. — Затем, когда она проходит мимо Люмин идя домой, она шепчет. — И не приводи сюда своего друга. Он выглядит так, будто сейчас убьёт меня.» Когда Мона ушла достаточно далеко, Скарамучча лениво сказал: «Я не убью её.» Люмин в замешательстве: «Рада слышать, наверное?» «Я не убью её, — говорит Скарамучча. — Если ты конечно не хочешь.» «Я что, давала тебе впечатление что я хочу?» — легкомысленно говорит Люмин. «Значит, ты не возьмёшь меня с собой? — предъявляет Скарамучча. — Даже после того, что я тебе ответил?» Люмин закатывает глаза. Так вот из-за чего это. «Я подумаю об этом,» — отмахивается она, Скарамучча хмурится от ответа. Но есть способ отвлечь его получше, а именно схватить его за руку, и потащить его туда, куда её донесут ноги. Конечно странно, что она не может нигде обнаружить людей, с которыми она хотела увидеться. В городе кипит жизнь, да, но нигде нет признаков людей, с которыми она близка. В Доле Ангелов нет Дилюка, в Кошкином Хвосте нет Дионы, и даже Ноэль не появляется, когда Люмин зовёт её. «Странно,» — говорит Люмин. «Только для тебя это странно, — отмечает Скарамучча. — Они занятые люди.» «Но чтобы все сразу? — говорит Люмин. — Хотя бы здесь Мона.» «Хотя бы,» — бормочет Скарамучча, прижимаясь к ней ещё ближе. Так близко что его шляпа почти бьётся об неё. Он сегодня был какой-то особенно назойливый, срывается на каждую незначительную вещь, что попадается у него на пути. «Кто-то сегодня встал не стой ноги,» — говорит Люмин. «Я проснулся рядом с тобой, — огрызается Скарамучча. — Как не та нога всё испортит?» Люмин морщится. Учитывая то, как он цепляется за её руку, она не удивится если он скоро сломает ей кость: «Это просто выражение, — успокаивающе говорит Люмин. — Если город тебе не интересен, то может стоить сходить прогуляться за его пределами?» «Наверное,» — разрешает он. Люмин улыбается ему, и его хватка немного ослабевает. Этого ей хватает чтобы считать за победу, по крайней мере. Они приходят в Долину Ветров, и дерево там величественное, как всегда, размахивает широкие мазки по небу своими ветвями. Фигура Венти стоит так же неподвижно, балансируя на Статуе Семерых: «Красиво,» — говорит Люмин. «Дерево или статуя?» «И то, и то, — решает Люмин, так, на случай если Венти где-то здесь, подслушивает. Увидев недовольное выражение лица Скарамуччи, она продолжает. — Но ты красивее.» «Ты всегда это говоришь,» — невнятно говорит Скарамучча, но хотя бы он на вид не так рассержен, как раньше. «Должны быть потому, что это правда, — говорит Люмин, улыбаясь ему. — Красивый, милый, очаровательный, привлекательный–ты это всё вместе взятым, и больше.» «Конечно, — говорит он. — Ты пока так говоришь.» «Не думаю, что в моей голове что-то поменяется,» — говорит Люмин. «А поменяется, — говорит Скарамучча, идя вперёд чтобы прижать руку к Статуе Семерых. Он скользит рукой вниз, ногтем впиваясь в трещину, идущую вдоль основания статуи. — Разумом так легко манипулировать. Пока в нём есть воспоминания, и пока ты в силах найти слабую точку, ты можешь пробраться внутрь. Заставить всю структуру сгнить изнутри, пока она не рухнет под весом своих собственных искажённых воспоминаний.» «Я и не знала, — говорит Люмин. Она ступает вперёд, кладёт руку на статую, позволяя Анемо резонировать с ней. — Я никогда не пыталась.» Скарамучча наклоняет голову: «Хочешь попробовать? Могу тебя научить.» Тон в его голосе вполне невинный, как у ребёнка, который хочет показать свою новую блестящую игрушку. Но вопрос, конечно… «Не очень» — тихо говорит Люмин. «Это просто, как только наловчишься, — продолжает Скарамучча, будто она ничего и не сказала. Его глазах засияли, фанатичным, диким блеском. — Воспоминания нельзя аккуратно стереть, или добавить–не повредив кого-то без возможности вернуть всё как было–но их можно изменять с такой, такой лёгкостью. Изменять их, чтобы они считались для субъекта вероятными. Передвигать вещи, убрать кусочек времени там, и добавить здесь, управлять сознанием чтобы создать новую реальность.» «Это больше похоже на сон, чем на что-то ещё.» «Сны, реальность, — тешится он, — разве есть разница?» «Сны никогда не сравнятся с реальностью, — возражает Люмин. — В них же всегда есть границы, разве нет?» «Только если ты не научишься очень, очень хорошо прятать эти самые границы. Что если ты никогда не найдёшь границы своего сна? Как небеса над тобой.» Люмин поднимает голову: «Значит однажды, я вылечу за небосвод.» «Сказано как героиня, которой ты являешься, — говорит Скарамучча. — Всегда такая упрямая.» «Ты говоришь так будто это плохо.» — подкалывает его Люмин. Скарамучча не смеётся: «Я много грезил, знаешь, — шепчет Скарамучча, — до того, как я стал тем, чем стал.» «Это были хороши сны?» «Снились ли мне хорошие сны? — говорит Скарамучча, с холодной сардонической улыбкой. У Люмин пробежались мурашки по коже от внезапного ветра, холодного, зимнего ветерка, летом. — Боги никогда не благословляли меня сею нелепостью.» Люмин хмурит брови: «Тогда, что тебе снилось?» «Воспоминания прошлого, — отвечает Скарамучча. — Ничего важного. Как ты говорила: что прошло, то прошло.» «Что прошло, то и вправду прошло, — говорит Люмин, — но я не думаю, что ты правильно понимаешь, что это значит.» «Тогда объясни, — говорит Скарамучча. — Просвети меня.» «Это не значит, что он не важно. Важно. Ты бы не был тем, кто ты сегодня без него. — говорит Люмин. — Каждая ошибка, каждая победа, каждый раз когда ты падал, но вставал снова.» Люмин смотрит вдаль, на реку, стекающей вокруг дерева, как голубая лента на фоне сочной зелени. Если где-то в мире есть река забвения, она гадает, поддастся ли она искушению. Она поворачивается к Скарамучче, и его взгляд направлен только на неё. Что-то честное есть, в отчаянии в его глазах, в том, как крепко он держится за статую. Словно она видит сквозь ширму, сквозь всю ложь, сквозь завесу. «Ты несёшь прошлое с собой, — говорит Люмин, — но ты не даёшь ему утащить тебя на дно. Твои корни находятся в грязи, но цветёшь ты при свете. Ты возвышаешься над ней, Скарамучча.» Люмин снимает с него шляпу. Рукой проходится по его волосам, но на этот раз не портит причёску как обычно. Она надевает шляпу на себя, чувствует вес столетий в свисающих аксессуарах, тонкой вуали, как она драпируются рядом с ней, как она обвивают её, шепча в шею. Зло. «Ты опоздала, — тихо говорит Скарамучча, касаясь рукой её шеи. Его ногти касаются её горла, рисуя прямую линию, походящую на удар мечом. Люмин не вздрагивает. — Показав бы ты мне это, ох, может, четыре столетия тому назад — может, я бы тебя и послушал. Может мы не были бы там, где мы сегодня, ты и я.» «Никогда не поздно,» — говорит Люмин. «Поздно, — говорит Скарамучча, наклоняясь ближе. Его дыхание отдаёт теплом на её щеке, качается мочки её уха, и вес его шляпы исчезает, как только он её с неё снимает. — Разве ты не видишь сколько сейчас часов? Почти шестёрочка вечера, Путешественница.» И как по часам, вдалеке прозвенели колокола. Странно; а в Мондштадте всегда били в колокола в шесть вечера? Небо над ней, тоже, внезапно посерело с намёками на приближающийся гром. Люмин отошла от Скарамуччи, охваченная внезапным, холодным беспокойством. Шляпа вернулась Скарамучче на голову. Украшения колышутся, вуаль приоткрывается. Скарамучча ухмыляется, прежде чем снова приложить руку к трещине в статуе Архонта. Пальцами впиваясь в камень, будто когтями. Люмин выдавливает из себя: «Что ты…» И прямо у неё на глазах, статуя Архонта рассыпалась в пыль. Рассеивается, как сгоревший пепел. Но когда она трёт себе глазах, она прямо здесь, идеально целая. Скарамучча под ней. Смотрит на ней своими тёмными глазами, тёмными как синяки, тёмными как непрощающая тень гигантской руки, раздавливающая её тело. Он выглядит… «Не грусти так… — шепчет Люмин. — Я начинаю грустить, когда ты грустишь.» «Значит ты пока погрустишь, — говорит Скарамучча. Хотя бы, в этот раз, он не стал это отрицать. Но когда Люмин смотрит на Сидровое озеро, город Мондштадт раскинулся над ним, как яйцо в гнезде, а звон колоколов — это молитвенный призыв, он говорит. — Не уходи.» «Я…» Тогда Скарамучча тянется к Люмин. Держит её за запястье так сильно, что она морщится, но не отпускает. «Не уходи, — тихо говорит Скарамучча. — Выбери меня.» «Всего лишь раз, — обещает Люмин. — Меня ждёт Мона.» «Ты всегда так говоришь, — говорит Скарамучча. — Ты никогда не сдерживаешь своё слово.» «Сдержу, — говорит Люмин, отрывая его пальцы от своего запястья, стараясь не поморщится от нежной, ободранной коже, оставшейся от его прикосновения, красной, уже переходящей в зеленовато-фиолетовую. — Я вернусь, ты даже опомниться не успеешь.» «Не вернёшься, — говорит Скарамучча. Он дрожит. — Вернёшься уже не ты.» «Не говори глупостей, — говорит Люмин. Она касается его лица, проводя тыльной стороной руки по его щеке. — Жди меня. Я найду тебя.» И когда она поворачивается в сторону самого города, её сердце начинает колотится у неё в груди, Скарамучча за ней говорит: «Десять шагов, Путешественница. Я тебе не врал. Ты можешь бежать, но я всегда буду рядом. Лишь на расстоянии мысли.» Он что-то говорит, но к этому моменту Люмин уже не может внятно расслышать. Всего несколько искаженных слогов, от которых мурашки побежали по её шее, неразборчивые слова были зловещим предзнаменованием, ползающим по её коже.

.

.

.

Пробегая через ворота Мондштадта, казалось, что над ней раздвигаются грозовые тучи, через которые просачивается небесный свет. Всё кажется привычным, знакомые ароматы, голоса, и лица в городе, которые она полюбила. Все мысли что она несла с собой к воротам унеслись свежим воздухом, пока Люмин даже уже не могла вспомнить о чём она вообще переживала. К её приходу Люмин уже вспотела, она скользнула на свое место напротив Моны и тяжело вздохнула, извинения уже вертятся у неё на языке. Мона поднимает руку: «Не нужно извинений, — говорит она. — Особенно, раз уж ты так великодушно решила устроить этот ужин.» «Раз ты так говоришь,» — застенчиво говорит Люмин. Они делают их заказы, Люмин заказывает лишь заказ. Мона настаивала, что она будет то же самое, но Люмин добавила ей блюд, зная гордыню Моны. Сборная запеканка, вместе с супом из морепродуктов. «Если не съешь, то всё испортится,» — отмечает Люмин. Мона выглядит смятённой: «Тогда полагаю, мне придётся тебе помочь,» — заявляет она. Еда такая вкусная, как Люмин помнит, пробуя в первый раз, а она беседует с Моной о её приключениях, о нациях за границами Мондштадта. Мона же, не сбавляя темпа, рассказывает о Мондштадте, какие гадания прочитала, какие несчастья испытала. «Единственное на что я не буду жаловаться в Мондштадте конечно, — говорит Мона, — это погода. Когда я отправилась в южную часть Ли Юэ, там закипеть было можно. Я так хотела охладится, что мне приходилось брызгать себя водой, из своего же Глаза Бога.» «В Сумеру ничуть не лучше, — говорит Люмин с гримасой. — Выбирая между дождевым лесом и пустыней… Ты либо зажаришься на солнце, либо запаришься до смерти. Впрочем, город Сумеру сам по себе не плох.» «Ох? И как же так? Я ожидала что там тоже самое, учитывая, что он расположен рядом с тропиками.» «Город Сумеру построен вокруг ствола Священного Древа. Высота больше, но влажность меньше по сравнению с тяжелым воздухом тропических лесов. И там нет никаких лесов, только Священное Древо. Там правда не так уж и плохо.» Мона корчит лицо: «Даже так, — она говорит, — я не представляю, как ты спишь по ночам в такую жару.» «Ночью температура опускается, так же, как и здесь, — заверяет её Люмин. — К тому же, температура Скарамуччи очень хорошо снижается… — Люмин задумывается вслух, не зная, как правильно это сформулировать, — …поэтому он довольно полезен в постели.» Мона поперхнулась своим супом: «В постели? Ты спишь рядом с этим парней?» «Кончено же? А где же ещё он будет спать? —спрашивает Люмин. — У нас дома всего одна кровать.» Мона наклоняется ближе, в её глазах загорелся огонёк потенциальной сплетни: «Ты с ним встречаешься?» «Что? — рассеяно говорит Люмин, вилкой тыкая в салат. Затем она моргает, наконец обдумывая вопрос Моны. Люмин качается головой, не понимая почему этот вопрос вообще был поднят. — Конечно нет, — говорит Люмин. — Он не любовник, Мона. Мы просто спим вместе потому, что это удобно.» «Он мужчина.» «А ты девушка.» Мона размышляет над этим заявлением: «Верно,» — говорит она так, словно это было соревнование по дебатам, и Люмин только что выиграла одно очко в свою пользу. «Видишь?» — Люмин вилкой протыкает помидор. «Чего я конечно не понимаю, это почему он так настойчиво за тобой повсюду ходит.» «Какая-то смехотворная мысль о том, что он мне должен, — говорит Люмин. Она хмурит брови, пытаясь оживить воспоминание. Синее, волнующееся озеро. Плески воды на её щеке, когда она тянула, тянула и тянула катушку. — Я когда-то спасла ему жизнь. Выловила его из воды. Он тонул.» «Какая фантастическая история, — сухо говорит Мона. — Ты не можешь быть всерьёз.» «Я всерьёз,» — говорит Люмин. «Тогда кем бы ты его назвала? Ты повсюду с ним путешествуешь, и пускаешь к себе в кровать.» «Он мой… компаньон.» «Твой компаньон?» «Мой компаньон по путешествиям, да, — говорит Люмин, звуча уверенней в себе с каждым словом. — Мой проводник по Тейвату.» «Ты не можешь быть всерьёз.» «Ты всё продолжаешь говорить это, — говорит Люмин, — но я говорю правду.» «ЛЮМ̌ИН͑, — выражение лица Моны становится серьезным. — Ты уверенна что говоришь правду?» «Я… го-?» — вилка звенит, выпав у неё с руки. Люмин смотрит на Мону, и вместо стально-серых глаз, они светятся ярко зелёным, цветом… «ЛЮМ̌ИН͑, — говорит Мона, но это не надменный голос Моны, а детский. Тихий и нежный, несмотря на его настойчивость. — Ты знаешь где ты?» «Я-я не знаю, — Люмин заикается. — Я думаю я в Мондштадте, но ты здесь, и я помню, как шла сюда, но это пересекается с другим воспоминаниями, и сейчас должен быть фестиваль, разве нет—?» «ЛЮМ̌ИН͑, — Нахида твёрдо говорит. — КТО͌ Т͛ВО̓Й ЌОМ̍П̇А̕НЬОНͅ?» Нахида наклоняется ближе, и когда Люмин моргает, вместо Моны она улавливает мелькание детского тела, маленькие пальчики проходят по лицу Люмин. Она прижимает большой палей к центру её лба, и внезапно, её обжигает, ей больно, оно прорывается через ей сознание, её тело бьётся в конвульсии, она хочет всхлипнуть, плакать, кричать, несправедливость всего этого— «Это тот мужчина, которого ты зовёшь С̾КАРАМ̾У͆Ч͋Ч̑Е̽Й̆? Или это—» Мир вокруг чернеет, в глазах Моны рассеиваются зеленые отблески. Всё вокруг неё сгущается до черноты ее зрачков. Затем внезапно, всё прерывается, краски этого мира снова расплёскиваются, возвращая всё вокруг неё так, как и было раньше. Суета заведения Сары во время ужина. Мягкая соль супа из морепродуктов. Лиловое небо, окутанное оранжевыми лучами заходящего солнца. «—может тебя сначала стоит поразмыслить о его замыслах, — отчитывает её Мона, — перед тем как давать ему залезать к тебе в кровать. Он выглядит как кто-то, от кого стоит ждать беды, Люмин, не очаруйся его внешностью.» «Мне нужно идти, — Люмин резко выговаривает. У неё сдавливает глотку, будто кто-то обвил свои пальцы вокруг её горла, выдавливая весь воздух. Кажется, будто все её тело вот-вот рухнет, отрезанное от ниточек. — Мне нужно идти!» «Ах, стой—» Игнорируя голос Моны за ней, игнорируя нужду, говорящую ей закрыть глаза, Люмин бежит к воротам. Она смотрит на мир, широко открыв глаза. Не моргая. Что-то над ней раскололось. Чёрный шов, будто треснуло яйцо. Из неё вылезает тьма, капая непрозрачными чернилами по нарисованному небу. Люмин следует направлению трещины, как она неровно проходит по небесам. Она указывает к Долине Ветров, к… Ты можешь бежать, но я всегда буду рядом. Лишь на расстоянии мысли. Делая глубокий вдох, Люмин стиснула зубы. Сжимает кулаки так крепко, что у неё начала идти кровь— —и она бежит.

.

.

.

.

.

.

П͜РО͂С̓НИС̈Ь, ̚Л͝ЮМИН.

Т͊Е͘БЁ НУЖНО

П͋РОС—͊

—͋НӮТЬСЯ͠

.

.

.

П͝УТ̃ЕШͅЕ̍С͐ТВЕ͜Н̔Н͘И͐ЦА

ТЫ В̕С̍П́ОͅМНИЛ͑Ӓ̇ КТО̍ ̽Я Т̚А͆КАЯ̂?͘

.

.

.

.

.

.

Люмин помнит, что там был утес, возвышающийся над Побережьем Сокола. В тот день она шла по краям, до того, как она встретила Мону и Фишль. Морской бриз чувствовался даже оттуда, как бы высоко он ни находился, и она смотрела на горизонт в сторону рифа Маска, задаваясь вопросом, как далеко простирается здесь мир. Думая, видел ли её брат тот же вид, когда он ждал её на границе, где небо встречается с морем. Надежда — это всего лишь река, ведущая в дельту боли, поняла она, как только Итер бросил её ради больших амбиций. И это снова врезается в неё, этот урок она уже должна была усвоить, потому что он стоит в центре каменных руин, резкий контур на фоне туманного пейзажа снов, шрам вдоль неба, оплакивающий разрушение. Больше не мираж, а кошмар, затенённый разрыв, зло, которое просочилось в её разум, питаясь её добротой, как разросшийся сорняк. Его лицо такое же каким она его запомнила, эта фальшивая улыбка, эти морщинки под его глазами, это безразличие в его скрещенных руках, как будто он просто смотрит кукольный спектакль, а не наблюдает, как распутывается сама ткань её существа— Скарамучча смеётся, когда она бросается на него, поднимая руку чтобы встретить её яростный удар. Его наручи лязгают против силы её меча, легко парируя её. «Ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы я умер,» — говорит Скарамучча. «Может и хочу,» — шипит она. Она снова наносит удар мечом, рука болит от интенсивности всего этого, от ложных воспоминаний, ложных привязанностей, сплетенной лжи, в ловушку которой она попала. Паутина, которую он сплёл, прорезается с каждым взмахом её меча—но он уворачивается от её меча с неестественной лёгкостью, с огоньком изумления в глазах. «Я такой же милый как ты помнишь?» «Ты больной мерзавец», — выдаёт она. Скарамучча цокает языком: «Ну, ну, — он говорит, — разве можно так обращаться с <em>лучшим другом</em>, Путешественница?» «Ты мне не друг!» — Она вращается, пряди волос развеваются, рисуя хаотичные линии на тёмном небе, нити золотого солнечного света падают на его лицо, когда она ловит его внизу в своей атаке. Ладонь Скарамуччи обхватывает её меч, а его лицо находится достаточно близко, чтобы она могла видеть алый цвет его полуприкрытых век и белизну его глаз. Он выглядит как остатки детского кошмара, созданные с заботой, в которые вдохнули жизнь. «Будто ты когда-либо мог быть чем-то, крове чудовища,» говорит она, — кипя. «Меня это ранит. А я-то думал, что мы близки. Мы даже ели вместе, — говорит он со снисходительной улыбкой. — Спали вместе. Мылись вместе. Ты ведь не возражала, когда тёрла мне спину.» Красный. Она могла видеть лишь красный, лужу ржавой крови у неё во рту, когда она кусает так сильно, что прокусывает кожу. Люмин наносит удар своим мечом, каждый миллиметр её кожи пронизан ненавистью, такой горячей, что с она неё течёт: «Не смей—» Что бы она ни собиралась сказать, её прерывает резкий смех Скарамуччи, и он отдаётся её, как стук бронзового гонга, призывающий открыть врата войны. Меч падает у Люмин из руки, каждая мышца в её теле внезапно расслабляется, и Скарамучча бросается в атаку. Каменный пол ударяется ей затылок, вызывая у неё головокружение. Скарамучча вырисовывается сверху, прижимая её руки над ней одним запястьем. «Что ты сделал со мной?» — хрипит Люмин. И следующее, что замечает Люмин, — он берёт рукой её за челюсть, запрокидывая её подбородок вверх. Его пальцы были у неё под ушами, силой, удерживающей её на месте с такой большой, что он мог бы раздавить звёзды. Она не может пошевелится. Её тело обхватил невидимый кулак, зафиксировав её на месте. Люмин может лишь лежать на спине. Она смотрит на него, затем переводит взгляд на серое небо за ним, чистую черную пустоту, распространяющуюся по небу, словно ядовитая плесень, прогрызающая гнилую древесину. «Не отворачивай от меня взгляд,» — командует Скарамучча. Наклоняет её лицо, пока она не посмотрит в его глаза, глубокие фиолетовые лужи. Пронизанные эмоциями, которые она не может определить, но от них его глаза только затуманиваются. Или может быть это только ей так кажется, из-за выступающих слёз. «Я был неосторожен, — говорит Скарамучча, — был так честен с тобой. Задавал вопросы, какие не должен был. Рука на её челюсти расслабляется, а рука на запястье отступает. Но она всё ещё не может пошевелиться, всё ещё подчиняясь угрожающе лёгкому движению его пальцев по её щеке. — Этого больше не повторится.» Кого ты видишь, когда ты поистине смотришь на меня, Путешественница? Какие цели он преследовал, задавая те вопросы хоть уже и знал ответ? Сейчас это кажется насмешкой — плевком в лицо её привязанностям. И как теперь эта привязанность сворачивается в её груди. Как пролитое молоко, скопившееся под кухонным столом, брошенное на произвол судьбы, и никто не вытирает его. Испорченное и прогорклое. «Ты зовёшь это честностью? — говорит Люмин, и в уголках её глаз собираются горячие слезы. — Не говори со мной о честности, Сказитель.» «Ты, как и Буер, — Скарамучча вздыхает, наклоняясь ближе. Его дыхание касается её щеки, холодное и жестокое, — Такие сентиментальные. Такие управляемые своими эмоциями.» «Не говори это с такой уверенностью, — огрызается она. — Будто ты как-то отличаешься,» — Люмин пыталась вырваться из его хватки, но её нервы не функционировали, и его ноги крепко обхватывали её бедра, и он прижимал её под собой, как существо, которое он собирается выпотрошить. «Ты помнишь, когда ты со мной встретилась, в тот день? — говорит Скарамучча, начиная разговор, который никто не будет слушать, разговор с безумцем. — Как я был тогда близок, чтобы ты оказалась в моих руках? Я ведь тогда почти тебя убил, знаешь. Затем та ведьма телепортировала тебя прямо у меня на глазах, и теперь… Вот как всё обернулось.» Рука Скарамуччи касается прядей её волос. Опускается вниз по её лицу, постукивает по шарфу на её шее, нежно проводит круговыми движениями по её обнаженному плечу, почти с любовью – если бы она не знала лучше. А она знала. «Разве не иронично, та девушка, что спасла тебя от меня тогда, — он задумчиво смотрит, — окажется той же девушкой, чей облик Буер решит примерять? Бедная, маленькая Буер, изо всех сил старается добраться до тебя.» «Я убью тебя, — говорит Люмин. — Я клянусь.» На его лице промелькнуло садистское удовольствие, когда он услышал её клятву. Скарамучча снова смеётся, громко и хрипло: «У тебя был шанс убить меня, — говорит он. — И ты облажалась. Буер должно быть возомнила себя такой, такой умной, раз вошла на мою территорию с такой уверенностью, и заключила меня в своей маленькой сансаре—» Выражение его лица становится искажённым. «—но она не знала, — он говорит, — я хорошо умею будить себя.» «Так проснись,» — резко говорит Люмин. Гнев исчезает, сменившись насмешливой невиновностью: «Но это не мой сон, Путешественница, — говорит Скарамучча, обхватив пальцами прядь её волос. — Тому, кому здесь нужно проснуться это…» «Не ври мне,» — говорит Люмин. «Умничка, — говорит Скарамучча, улыбаясь. Он выглядит не удивлённым. — Я всегда ценил это в тебе. Среди других качеств. — Он глазами проходится по ней, вниз по склону её шеи, её ключицам. Её кожа покрывается мурашками от унижения, мурашки по коже покалывают руки, затылок.» «Ты не помнишь, — мягко говорит Скарамучча, — но я знаю твоё тело так же хорошо, как и своё. Когда я брал тебя таким образом, тебя всегда ломало слишком быстро, потому что это неправильно отображалось в твоём сознании. Но я помню, Путешественница. Я вполне помню за нас обоих. Хочешь протестировать?» «Иди к чёрту.» «И я заберу тебя с собой, — говорит Скарамучча, — когда это время придёт.» Ярость на её лицо лишь заставляет его улыбку стать шире. Он проводит по её ключицам пальцем как наконечником ножа. Его прикосновение нежное, как будто пытается очертить её, каждый изгиб, каждую ямочку, каждую линию, которая её определяет. Люмин ломается. «В чём был смысл, — говорит она, — заставлять меня думать, что ты тот, кем не являешься? Зачем нужно было лезть ко мне в кровать? В чём был смысл этого всего?» Люмин ненавидит то, как отчаянно она звучит. Ненавидит поток слёз, текущий у неё с краёв глаз. Она скучает по своим друзьям. Она скучает по Паймон. Она скучает по своему брату. Она скучает, скучает и скучает, две реки тоски прорезались вдоль её щеки и впитывались в волосы. Здесь нет ни спасителя, ни героя, будучи одной. Солёная вода никогда не позволит ничему расцвести. «Потому что это было весело,» — говорит Скарамучча. «Потому что это было весело.» «Да, — мечтательно говорит Скарамучча. Его глаза затуманены, охваченный воспоминаниям, которых она не знает—не может вспомнить. Его палец замирает, ладонь прижимается к её груди, прямо в такт её сердцу. — Менять твоё мировоззрение. Управлять твоим сознанием. Наблюдать как ты ходишь по миру с такой беззаботностью, не зная, что я прокрался и вырезал частичку себя в твоём сердце. Ты ведь любила меня, тогда, правда ведь?» И Скарамучча хмурится, глядя на неё сверху вниз, словно только что осознав, где они находятся: «Но потом ты догадалась. Ты всегда догадываешься.» «Ты думал я не догадаюсь?» — решительно говорит Люмин. «Ты продолжаешь так упрямится, — Скарамучча вздыхает, положив руки ей на челюсть, как той ночью, когда она держала его лицо и говорила, что любит его. Разочарована, как если бы она была своенравным ребенком, нуждающемся в дисциплине и наказании, чтобы он не сбился с пути, предназначенного для него. — Полагаю, ожидать чего-то иного было чересчур.» Над Люмин, небо поглотила пустота. Кроме них двоих больше не было мира, ни частички зелёного не осталось, чтобы спасти её, избавить её от вечных страданий. Ни ветра, ни солнца, ни неба, ни земли. Лишь они вдвоём плывут в отрицательном пространстве, Скарамучча сидит на ней сверху, прижимая её, как камень, привязанный к её талии. Это медленная, удушающая казнь. «Я был сделан из Ирминсуля, знаешь. И когда я очнулся от сансары Буер, я обнаружил себя у самого Ирминсуля, серебряных ветвях, пишущих историю мира, — говорит Скарамучча. — Я говорю тебе это потому, что ты не вспомнишь, но мне интересно догадаешься ли ты что случится, когда дерево, из которого сделали куклу, поглотит куклу обратно? Она засыпает и видит сны, или умирает?» «Проснись, — умоляет она. — Проснись, Сказитель.» «И зачем мне это? Всё о чём я когда-либо мечтал… И ты просишь меня от всего этого отказаться. Ради чего? Чтобы Буер сразила меня, мир закрыл на меня глаза? Чтобы ты отвернулась от меня, бросила меня?» Тогда до неё доходит, что она была не единственной, на кого повлиял этот сон. Так крепко обвившись вокруг неё, он не мог остаться неизменным. «Всё что тебя здесь есть, это ненастоящее. — говорит Люмин. — Разве это того стоит?» «Ах, но если сны жителей города Сумеру достигали границ города, тот какие ты думаешь большие границы у сна божества? — размышляет Скарамучча. — Как ты думаешь, где проходят мои границы в сочетании с твоими, Путешественница? Правда ли клетка является клеткой, если она бесконечно велика? Является ли сон сном, если у него нет границ, конце?» «Я не позволю тебя поступать как тебе заблагорассудиться.» «А ты попробуй,» — Скарамучча смеётся маниакальным смехом, сверкая глазами раскатами молний. Дикий, переросший сорняк, и никого, кто мог бы вырвать его с корнем. Люмин закрывает глаза. Давление пустоты сгущается вокруг неё, слишком много возможностей угасает слишком быстро. Она знает, что надеяться нельзя, потому что надежда — это начало реки, ядовитое противоядие от отчаяния, но всё же она надеется. Она надеется, потому что помнит, как она дрожал, когда она целовала шрамы на его спине, отчаяние в его глазах, когда она говорила ему, что любит его. Тень, цепляющуюся за её тень на закате, его рука переплетается с её, кончики их пальцев целуются. Где ложь? Где истина? Мог ли этот сон, быть и тем и другим? Когда она снова открывает глаза, Скарамучча смотрит на неё сверху вниз. Его глаза светятся белым, серебряными лужами капающей жалости: «Я тебя пугаю?» «Никогда,» — это не страх. Это скорбь по нему и ней в этом колесе, которое никогда не перестанет вращаться, пока он не перестанет грезить. А что пугает её, так это мысль, что он никогда не перестанет грезить. «Ты любила меня,» — говорит Скарамучча. «Любила.» «Иллюзию меня, но тем не мене, любила.» «Да. Это обязательно повторять?» Конечно она любила иллюзию его, она любит Паймон, поэтому должна была любить и его. Люмин смеётся, горько и побеждённо, и лицо Скарамуччи искажается. «Ты никогда не любила меня достаточно, чтобы продолжать держать глаза закрытыми, — Скарамучча резко говорит, хватая её за плечи, но это поправимо. Я это изменю.» Сказано так яростно, а он трясётся как новорождённый, оставленный умирать на морозе. Люмин грустно улыбается, когда его рука закрывает ей веки. Тьма уносит её прочь, прочь, прочь, про́чь.

.

.

.

Она стоит на берегу реки, у подножия моста. А над мостом потерянная тень, протягивающая руку. Не зная почему, лишь то, что она должна, она берёт её.

.

.

.

.

.

.

Ц̄И͋К͊Л̈ ̌№͝ ̽1̄6͒7̈ ̑Б̓Ы̤Л̾ ̒З͒А̉В̿Е̜Р̀Ш́ЀН̐. ̀

АР͗Х͐ИВ͠А̃Ц̓И͗Я ͘ПАМ̄Я͐Т̀И̇.͑

.̷

̵.

<center≯.</center>

П̓А̎М̑Я̣Т͊Ь͑ ͗А̒Р̀Х̉И̎В̇И͒Р͆Ӧ́В͂А͘Н͌А̛.

В͌О̉С̑С̎Т̚А̉Н̕О̋В̎Л́Е͐Н̽И̍Е̊ ̀Р́Е͌З̆Е͝Р̒В̍Н͠О̕Й͝ ̾ЌО͌П̓И̋И̌.̿

.̕

.̷

.̷

̚РЕ̋З͋Е̉Р̔В̏Н͑А͝Я̇ ̈КО͘П̓И́Я ̾В͝О̑С̈С̀Т̒А͠Н͒О̓В̕Л̋Е̍Н́А̍.͗

Х̑Ӧ́Т̑И̂Т͝Е̋ Н̂А͂Ч͛А͗Т͂Ь̏ ͐С̀Н͠А̇Ч̓Ӓ́Л̄А̿?̎

.̷

.̷

̶.

ЦӤ́К̏Л͝ ̚№̎ ̕1͐6̌8͜ ̌И͌Н͊И͑Ц͐И͆И̅Р̎О̆В̎А͠Н̐О͛.̈

З̷А̴П̴У̵С̷К̴ ̷Ц̸И̸К̶Л̵А̷ ̵№̴ ̴1̵6̸8̵.̷.̴.̶

.

.

.

.

.

.

В конце концов, мир никогда не даст тебе того, чего ты желаешь.

.

.

.

А значит, тебе придётся только взять это самому.

.

.

.

.

.

.

Утро начинается с её высвобождения из тела Скарамуччи, вырываясь из его хватки, вздрагивая, срывая его руку с её талии, палец за пальцем. И будто часы, перешедшие на время «Люмин», стоит ей зевнуть и вытянуть руки над головой, его глаза распахиваются, выглядывая на неё из-под его ресниц. Солнечный свет падает ему на лицо, лучиками протискиваясь через шторы и пробираясь ему на лицо. Эмоцию на его лице не разобрать, будто оно мутная речная вода; на грани недовольства, решает она, от того, что его вырвали из грёз. «Ты поздно проснулась, — лениво говорит Скарамучча. — Уже полдень.»