feel special

      — Хён, перестань пялиться, пожалуйста, — смущëнный внезапным вниманием и чересчур пристальным взглядом, пробирающим до костей, Чонсон чешет кончик носа, а после наконец убирает последний учебник в шкафчик. Ещё два урока, и можно смело бежать домой досматривать последнюю серию любимого сериала.       — Почему? — хитро щурится Хисын, не меняя положения, но смотреть так сканирующе перестаёт. Хоть за это спасибо.       Чонсон кидает быстрый взгляд в его сторону, закатывая глаза и цокая. Глупые вопросы идут. Неужели незаметно, как его щёки вместе с шеей и ушами стремительно краснеют? Кажется, что кожа в этих местах горит адовым пламенем.       — Потому что это смущает, хён, — словно озвучивает очевидное, шипит он и хлопает дверцей шкафчика, а затем полностью оборачивается к Хисыну, и тот хрипло смеётся.       Стоит весь из себя чёртов Аполлон, сверкает белозубой и яркой, как восходящее солнце, улыбкой и опирается плечом на соседний школьный шкафчик. На нём даже форма смотрится как на модели, готовящейся к очередной фотосессии. Чонсон не завидует, он просто вечерами слюнки пускает, рассматривая его красивый профиль в Инстаграме.       — Тогда сходим на свидание? — легко спрашивает Хисын, поправляя рюкзак, и Чонсон со своим в руках замирает, поднимая удивлённый взгляд. Он сейчас не ослышался? Это ведь не галлюцинации после паров на уроке химии? — Не смотри так удивлённо.       Он моргает — раз, два, после ещё снова, чтобы прийти в себя, — и едва у виска не крутит. Как это можно не смотреть удивлённо, когда предложение мало того, что сказано не вовремя, так ещё и вообще озвучено? Что это за игры странные начинаются?       Я начал сходить с ума, или пока не успел?       — Мы можем сходить погулять просто, в ресторан или кафе зайти, фастфуд поесть… Или, если ты не против, устроить посиделки с вредной едой дома за просмотром какого-нибудь фильма… — Хисын продолжает, будто не видит его состояния, пожимает плечами, и Чонсон выдыхает, собираясь с мыслями.       Неужели этот греческий полубог-полупридурок не понимает, как влияет на него? И что подобное друзьям не предлагают, вообще-то. На то они и друзья!       Или я магическим образом проспал — а может, даже и просрал — момент, когда мы перестали быть друзьями? Тогда почему я этого не помню?       — Мы друзья, хён. А друзья не ходят в Мак с другим контекстом. Мы ходим в Мак, чтобы поесть.       Хисын хмурится, непонимающе выгибая бровь, и резко приближается к его лицу. Между ними остаются какие-то жалкие несколько сантиметров, а горячее дыхание обжигает губы Чонсона, который гулко сглатывает, отходя назад. Только этого ещё не хватало! Через несколько минут закончится урок, в пустые коридоры выйдут ученики и преподаватели, вокруг камеры, и их могут застукать. Но застукать за чем?       — А если я захотел изменить статус наших отношений? — шепчет Хисын, вновь наступая.       Чонсон отходит дальше, но шипит от боли, когда его быстрым движением прижимают к шкафчикам без шанса на побег.       — Если хотел изменить, мог сделать это уже давно.       Как говорит Джейк, забивая трёхочковый в кольцо противника и радуясь победе, — лучшая защита — это нападение, поэтому Чонсон складывает руки на груди, выпрямляясь. Но Хисын всё равно смотрит сверху вниз, мило улыбаясь. Правда, с этой улыбкой он больше похож на маньяка, чем на доброго хёна, о чём Чонсон и сообщает, подмигивая. И впервые искренне жалеет, что в коридорах пусто. Хисын бы при всех этот цирк устраивать не стал. Хотя кто его знает? Может, и устроил бы, не зацикливаясь на окружающих.       — Разве время имеет значение?       Он скользит ладонью по белоснежной и выглаженной рубашке, пальцами сжимая подбородок и фиксируя на месте. Хватка у него железная, не поспоришь, и спустя пару часов на коже точно появятся синяки. Только вот как их потом объяснить родителям?       — Конечно, имеет, — практически рычит в ответ Чонсон и ловит темнеющий взгляд, теряясь.       Хисын никогда не торопится, будь то учёба или те же самые отношения. Он делает всё размеренно, наслаждаясь каждой секундой и не задумываясь о будущем. Чонсон так не может, поэтому и стоит сейчас, словно попавшийся в ловушку зверь. Ему хочется всего одновременно, он цепляется за возможности, погружаясь в новое дело с головой. Хисына он так же желает полностью.       — Мне кажется, нет. Лучше ведь поздно, чем никогда? Да и тем более, смысл тебе сейчас ломаться, если наши желания взаимны?       Чонсон прикусывает кончик языка, чтобы не наговорить лишнего, и выдыхает. Его снова не понимают. И даже не пытаются.       Хисын — человек свободы. У него ветер в голове, огонёк озорства в глазах и океаны жадности до всего неизвестного. Он любит веселье и приключения, в то время, как Чонсон пытается контролировать их обоих, оградить от проблем и опасных для жизни происшествий. Плохо получается, раз он, как несмышленая рыбка, попадается на крючок старшего раз за разом. Хисын мало думает о последствиях, живя моментом, он открыт новым людям, пусть и не до конца. Его не держит ни учёба, ни семья, ни даже Чонсон, так где абсолютная уверенность, что после начала отношений это как-то изменится? Да, они знакомы и дружат не первый год, но окружение Хисына меняется постоянно. Наверное, он единственный, кто всегда остаётся рядом, являясь своеобразным якорем, константой, исключением из правил. Он — не поддающаяся логике аномалия. Удержать подле себя не сумеет, но сам не желает уходить.       — Эй, вы, двое! Что вы там делаете?! — тишину разрезает громкий крик уборщицы, и Хисын отлетает от него на метр, глубоко выдыхая. Вот чëрт, почему обязательно найдётся тот, кто всё испортит?       — Ничего, госпожа Мин! Мы уже уходим, — Чонсон осторожно кланяется и, игнорируя тяжёлый взгляд Хисына, бежит к лестнице на второй этаж.       Ему нужно срочно развеяться или освежиться, чтобы привести мысли в порядок. А лучше уйти домой и, сидя в пледе на диване с кружкой горячего чая в руках, всё хорошенько обдумать.

***

      Хисын выдыхает — с губ срывается глухое рычание — и обессиленно валится на стул дома. Он же не дурак, давно всё понял, просто не спешил действовать. Наверное, Чонсон всё-таки прав, и он опоздал со временем, ведь они сейчас из-за учёбы и выпускного класса мало видятся. Вдруг у Чонсона появился кто-то? Но тогда он бы точно об этом рассказал — они, в конце концов, не последние друг другу люди, хотя возникшие сомнения наводят на мысли, что, похоже, далёкие. Может, Чонсон специально отдаляется от него, потому что выбрал другой университет? Тогда это очень глупый и обидный поступок с его стороны. После стольких лет дружбы просто разойтись по разным дорогам? Хисын, на самом деле, боится, поэтому ищет в карманах рюкзака телефон. Если Чонсон реально хочет разорвать их дружбу, то должен хотя бы рассказать об этом. В таких ситуациях самое грубое, что можно сделать — молчать. Хисын не позволит.       Он набирает номер, всегда первый в списке контактов, и ждёт. Долгие гудки спустя тридцать секунд начинают раздражать, и он прикрывает глаза предплечьем. Вызов продолжается, но от Чонсона отвратительная и нагнетающая тоску тишина. А перед глазами его взволнованный взгляд, в котором столько вопросов и потрепанных надежд, почти сломавшихся под реальностью. Хисын чувствует, что не выдерживает.       Он влюблён в своего друга с начала учёбы в старшей школе. Раньше любовь казалась простой привязанностью, симпатией — Чонсон красив, умен, талантлив, за что бы ни взялся, и всегда рядом, словно знает, когда и где произойдёт хрень. Он заботится, помогает и поддерживает, отдаёт всего себя. Из-за этого за три года глупое сердце так и не успокоилось. Хисын пытался встречаться с другими, искал новые компании, изо всех сил старался отвлечься и забыться. Получилось только сойти с ума и всё равно вернуться туда, где всегда — в любое время дня и ночи — ждут и примут с раскрытыми для объятий руками.       — Ты там спишь? А если вдруг помер, я похороны тебе оплачивать не буду, — вдруг говорит телефон голосом Чонсона, и Хисын, не ожидавший, изумлённо смотрит на экран.       Ответил!       Правда звучит так, будто не было тех событий вовсе. Великолепная способность. На фоне раздаются приглушëнные голоса родителей, которые привычно и несерьёзно снова о чём-то спорят, осторожно брякает посуда и едва слышно играет музыка.       — Заслушался. У тебя голос красивый.       Чонсон цокает, наверняка раздражённо закатывает глаза — его привычки очень легко запоминаются — и медлит. Явно что-то сказать хочет, но либо не может, либо ждёт. Только чего? Что Хисын начнёт разговор сам?       — Мама… Хочет видеть твою наглую рожу на нашем семейном ужине, — хрипит Чонсон, и становится понятно, что он буквально переступает через себя и собственную гордость, озвучивая слова матери. Значит, сегодняшние действия всё-таки повлияли на него. Хисын чувствует внутри странную дыру. Ему стыдно, но в тот момент он не отдавал отчёт своим действиям — просто хотел Чонсона и неважно как.       — Но ты не хочешь?       Вопрос провокационный, он знает. Прерывистый выдох на другом конце подтверждает это. Хисын прикусывает язык…       Молодец, дурачина.       — И я хочу… — и задыхается. В родном голосе никогда не было столько противоречий. Чонсон словно разрывается между собственными желанием и разумом. — Правда, я хочу ударить тебя сильнее, чем увидеть. Надеюсь, ты понимаешь это, и мне не придётся сто раз объяснять, почему.       — Не придётся, — твёрдо отвечает Хисын, а сам поднимается со стула, хватая рюкзак и пулей вылетая из комнаты. Дома никого нет, лишних разговоров не будет, поэтому он спускается на первый этаж.       — Я рад, — Чонсон поджимает губы, чтобы не улыбнуться, но Хисын всё слышит, оставляя на холодильнике записку для семьи. Брат вернётся вместе с родителями, а так хоть вопросов лишних не возникнет. «У Чонсона на семейном ужине» с улыбающимся смайликом в конце. — Поэтому просто приходи.       — Я уже собрался.       Чонсон выдыхает снова, на этот раз раздражённо: «Я не сомневался». Хисына пробивает на смех снова. Он выбегает на улицу, радуясь тому, что их дома находятся близко. Пятнадцать минут пешком, и они сядут за большой круглый стол семьи Паков, наслаждаясь вкусной едой тётушки, в приготовлении которой обязательно участвовали все.       То, что я женщина, не значит, что я домохозяйка.       — Но я звонил не из-за этого, — продолжает Чонсон спустя несколько минут молчания, и Хисын широко улыбается, чувствуя себя дураком. Впрочем, наверное, идиотом он и является, забыв про куртку и выйдя из дома в одном пиджаке поверх рубашки. — Мама просто со своим приглашением всё испортила.       Район спокойный, не такой элитный, как Каннам, но живут здесь, в основном, те, у кого дома свои. Это круто — можно смело бегать между высокими заборами и не бояться быть замеченным. Хисын так и делает, подходя к дому Чонсона с другой стороны.       — Не думаю, что она испортила.       — Нет, испортила! — Чонсон вновь замолкает, думая над тем, стоит ли послать всё это к чёрту, или продолжить. — Я хотел сказать тебе… Если ты придёшь, то, может, я подумаю над твоим предложением. Я не планировал говорить о мамином приглашении, но она вмешалась.       Хисын застывает перед запасным выходом, не в силах и слова вымолвить. Молчит и Чонсон. Они синхронно выдыхают, набираясь храбрости, чтобы закончить этот разговор, но их обоих прерывает тётушка Пак, у которой глаз на всяких засранцев глаз давно намётан. Сколько раз она ловила сына на том, что он крадётся и старается вернуться домой незамеченным?       — Хисын, если ты продолжишь стоять на улице, то замёрзнешь, и твоя мать закопает нас всех под розами в своём любимом саду. Я вижу тебя из окна, так что быстрее домой.       И в этом она чертовски права — мама Хисына давно грозится сделать из него удобрения для обожаемых цветов.

***

      Ужин проходит в уютной обстановке — они разговаривают на самые разные темы, смеются с шуток отца Чонсона, делятся впечатлениями от всего на свете и хвалят их успехи в школе, расспрашивая об университете. Хисын всё чаще ловит себя на мысли, что Чонсон очень похож на своих родителей, пожимает плечами на вопросы, не давая какого-то чёткого ответа, ведь целью его прихода является немного другой разговор, и улыбается чужим внимательным взглядам. Даже стараясь не обращать внимание, Чонсон не перестаёт приглядывать за ним. Как тут не влюбиться?       — Мам, тебе помочь? — закончив с едой, интересуется он и составляет грязную посуду на стол. но женщина лишь качает головой, отправляя его и Хисына наверх, и обещает, что справится со всем сама.       — Иди, сынок, я помогу твоей неугомонной матери, — отец сжимает в знак поддержки плечо, хлопает напоследок по спине, и Чонсон сухо благодарит за ужин.       Ему неспокойно весь вечер, и причиной является полудурок-Аполлон, что прискакал к нему без верхней одежды и с красными щеками. Но поделом ему будет. Да и мама чуть позже отпинает за отсутствие мозгов. Так же заболеть можно, чёрт возьми!       Хисын ждёт его в гостиной, довольный и сытый, сидя на большом диване.       — Нам сказали удалиться наверх, поэтому именно это мы и сделаем, — и, улыбаясь, поднимается.       Чонсон хочет его ударить — не губами, это слишком милостиво, — а кулаком, чтобы остался огромный синяк под глазом как напоминание о тупости.       Сначала Хисын бегает от него, а затем предлагает сходить на свидание, словно ничего не произошло. Но случилось многое. Чонсон не страдал сильно из-за влюблённости, не резал себе вены, не геройствовал, как последний дурак, но ему было больно, потому что один греческий полупридурок решил, что отдалиться от него — гениальная идея.       Он показательно хлопает дверью для родителей, щёлкая замком, и оборачивается к Хисыну, что стоит в центре комнаты. Та небольшая, и в ней нет ничего лишнего: на стенах плакаты любимых групп и исполнителей, которые они вместе клеили, когда были помладше, стол для занятий и полки, заставленные комиксами и книгами. Но эта спальня хранит достаточное количество воспоминаний — первая совместно выполненная домашка, первые посиделки, первые обещания никогда не расставаться, первые слезливые признания в любви, которые никто, кроме стен, и не слышал.       Хисын убирает руки в карманы школьных брюк, явно не зная, что делать и куда себя деть от витающей в воздухе неловкости. Чонсон думает, что поторопился, отталкивая его, или поступил как-то эгоистично, но по-другому нельзя. Никаких свиданий, пока они со всем не разберутся, даже если их желания взаимны.       — Нам нужно поговорить, — Хисын кивает на кровать, и Чонсон мотает головой, слушая тихий выдох. Между ними снова расстояние, совсем ничтожное — пара шагов, — но даже эти полтора метра спасают его от глупых мыслей и необдуманных поступков. Пусть лучше они постоят так, чем его кулак встретится с чужим лицом, которое в свете заходящего солнца ещё прекраснее.       Он любит Хисына столько, сколько помнит себя. С начала школы, может, даже с детского садика, но ему повезло — вместе с ними был Санвон, и тонуть в своих чувствах Чонсон не спешил. Он жил как все, хотя после поступления в старшую школу Хисын почему-то начал искать себе приключения на задницу и новые знакомства. Тогда-то всё и пошло по наклонной не туда. Правда, Чонсон не ушёл. Либо не смог оставить одного, либо наоборот решил до победного быть рядом.       Хисын сейчас, оглядываясь назад, благодарен ему. Он не бросился во все тяжкие, но заметно отдалился, и чудо, что не потерял друга насовсем.       — Полагаю, разговаривать мы хотим на разные темы, — шепчет Чонсон, и он пожимает плечами.       — Если это связано с сегодняшними событиями, то — нет, мы собираемся говорить на одну тему.       — Что сегодня произошло?       — А что сегодня произошло?       Хисын прикидывается дурачком, ликуя в мыслях. Ему нужно видение Чонсона на те события, хотя он знает, что его чувства взаимны. Санвон, не выдержав их нелепых метаний, рассказал и пригрозил, что отпинает, если они не признаются друг другу.       — Ты рехнулся, хён? — Чонсон приближается к нему, хватая за ворот рубашки, и морщится на треск ткани. Он встряхивает старшего, требуя ответы, и уничтожающе смотрит на него. Его голос оглушает, а эмоции зашкаливают — он в ярости и практически не сдерживается. — Ты бегал от меня три года, а сейчас предлагаешь сходить на свидание?! Я не понимаю тебя и твои мотивы. Мне кажется, я начинаю ещё больше путаться, когда пытаюсь. Я устал.       Хисын молчит, безразлично смотря в ответ. В его глазах пустота, серая и безжизненная, а губы неожиданно трогает горькая усмешка, и сам он меняется в лице, шепча: «И я устал». Чонсон сходит с ума — этот разговор ни к чему не приведёт, если они продолжат молчать или перекидываться одними и теми же фразами.       — Я словно в игре был все эти три года, — добавляет Хисын, улыбаясь смятению в глазах напротив. Этот взгляд ему прекрасно знаком. Так Чонсон смотрит только на него, когда он пытается втянуть его в очередную авантюру: смесь разочарования, смирения и угасающей надежды о чём-то положительном. — Я почти прохожу игру, остаётся только последний босс, но именно здесь меня убивают, и я возвращаюсь обратно. К тебе. Как бы сильно я ни пытался закончить игру, это не приводило меня к финалу.       Чонсон отпускает его, отходит на шаг с низко опущенной головой, и Хисын неверяще хмурится, услышав тихий всхлип.       — Ты такой придурок, Ли Хисын! Кто бы знал, что их любимый друг и хён — придурок! Ты идиот, хён! — голос дрожит на каждом слове, но Чонсон не кричит, закрывая лицо ладонями. Он сутулится, и плечи дрожат тоже, когда он опускается на пол, потому что ноги не держат.       У Хисына сердце пропускает удар, и он медленно садится, подползая ближе.       — Зато ты знаешь, что я не умею утешать плачущих людей, — говорит он, и это почти правда. — И знаешь, что я твой идиот. Всегда им был.       Чонсон сквозь слёзы пускает смешок и убирает руки, пока он медлит. Хисын умеет утешать людей, но этот способ вряд ли оценится положительно, поэтому они снова в тупике.       — И ненавижу нас обоих за то, что знаю, — гнусаво шепчет Чонсон, поднимая голову, и он ненавидит себя ещё больше. Чонсон не плакал уже давно, из-за него — тем более, но сегодня особенный день.       — Я поступил как последний идиот, но, пожалуйста, прости меня за это. Мне не хватило смелости признаться во всём сразу. Если бы я не был таким трусом, ты бы не страдал все три года, — Хисын сглатывает вязкую слюну и часто моргает, сгоняя непрошенные слёзы. Не ему позволено плакать. А после обнимает Чонсона, прижимая к себе как можно крепче и укладывая голову на плечо. Носом зарывается в волосах, губами касаясь уха, и слабо улыбается. В груди же теплится надежда.       У Чонсона бешено колотится сердце, дыхание сбито, и руки висят вдоль тела безвольно. Он колеблется — хочет простить, душа не на месте от одной мысли, что сейчас всё закончится, и они разойдутся навсегда, но с другой стороны… Любить всю жизнь сложно. Любить всю жизнь того, кто последние три года пытался сбежать — намного сложнее.       — Я люблю тебя, Дже-я, и пойму, если ты уйдёшь от меня. Я, кажется, заслужил, раз бегал от тебя три года.       Хисына тошнит от этой цифры. Чонсона тоже, но он выпрямляется, несколько раз глубоко вдыхая и выдыхая, и тут же целует, отчаянно цепляясь за пиджак на плечах. Старший задыхается в поцелуе, не веря в реальность, смотрит будто сквозь парня, но руки действуют без ведома мозга. Он снова тянет ближе, обнимая за талию, и чувствует жжение в коленях — больно. Но пол по сравнению с плачущим Чонсоном — ерунда. Губы у него обветренные, потрескавшиеся, но мягкие и со вкусом соли. Руки держат уверенно — не вырваться, а поцелуи горячие, жгучие.       Грубые.       Чонсон вкладывает все эмоции в движения губ, не смея озвучить их.       — Я всё ещё люблю тебя, идиотина. Поэтому ни сам не уйду, ни тебя не отпущу. А если решишь сбежать — догоню и прицеплю к себе наручниками, понял? — он отстраняется, говорит серьёзно, смотрит также, и Хисын кивает, счастливо улыбаясь.       Чонсон облегчённо выдыхает, устало опуская голову на его плечо, руками обвивая талию. Шмыгает носом и, наконец, замечает, как их колени соприкасаются. Только вот он в домашних трениках и футболке на три размера больше, а Хисын до сих пор в школьной форме.       — Останешься на ночь? — тихо интересуется Чонсон, поднимая голову, и разве он в праве отказаться?       — Конечно. Я от тебя теперь никуда не уйду, — обещание звучит, как угроза, и Чонсон хмыкает.       Он хочет посмотреть на это.

***

      Хисын упирается рукой в матрас, нависая сверху, и улыбается. Свет от ночника слабый, батарейки почти сели, но красивые и родные черты лица Чонсон увидит даже в кромешной тьме. За всю жизнь изучил. Они встречаются взглядами, и Чонсон хихикает, приподнимаясь и затягивая в новый поцелуй. Зарывается пальцами в волосы, второй ладонью скользит по груди и задерживается на левой стороне, где бешено колотится чужое сердце.       Это что же получается? Они теперь всегда так смогут делать? Ему не верится.       — Мне интересно… — он отрывается от желанных губ, чтобы облизать собственные и усмехнуться мгновенно потемневшему взгляду, и Хисын вопросительно угукает. — Три года беготни стоили того, чтобы, в конце концов, сказать «Я не уйду»?       Он выдыхает, протяжно скулит и смотрит как-то обвиняюще.       — Ты серьёзно? — но понимает, что все подколы Чонсона, хитро ему улыбающегося, оправданы. Своим поведением он заслужил и по лицу получить, но не получил — его пожалели. Лучше бы разок напинали, чем оставшуюся жизнь припоминали проколы и неудачи. Но… Он всё также заслужил.       — Серьёзнее некуда.       Чонсон вновь проводит языком по губам, и Хисын не выдерживает — целует глубоко, жарко, мокро, вжимая в матрас. Свободной рукой исследует тело под собой и чувствует, как на груди чужие пальцы комкают футболку, царапая сквозь ткань кожу.       — Но ты и правда от меня не отделаешься. Я бегал три года от своей любви к тебе, но ничего не получилось. Так и у тебя не получится избавиться от меня, — сипло обещает Хисын, тяжело дыша, и Чонсон смеётся.       — Я сам тебя никуда не отпущу, так что не волнуйся.