Твои картинки мне глаза сожгли

— Ты обещал! — голос отродья звенит, как натянутая тетива его лука, почти срываясь в полет, за которым только брызги крови и пробитое насквозь горло. — Я выполнил условия сделки. — Да-да, конечно, — наигранной томности Рафаила могут позавидовать плавно раскрывающиеся цветы лотоса на поверхности пруда в давно забытом старом храме, и он абсолютно никуда не спешит, просто наслаждаясь происходящим. Это всегда приносит ему особое удовольствие. Когда с него требуют исполнения договора. Требуют, пытаясь повысить градус своего звучания, думая, что отражающееся в их глазах отчаяние можно скрыть от дьявола. — Я же не какой-нибудь торгаш с Драконьего перекрестка, — он добавляет в эту фразу оттенок обиды, и это тоже часть игры, которая, возможно, никогда ему не надоест. Да и как тут может стать скучно, если в глазах напротив светится столько чистейшей ярости, столько накопленной за многие годы ненависти и желание реванша? Самая благоприятная почва для дьявольского договора. — Повернись. Как будто ему нужно видеть эту гибкую спину, чтобы знать, что на ней написано. Это всё — совершенно излишнее, но Рафаил не собирается отказывать себе в очередном удовольствии. Приблизиться, всем собой впитывая эмоциональный фон, исходящий от Астариона. Тот думает настолько громко, что все его мысли как на ладони. Их читать куда интереснее, чем старое заклинание одержимого жаждой власти вампира. Медленно провести пальцами по выпуклым бугоркам шрамов, оставшимся на этой коже. Каждая полоска, каждая точка и завиток хранят в себе так много: боли, стонов, наслаждения… На мгновение забывшись, Рафаил нажимает чуть сильнее, чем следовало бы, и под его острым когтем старый рисунок вновь оживает и кровоточит. Астарион вздрагивает, прикусывая губу, но почему-то не возмущается и не сцеживает яд. Его тело словно замирает в предвкушении чего-то большего, к чему он привык куда сильнее, чем к своей призрачной, но так до конца и не обретенной свободе. Капля крови тягуче сползает вниз, обводя собой те шрамы, что располагаются под верхним троеточием, обрисовывая их особенно ярким узором, и Рафаил задумывается над тем, как это должно было быть красиво: когда Касадор вычерчивал каждую линию, и все они горели еще не зажившими рубцами. Кажется, и Астариону уже не так важно, что же именно написано у него на спине, об этом он может спросить и позже, а прямо сейчас прикосновения горячих дьявольских ладоней буквально прожигают его насквозь, и если это и есть зависимость, то плевать. Ради этого разговора они отошли не так уж и далеко от лагеря, и лучше соблюдать тишину, потому что слух у той же гитьянки отменный, и не стоит проверять, на каком расстоянии он работает. — Так что же написано у тебя на спине? — с каким-то странным жарким акцентом произносит Рафаил, запуская пальцы в светлые кудри под затылком Астариона, сильно сжимая, заставляя его запрокинуть голову назад, устремляя взгляд в темное ночное небо. — А, может, не только там? Насколько хорошо ты сам изучил свое тело? Треск разрываемой ткани похож на звук, с которым сапог опускается на сухой валежник: такой же тихий и одновременно тревожащий. За эти брюки он отдал торговцу достаточно золота, и Астарион шипит — не сметь портить его вещи. Его самого — можно. Прикосновения сухих горячих пальцев к пояснице вызывают новую дрожь, выводят из себя своей медлительностью. Там точно нет никаких надписей, Астариону ли не знать, но он снова молчит, дожидаясь, пока тяжелая ладонь не перемещается на изгиб бедра, заставляя его непроизвольно дернуться навстречу. Рафаил произносит пару слов на незнакомом ему языке, жестко и властно прикусывая за кончик остроконечного уха, но уже совершенно все равно, относятся ли эти слова к какому-то заклинанию, имеют ли они отношение к Касадору, или же это просто игра разгоряченного воображения; потому что тяжелый, буквально обжигающий член с силой входит в Астариона сразу настолько глубоко, что отродья хватает только на то, чтобы ловить мгновенно пересохшими губами внезапно закончившийся во всем лесу воздух. Воздух, которого тут же снова перестает хватать, потому что с каждым толчком его выбивают из легких, будто стремясь разорвать на части, прошить насквозь до самого горла. Горячо, больно, требовательно-сильно. И рисунок на спине оживает, вспыхивая огнем, раскрываясь давними ранами, кровоточа. Чья это магия — дьявола, вампира или же мира вокруг — тоже не имеет никакого значения. От рисунка нельзя избавиться, он словно обладает собственным разумом и желаниями, и эти желания полностью подчиняют Астариона себе, заставляя его кричать и сладко биться в руках у Рафаила, насаживаясь на его член снова и снова. — Так что же написано у тебя на спине? — спрашивает дьявол через некоторое время, и теперь в его голосе слышится ленивое сытое довольство хищника. — Я могу прочитать… — Нет! — возражает Астарион, с трудом восстанавливая сорванное стонами дыхание. — Не сегодня. В следующий раз прочтешь. Жил же он как-то без этого знания все эти годы. Неделя, а, может, и месяц, уже ничего не изменят.