Всё началось с театра

Антон не хочет здесь находиться. Ему никогда не нравился театр. Никогда не нравилось, что нельзя просто взять и прийти в худи и джинсах. Обязательно нужно выряжаться в костюм, или хотя бы в брюки и рубашку. Не нравилось, что Ира тащит его куда-то силком, хоть проще было и согласиться, чем неделю потом выслушивать, что он не уделяет ей внимания. Не нравились сами спектакли. Все постановки были однотипными, актёры хуёвыми, а эмоции гипертрофированными. Не нравилось, что люди ведут себя преувеличенно интеллигентно. Например, вот тот пацан, отирающийся в амфитеатре, курил у входа, и выбросил бычок куда-то в цветочные клумбы, а теперь с напыщенной рожей поправляет воротник рубашки, заискивающе улыбаясь своей спутнице. Антона тошнит от запаха духов, накрывающего волнами, когда мимо проходят зрители. Вся атмосфера в этом месте слишком для него, он чувствует себя не в своей тарелке, и мечтает, чтобы этот вечер поскорее закончился. Сколько бы они не старались приходить заранее, путь к их креслам всегда преграждают чьи-то старческие коленки. В этот раз не повезло особенно - таких тут собралось целых четыре пары. Антон виновато улыбается, бормочет под нос извинения, и мелкими приставными шажками протискивается к своему месту, параллельно пробивая путь своей спутнице. Ряд коленок расступается ёлочкой, и он почти чувствует себя Иисусом, перед которым разверзлись волны Красного моря. О чудо! Они добрались до своих мест, теперь можно уякориться и со спокойной совестью поспать пару часиков, если повезет, и музыка не будет слишком громкой. Хотя когда Антону это мешало. Он опускается в кресло, и с раздражением отмечает, что удобно ему точно не будет: длинные Шастуновские ноги просто не предназначены для такого скудного пространства между рядами . Антон встревает конечностями в промежутки между бархатными спинками, и тяжко вздыхает, чувствуя себя вилкой в розетке. Ира то ли не замечает кислого лица Антона, то ли искусно притворяется, и суёт ему в руки программку сегодняшнего шоу. Она восхищенно рассказывает Антону, что представление будет необычным, что это молодая труппа вчерашних выпускников местного театрального универа, и что она очень надеется, что ему понравится. "Студентики, значит" — не без ехидства думает Антон, но вслух только кивает и многообещающе улыбается. Главное - изобразить заинтересованность, а что он думает на самом деле, ей знать совершенно необязательно. Антон, откровенно скучая, опускает взгляд на бликующую обложку программы. На ней изображены деревянные гнущиеся человечки, как из Икеи, подвязанные веревками за все жизненно важные конечности. На всякий случай он интересуется у Иры, не на БДСМ сходку ли она его притащила, с неё станется. Она делает вид, что это смешная шутка, заливисто смеётся, и объясняет, что это такая фишка, актеры в этом спектакле - марионетки. Шастун отрешенно кивает, и шкала скепсиса по поводу сегодняшнего вечера начинает шкалить. Тем временем зал почти заполнился зрителями, и перед ним, как по закону жанра, уселась тётенька с комично пышной шевелюрой. К счастью, Антона спас его внушительный рост и полное безразличие к тому, что будет происходить на сцене. Он был бы не против, чтобы шар на её голове количеством ярусов походил на снеговика, тогда, возможно, актерам было бы сложнее определить, откуда на протяжении всего спектакля исходит оскорбительно громкий храп. Прозвенел третий звонок, свет в зале начал постепенно затухать, и раздались первые аплодисменты пока ещё кулисе. Вступление в пытку. Поднялся занавес, прожекторы высветили пару фигур, замерших в неестественных позах в произвольных местах, и Антон проследил взглядом веревки, тянущиеся от рук и ног актеров куда-то наверх. "Ну и к чему это?" — подумал про себя Шаст, отмечая ещё пару отличий от привычных ему спектаклей. Никаких декораций от слова "вообще" не наблюдалось, актеры были одеты в одинаковые чёрно-белые облегающие костюмы, и их рты были заклеены чёрной изолентой. "Забавно", - хмыкнул Антон, - "значит, шумно сегодня точно не будет". И, словно в подтверждение его догадок, заиграла музыка. Действительно, тихая, и ненавязчивая. Призванная компенсировать отсутствие речи расставлением акцентов, а не вреду Шастовой психике. Тем временем на сцене начались движения. Актеры действительно передвигались словно марионетки, ведомые волей невидимого кукловода. Они то изображали немой диалог, то ломаными движениями тел указывали куда-то, и Антону было просто невдомёк, зачем было так усложнять себе жизнь. В привычном ему театре было хотя бы понятно, кто кому кем приходится, и в чем, собственно, замес. Здесь же угадывать повествование из взмаха руки и кивка головы ему было попросту неинтересно. Антон сменил позу, с трудом закинув ногу на ногу, вызвал тем самым недовольство соседей сзади, чуть сполз с сидения вниз и впал в состояние гибернации, наблюдая за происходящим из-под опущенных ресниц. Первая сценка, кажется, подошла к концу, потому что этот состав актеров покинул сцену, и последние аккорды музыки стихли. Шаст зевнул так, что чуть не вывихнул себе челюсть, за что Ира бросила на него устрашающий взгляд, и пихнула его в бедро. Антон постарался изобразить заинтересованного зрителя чуть усерднее, сделав сложное лицо, и чуть задрав подбородок. На сцену выползал новый состав каракатиц, мало отличавшийся от предыдущего. Возможно, это были те же люди, из-за одинаковых костюмов было сложно понять даже, где женщина, а где мужчина, плюс Шаст не сильно-то и пытался. Эти также замерли в позах подвергшихся заклинанию "Остолбеней" из Гарри Поттера, и Антону почти удалось подавить смешок из-за неуместной ассоциации. Заиграла музыка, на этот раз совсем другая: аж на тональность выше, и кукловод начал второй акт изощренного издевательства над мозгом Шастуна. "Куклы" сдвинулись с мест, и Антон начал лениво переводить взгляд с одного актера на другого. На одном из них его взгляд споткнулся. Молодой человек, а это определенно был парень, Антону удалось идентифицировать по широкой спине, как будто чем-то выделялся из толпы безликих персонажей постановки. Навскидку и не определишь, почему Шаст решил, что именно он является гвоздём истории, но отводить от него взгляд больше не хотелось. Движения этого парня были удивительно органичны для его роли марионетки. То есть, они все пытались изобразить одно и то же, но только у него получалось убедительно. Резкое движение верёвки вверх - и рука актёра занимает новое положение, он укоризненно грозит своему напарнику. Как Антон вообще это понял? Движения его ног, когда он подходит ближе к оппоненту, напоминают походку Майкла Джексона, только актёр скользит вперед, и Антон начинает сомневаться, что живой человек в принципе способен изображать подобную степень покорности только языком тела. Шастуну становится неудобна его поза, и он возвращается к прежней, сев ровно и чуть повыше, чтобы куст на голове дамы впереди не мешал понять, зачем среди труппы живых актёров затесался игрушечный персонаж. Считав недовольство со спины и рук актера, Антону стало интересно посмотреть на лицо, потому что ну по лицу-то точно будет понятно, какого рода этот развод. Сегодня Шасту прямо везет, и не только музыка и коленки мешающих зрителей повинуются его настроению, но и заинтересовавший его персонаж готов поделиться своим секретом. Одним стремительным движением кукла разворачивается в зрительный зал, и встаёт как вкопанная, что в принципе невозможно при резком рывке веревки, но, кажется, законы физики на него на работают. Свет софита падает на его лицо, и Антон убеждается в своей догадке: реальные люди так не выглядят. Несмотря на то, что половина лица актёра заклеена скотчем, остального более чем достаточно, чтобы впечатлять зрителя. У марионетки фарфорово-белая кожа, остро очерченные скулы и такой же, будто выточенный из мрамора мастером, нос. Аккуратный и изящный. Как и он весь. В стремительном повороте взметнулись волосы, и упругие каштановые кудри упали ему на лоб, контрастируя с его аристократичной бледностью. И глаза. Яркие голубые глаза, настолько выразительно смотрящие в зрительный зал, что, кажется, Антон почти может прочитать его мысли без единого звука. Сцена продолжает развиваться и набирать обороты, но Шастун больше не может концентрироваться на сюжете, его взгляд намертво прикован к одному единственному действующему лицу. Какие-то события происходят с персонажами истории, но единственное, что интересует Антона, это абсолютный контроль над телом и мимикой этого непостижимого мима. Вдруг музыка обрывается, действие замирает, и опускается занавес, пряча за собой тайну одного актёра. Раздаются громкие аплодисменты, Антон приходит в себя как по щелчку пальцев, и в зале загорается свет. — Здесь одно действие?, — почему-то хрипло спрашивает Иру Антон. Не припоминает, где мог успеть простудиться. Ира говорит, что нет, два, и сейчас антракт, так что они могут сходить в буфет, или... Антон её больше не слушает, на ходу бросает, что ему надо покурить, преодолевает забор из чужих коленок, и пулей вылетает из зала. На улице успело стемнеть и похолодать, и это как никогда кстати, потому что Шастуну явно нужно освежиться и охладить непонятно почему горящие щёки. Он достаёт пачку, чиркает колёсиком зажигалки, складывает ладони лодочкой, чтобы порывистый ветер не потушил огонь, и затягивается сразу третью сигареты. Что. За. Дерьмо. Там. Произошло. Возможно, впервые в жизни Антону хочется прояснить для себя театральное представление, но мысли так скачут с одного на другое, что уловить их суть просто не получается. Сигарета предательски быстро скуривается, и он суетливо поджигает вторую, слыша вглуби здания первый звонок. Куда торопимся, Шаст? На втором звонке он как-то нервно вздрагивает, тушит едва початую в урну, и ныряет в тяжелые двери театра, просачиваясь между остальными посетителями. Ира уже вернулась на своё место, а возможно, она никуда и не уходила. Сейчас она пишет кому-то длиннющее сообщение в телеге, а Антон деликатно смещает её ноги в сторону, чтобы занять своё кресло. Она поднимает на него взгляд, вмиг делается обиженной, и уже готовится ему высказать за несанкционированный побег, но, благо, в зале тухнет свет, и взбучку приходится отложить на попозже. Антон напряженно всматривается в освещённую сцену, и нетерпеливо дергает ногой. Ира продолжает почему-то смотреть на него, а не на представление, и Шаста это немного раздражает. Но ровно до того момента, пока не появляются актёры, теперь его занимает совсем другое. Взгляд снова мечется между фигурами на сцене, хотя подсознательно Антон понимает, что его бы выхватил с первой секунды, уж слишком велика разница. Он разочарованно откидывается назад. В этой части смотреть не на что. Следующее действие с новым набором одинаковых лиц также не вызывает в Антоне никакого интереса, и он даже начинает немного нервничать: неужели того парня поставили всего в одну сцену спектакля? Это же полный абсурд учитывая то, насколько он хорош. К счастью Антона, в какой-то момент представление снова обретает смысл. "Ненастоящего" буквально втаскивают в действие управляющие им веревки. Кажется, будто из всех играющих, только над ним они имеют настоящую власть, которой он не может сопротивляться. Музыка создает некий саспенс, разгоняется, и становится понятно, почему: марионетки собираются танцевать. Казалось, сильнее околдовать Антона невозможно. Ему уже пришлось признаться самому себе, что театр имеет смысл, когда в нём задействован кто-то, кто понимает, что делает на сцене. Но этого Мельпомене оказалось мало. Грация его движений, покорно следовавших за веревками, пластика, и такие выразительные глаза не собирались отпускать Шастуна вовсе. Антон сдвинулся на край сидения, неосознанно желая приблизиться к прекрасному, и... Возможно, ему померещилось, или он начал сходить с ума, но взгляд актёра вдруг упал на него. У Антона перехватило дыхание. Он хотел моргнуть, чтобы развеять эту иллюзию, но не смог себя заставить. Антон замер, и теперь ему казалось, что он танцует для него, Шаста. Как будто никого больше в зале и не было. Руки самовольно сжались на собственных бёдрах, будто тело стремилось отстоять контроль хотя бы над этим. Актёр двигался по сцене своими невообразимыми кошачьими движениями, но глаза по-прежнему были сфокусированы на Антоне. Или нет. Но Шастун хотел верить. Представление было окончено. Танец оказался заключительной его частью. Снова включился свет, снова раздались аплодисменты. Антон заставил себя отодрать вспотевшие ладони от ног, встать, и начать аплодировать со всеми. Артисты выстроились в линию, взялись за руки, сделали синхронный шаг вперёд и одновременно поклонились. Шаст, не слишком отдавая отчет в своих действиях, вскинул руки выше, чтобы и на сцене было видно, что он восхищенно хлопает, и крикнул "браво!". Никогда так не делал, но раньше и повода как-то не было. Ира опять странно на него покосилась, явно обескураженная такой переменой в поведении своего молодого человека, но Антону снова удалось поймать тот самый взгляд, и ему померещились морщинки, лучиками расходящиеся у глаз актёра. Он не видел его губ из-за ленты, но угадал улыбку на его лице. Обезоруживающее чувство. Они вышли на воздух, ставший холоднее после второго акта, и Ира потянула Антона на "курилку", находящуюся с противоположной стороны здания. По дороге к ней, и подкуривая сигарету, она безостановочно тараторила о том, как ей понравилось представление, и что это такая замечательная находка, - играть без чувств. Антон вдыхал сигаретный дым, и смотрел в пространство, куда-то поверхъ девушки, снова пытаясь прийти в себя после произошедшего. Пару раз он кивнул болванчиком, чтобы создать видимость жизни у себя на лице, и чтобы не вызывать лишних вопросов. Дверь за спиной Иры открылась, и Шаст вдруг понял, что если у театра и есть чёрный ход, то он явно расположен здесь. На улицу вышла компания молодых людей, весело смеющихся и что-то обсуждающих между собой. Антон снова безошибочно угадал его среди остальных, даже несмотря на объемный пухан и не менее внушительный оранжевый шарф актёра, в котором можно было бы спрятаться от нежелательного внимания без малейших усилий. Будто почувствовав, что на него смотрят, он повернул на Антона голову. Те же самые манящие голубые глаза, те же лучики вокруг них, и теперь прекрасная улыбка на его губах. Он кивнул Антону, на секунду спрятав нос в шарфе, и, находясь чуть поодаль, крикнул: — Приходи ещё! — звонко рассмеялся, и пошёл догонять своих коллег. Антон обязательно ещё не раз придет на его выступления, узнает, что актёра зовут Арсением, и даже однажды принесёт букет его любимых нарциссов.