Problem

Это было иронично. Одна из причин, по которой Минхо начал пить, заключалась в том, чтобы стать более общительным, чтобы помочь себе раскрепоститься, но теперь та же успокаивающая жидкость, которая когда-то помогала, медленно убивала его. Его некогда расслабленные плечи теперь были напряжены. Его настоящие друзья — его мемберы, которые когда-то наслаждались его присутствием и общением с ним, — теперь держались так же скованно, как и он. Это было неловко. Улыбка, которую он натягивал на свое лицо, когда снимали камеры, была неловкой, и впервые с тех пор, как Минхо стал айдолом, он задался вопросом, когда он стал таким фальшивым. Каждое взаимодействие было неловким. Каждое замечание, сделанное во время практики, было неловким. Каждая стычка по поводу его проблемы вызывала неловкость. Это была проблема. — Если ты здесь, чтобы читать мне лекции, то сейчас не время, — проворчал Минхо со своей кровати, все еще не открывая глаз, чтобы посмотреть, кто зашел в комнату. — Эм… — Сынмин. Это был Сынмин. — Я… я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — Сынмин запнулся, и это было странно, потому что за все годы, что Минхо знал его, он не мог вспомнить время, когда Сынмин не был уверен в своих словах. Именно эта запинка побудила Минхо открыть глаза и осмотреть друга. Он всегда был наблюдательным, его кошачьи глаза сканировали пространство и всегда все просчитывали. Он заметил, как Сынмин возится с пальцами, что было признаком нервозности, и как его глаза избегали чужого взгляда. Минхо знал, что Сынмин боится его, и не мог вынести эту мысль. — Все просто замечательно, — Минхо издал саркастический смешок. В его защиту, если бы это был кто-то постарше, чем Сынмин, то слова, вероятно, прозвучали бы намного агрессивней и, возможно, этот кто-то даже заслужил бы физическое небрежное выталкивание из комнаты. Тем не менее, Сынмин заметно вздрогнул от тона Минхо, и это вызвало в танцоре нечто такое, что заставило его разозлиться еще больше, чем раньше. Он никогда бы никому в этом не признался, но Минхо втайне был рад, что не пьян — он не знал, как бы он себя вел, будучи пьяным и в гневе, но что бы это ни было, Минхо надеялся, что он и его товарищи никогда не узнают. — Ты нервничаешь? — Минхо начал вставать со своей кровати. — Я делаю тебя взволнованным щенком? — Минхо выпалил прозвище и встал, увидев, как Сынмин инстинктивно сделал шаг назад, но его остановила тонкая стена. — Что? Ты меня боишься? Это из-за моего гребаного перегара? Из-за моего «нестабильного состояния»? — Минхо подошел, от чего Сынмин сильнее прижался к стене. Сынмин укрылся руками, когда Минхо грубо хлопнул ладонью по стене, в которой пытался раствориться младший. Но Минхо не схватил Сынмина за руки и не зажал их между своей жесткой хваткой и холодной стеной, он оставил руки мальчика свободными. — Ну же, скажи что-нибудь! Что угодно! Оттолкни меня, накричи на меня, назови меня гребаным позором! — взмолился Минхо. Он наклонился ближе к лицу Сынмина от отчаяния и желания предугадать его дальнейшие действия. Когда Сынмин ничего не сказал и уставился еще ниже в пол в попытке спрятаться, Минхо больше не мог этого выносить. Он не мог смириться с тем, что был причиной страха и беспокойства своего младшего брата, не мог справиться с ощущением себя чужаком, монстром в месте, которое он когда-то называл домом; в месте, которое он отчаянно снова хотел почувствовать домом. Всхлип загнанного в угол мальчика вырвал Минхо из жалостливых мыслей о себе. Предполагая, что дальше последуют рыдания, Минхо не стал тратить время, выясняя это. Вместо этого он сделал то, что делал с самого начала этой неразберихи: Побег. Выплеснув гнев на несчастную стену, он ударил по ней кулаком, потому что он никогда бы сознательно не посмел дотронуться до Сынмина хоть пальцем. К сожалению, в результате удара о стену на уже испуганного мальчика рухнула рамка с фотографией. Сегодня удача была явно не на стороне Минхо. Не желая оставаться рядом, чтобы увидеть, как Сынмин хватается за голову в слабой попытке защититься от того самого человека, от того самого Минхо, который с первого дня поклялся всегда защищать своих братьев, не желая слышать, как всхлипы переходят в рыдания, Минхо побежал. Он должен был остаться. Остаться и успокоиться; остаться и, присев к Сынмину, попросить… нет, умолять о прощении, остаться и утешить его, помочь ему не только физически из-за следов, оставленных непреднамеренным ударом, но также наладить отношения с младшим братом и поцеловать его, как он надеялся, не ушибленную макушку. Минхо знал, что должен был это сделать, и чувствовал себя ужасно виноватым за то, что не остался, но он также знал, что, как бы сильно он ни хотел все исправить, он не мог. Было ли это потому, что он был слишком слаб, или потому, что он был убежден, что это была безнадежная попытка, — у Минхо не было достаточно сил размышлять об этом. Он знал, что с Сынмином все будет в порядке, младший в отличие от него был сильным, и у него были люди, которые любили его. Поэтому он продолжал бежать. Минхо помнил время, когда его жизнь была скучна. Скука — такое чужое слово для него сейчас, в хаосе, охватившем его, известный как его нынешняя жизнь. Но когда-то в юности жизнь Минхо была простой, обычной… и скучной. Слишком скучной. С юных лет Минхо был адреналиновым наркоманом. Его родители понятия не имели, в кого у него такая буйная натура. Оба родителя Минхо были обычными рабочими с девяти до пяти, посещали церковь, любили своего сына, но изо всех сил старались держать его беспокойную сторону под контролем. Минхо ненавидел рутину. Он ненавидел и не собирался выполнять обыденную работу снова и снова, пока какое-нибудь случайное событие, несчастный случай или возраст не покончат с ним. Бунт был единственным способом, который Минхо знал, чтобы разорвать этот нежелательный цикл. Он много разговаривал на уроках, просился в туалет и не возвращался или вовсе не появлялся на занятиях. Но его родители делали упор на заведенный порядок, подчеркивали стабильный образ жизни, поэтому Минхо нашел способ обойти проповеди родителей — танцы. Сначала родители жаловались, что танцы недостаточно стабильное занятие, что в лучшем случае это искусство и, только когда Минхо начал преуспевать в своем деле, они, стиснув зубы, перестали его донимать. Хотя танцы не были той постоянной деятельностью, как работа с девяти до пяти, в некотором смысле это занятие требовало большей собранности, чем нудная офисная работа. В конце концов, требовалась строгая дисциплина, чтобы поддерживать тело, как того требовала его деятельность — движения в танцах должны были быть резкими и точными. Но в то же время именно пребывание на сцене удовлетворяло его потребность в адреналине. Сотни глаз смотрели на него, желая, но не требуя, чтобы их развлекали, оценивали каждое его движение. Не все были созданы для сцены, некоторые зажимались и замирали, других тошнило от нервозности до или после выступления, но только не Минхо. Он работал еще лучше под давлением, для него это было все равно что дразнить руководство и одновременно доказывать им, что они не правы. Это не означало, что Минхо никогда не нервничал. Когда объявили ежемесячные оценки и появилась вероятность его исключения, он был напуган; когда Пак Джинен неожиданно попросил его исполнить рэп, он был в ужасе; когда было объявлено публичное финальное голосование, чтобы определить, семь или девять участников будут в составе, он молился всем богам и высшим силам. Тем не менее, танцы никогда не заставляли его нервничать. Многие утверждали, что это делает его дерзким и слишком самоуверенным, но Минхо всегда считал, что ему нужно что-то, чтобы компенсировать нервозность, которую он испытывал во время пения и рэпа. Жизнь айдола требовала еще более дисциплинированного, но нестандартного образа жизни. Это было идеальным сочетанием для него, поскольку поддержание публичного имиджа, здоровья и навыков было достаточно ответственной задачей, чтобы держать его в узде, в то время как творческая сторона работы над хореографией, остроумные шутки перед камерой и просто возможность танцевать на сцене перед тысячью взглядов, давали ему адреналин, которого он жаждал. В те дни, когда Минхо сомневался, правильно ли он выбрал карьерный путь, и задавался вопросом, действительно ли он был создан для этого, он втайне гордился тем, что танцы стали для него отдушиной, а не наркотики и преступления, в которые он с юных лет верил, что когда-нибудь ввяжется. Однако теперь он не был уверен, что имеет право гордиться этим. Одним из мест, куда Минхо всегда сбегал, когда был моложе, был уединенный заброшенный дом, хотя Минхо не был уверен, что его можно назвать таковым, так как он был очень мал по размерам. Зажатый между переулков, дом был спрятан с левой стороны, и Минхо любил представлять, как это место появилось. Он всегда фантазировал, что его сделал сбежавший подросток или взрослый, который не мог справиться с обществом и хотел спрятаться. То, что случилось с человеком, который построил маленькое укрытие, менялось в зависимости от настроения Минхо. Иногда он надеялся, что создатель нашел причину двигаться дальше, дарующую надежду, и что где-то сегодня он обрел любовь, возможно, даже ребенка, а может быть он нашел бездомных кошек, чтобы приютить их, как это сделал он. В другое время то, что случилось с первоначальным владельцем тайного дома, представлялось ему мрачным — он задавался вопросом, не был ли он убит, когда пытался раздобыть еду, или ранен, пытаясь найти место для душа, может быть, его даже похитили однажды ночью и оставили страдать от еще большей боли, чем та, от которой он изначально убегал. Минхо впервые обнаружил заброшенное место, когда убегал от разгневанного владельца магазина средних лет, который преследовал его за кражу шоколадного батончика. Сделав неправильный поворот в тупик, он разочарованно вздохнул, думая, что попал в ловушку и скоро будет пойман. Собираясь прислониться к стене, Минхо упал назад. Казалось, что на самом деле это была потайная дверь. Место было маленьким, простым и старым. Здесь было всего несколько сломанных деревянных стульев, а свет проникал только через трещины, усеявшие убогий на вид потолок. Но для Минхо этого было достаточно, поэтому сейчас он продолжал бежать к нему. Бег. Это все, что мог Минхо. Он перемещался по улицам, полагаясь на мышечную память, накопленную много лет назад, ведущую его до убежища. Минхо годами не чувствовал необходимости исчезать, годами не ходил в свое маленькое убежище, не испытывал потребность в рассказе о нем своим друзьям, потому что на какое-то время даже он забыл о нем. Минхо чувствовал вибрацию своего телефона, заполненного звонками, сообщениями и уведомлениями, но он не обращал на них внимания — он просто продолжал бежать и бежать, пока, в конце концов, не выбежал в тот самый переулок, который подсознательно искал. Он понятия не имел, как долго бежал, но слишком устал, чтобы волноваться об этом или проверять. Нащупав потайную дверь, он толкнул ее, как только почувствовал тонкий материал, разительно отличавшийся от толстых стен переулка. Бросив быстрый взгляд на, казалось бы, не изменившуюся комнату, Минхо, не теряя времени, опустился на пол, громко вздохнув. Оглядываясь назад, можно сказать, что это место, вероятно, было не таким безопасным, как казалось Минхо, оно могло быть найдено какой-то бандой и использоваться в качестве укрытия для контрабанды запрещенных веществ. Минхо потребовалось много времени, чтобы отдышаться, но ему было все равно. Здесь казалось, что время не имеет значения, как и его проблема. Изможденный, он закрыл глаза и погрузился в дрему, чувствуя, как его тело дрожит от назойливой мольбы о выпивке, которая только усугублялась раздражением, вызванным постоянным жужжанием его телефона, который умолял ответить. Он не знал, что говорится в текстовых и голосовых сообщениях или даже почему их вообще присылали ему, но две вещи он знал точно: Минхо хотел, чтобы его жизнь снова стала скучной, и ему действительно нужно было выпить.