Птица

Нам было двадцать три и двадцать пять, а остальным — всегда четырнадцать, они не умели расти и быть умными, потому убили птицу, которая последние три дня бродила около ручья, что разлился вдоль дороги много-много-много лет назад; и не летала она, но крылья у неё были. Похороны были назначены на субботу, потому что в пятницу мы работали, а они всё равно бездельники, им и заниматься подготовкой: кто гроб сколотит, кто поминальный обед приготовит, а мы только придём да посмотрим: правильно ли они её хоронят — потому что мы большие и за свои двадцать три и двадцать пять много видели мёртвых и всё меньше живых. Птица была страшной, и волосы у неё были белые с завитками, и крылья она испачкать не успела, да и глаза её, честно признаться, — пугали: бело-жёлтые, что облака в недавнее полнолуние. Такую и убить не жалко; но тем, кто не умеет расти, — нельзя такое говорить, иначе перебьют всех птиц, а потом и сами от скуки умрут. Уложили их спать кое-как, разогнали, а то всё им с птицей последнюю ночь провести хотелось: у гроба её посидеть, помечтать, что было бы, если бы не убили её, если бы не бросила Варя камень в ту птицу да не попала бы ей в голову. Вспоминали, как трепыхалась она, как не верила в то, что они — маленькие — могли такое сделать; говорили, что смотрела она на них долго, но и слова не произнесла, а они так боялись, что уже и глаза ей вырвать хотели: страшный у ней был взгляд, тяжёлый — на всю жизнь теперь запомнить обещают. Мы покивали, повздыхали да распустили их по углам, а чтоб спали крепко — жар пустили да вынесли птицу во двор, чтобы завершить начатое, ведь негоже это — такую страшную хоронить. Вынесли да уронили на живот её, в самую лужу, чтоб вымазалась как следует, чтоб как все стала, и не пугала никого больше. Вдоль спины топором рубанули да крылья вырвали, за ограду вынесли, там и подожгли. Горели они ярко, плясал огонь, веселился, лица коснуться пытался, да казалось, что плачет он — и так обнять его тянуло, что мы чуть и не ступили ближе, чтоб пожалеть его, а он взял да угас и горкой пепла у ног растелился — ветер так и унёс на север, запад, юг и восток. Другие жалеть теперь будут. Во двор воротились, свечи зажгли, чтоб глаза ей новые вставить, чтоб не пугала она никого больше своими прежними да чтоб взгляд её не помнил никто. Грязь на ней как раз подсохла — от нас не отличить было. Ножичком ковыряли, поддевали, вытаскивали — всё не хотели глаза её вылезать, кое-как вытащили да поделить решили — по глазу каждый в карман положил, а то нельзя такими глазами раскидываться, мало ли ещё что будет. Новых глаз не было, а безглазой ей долго не протянуть, пришлось пойти разбудить Варьку, во двор вывести да у неё глаза забрать: всё равно оставаться она больше не сможет — птицу убила, пущай идёт на все четыре стороны. Держали мы её долго, веревками перевязывали, чтобы глаза у ней отобрать да птице приделать, чтоб та как новая стала и среди нас хоронилась чтоб. Кричать Варька пыталась, на помощь звать, но кто ж её услышит, коли сон крепкий и веки не разомкнуть было, от того и слух пропал у всех. И кусалась она, и шипела — всё от того, что птицу убила. Крови у нас давно нет, а боли мы чужой никогда и не чувствовали — зато свою ощущали и плакали, да плакать некогда было: глаза добывали, заняты были. Птице глаза подошли — словно с ними она и родилась, а Варька вот и украла, когда по голове её ударила. Так птица и задышала, и улыбнулась, и в грязи ещё раз искупалась, да в дом зашла. А Варьку мы в бане отмыли, крылья её старые нашли — да все рваные, изношенные, почернели, покраснели, мышами поеденные стали — ну, ничего, в гроб лечь с ними можно было. Так и положили её и крышку забили. Кричала она, выла, на помощь звала, колотила, прощения просила, но птица и слушать её не хотела: всё смеялась да говорила, что так этой Варьке и надо. А потом стихли все. Ждали мы с птицей рассвета на крылечке да снова меньше становились, словно и не выросли, и снова нам по четырнадцать, да глупые такие, что самим нравится. Глаза в кармашках держим чужие, бережно так, свои они будто. А рядом — птица, как мы стала, и Варька на нас смотрит, улыбается — на похороны свои поглядеть собралась. Маленькие выбежали во двор, нас найти не могли, а мы перед ними стояли — не признали они и не стали искать нас больше: вырыли ямку, сунули гроб в неё, мелочи покидали, чтоб в раю себе место купить заранее, да землёй засыпали, и есть пошли. Сидели мы, плакали, и Варька смотрела, плакала. Кусок в горло не лез, а помянуть надо было. Достали глаза из карманов, обтёрли об рукава да зажевали. Растекались глаза во рту, со слюнями смешивались, солёными казались и кровью пахли, но крови на них уже не было: всё об рукав обтёрлось и высохло. А птица вздохнула да со двора вышла, чтоб Варька все четыре стороны увидела и не плакала больше. Только нам неспокойно стало, будто что-то не так мы сделали, а переделать теперь никогда не сможем и всегда такими грустными останемся. — А вам теперь по пятьдесят и пятьдесят два, — сказала птица, обернувшись, прежде чем к другим в гости пойти да показаться. Так мы и состарились, сами не заметили. А мудрыми не стали. Только тревоги больше, а ночи теперь страшные: огонь танцевать не хочет, и крылья свои давно сожгли — в гроб лечь без них не сможем. Так и придётся жить да маяться, пока маленькие других птиц не убьют, чтоб крылья у них себе отобрать.