Десять

— Считай вслух. Мягкий голос Сичэня слишком контрастирует с тем, как крепко он стискивает бедро растянувшегося на его коленях Гуанъяо, проходится пальцами по внутренней стороне и убирает руку, дожидаясь, пока тот развернёт голову к нему и недоумённо склонит её набок. — Сколько? — Гуанъяо цепляется за край его ханьфу с такой силой, будто Сичэнь действительно хоть раз причинял ему хоть какую-то настоящую боль — то, что сидеть ровно было невозможно на протяжении нескольких дней, для него значения не играло. Наверняка его оправдания перед всеми о больной после падения с лестницы спине звучали крайне забавно. Особенно для Сичэня. — Десять. — Сегодня ты меня жалеешь, эрге, — хрипло смеётся он, по-прежнему ёрзая с непривычки от смущения — Гуанъяо постоянно оставался в одной накидке, в то время как Сичэнь был полностью одет. Тем не менее, он не может припомнить ни одного раза, чтобы названому брату не хотелось довериться и отдаться целиком, и этот не становится исключением — он чуть двигается вперёд и прогибается в пояснице, насколько даёт позвоночник. — Значит, бить буду сильнее, — Сичэнь улыбается так, будто это говорит вовсе и не он, и заносит руку, — Начинай. Гуанъяо кусает губы. — Раз, — слабый шлепок не вызывает ничего, кроме тихого смешка, но Гуанъяо уже опытен, насколько обманчивы первые разогревающие удары — Сичэнь никогда не начинал бить сразу, ну, а какая сила на самом деле заключена в его руках, они оба знают не понаслышке. — Два, — удар приходится по нижней части бедра, и он вздрагивает — слишком нежная кожа. Пока особой силы не вложено, Сичэнь позволяет себе не отдёргивать руку сразу, проезжаясь по порозовевшему бедру и щекоча его кончиками пальцев — Гуанъяо что-то коротко мычит, чувствуя, как в низу живота начинает приятно тянуть. Ощущение прерывается и вновь возобновляется следующим шлепком. — Три! — сдерживать эмоции становится всё труднее, Гуанъяо весь подбирается, стремясь сжаться в комок, но тут же усилием воли расслабляет тело вновь — чем более напряжёнными будут его мышцы во время удара, тем больнее он получится — выведено логикой и выучено опытом. В Сичэня хочется вцепиться и не отпускать его больше никогда, но всё, что он может — жалобно бормотать «Лань Хуань…» себе под нос и в очередной раз пытаться связать в голове его неподдельную невинность с той охотой, с которой он выполнял всё, что нравилось Гуанъяо. То же послушание, но с порочной стороны, восхитительно до трепета. Сичэнь ласково смеётся, оглаживая мелко дрожащие колени изнутри. — Четыре… — Гуанъяо охает, уткнувшись лицом в чужой подол размётанного ханьфу, и уже не представляет, что возможно вытерпеть дальнейшее — Сичэнь бьёт ровно по тому же месту, хоть и с краткой передышкой, но вкладывая силу, и почти тут же стирает ощущение от удара, массируя покрасневшую кожу и осторожно обводя пальцем след от ладони. Сладко-безнравственное чувство того, как он медленно, но верно портит Сичэня, раньше звенело в голове Гуанъяо суровым приговором и ощущалось клеймом на лбу, теперь же переходит в желание и вынуждает парой толчков потереться о колени названого брата, чтобы хоть немного утолить собственное распутство. Он сгорает со стыда и запрокидывает голову, глотая воздух в попытке угомонить себя. — Пять, — произносит на едва слышном выдохе, когда рука отточенным движением бьёт по другой ягодице до звонкого шлепка. Наверняка Сичэнь уже чувствует телом его возбуждение, и мысль об этом заставляет щеки Гуанъяо запылать так же жарко, как кожа под ударами — отхлестал ли бы его названый брат по лицу? Размышлять об этом долго не получается — он хнычет от болезненного и позорного удовольствия, и грудь будто стискивают железными обручами так, что Гуанъяо шумно сопит, зажмурившись и подобрав ноги. Когда ему трудно ходить первое время, Сичэнь носит его на руках. — Ше-есть, — тянет, пока хватает дыхания, после того, как от толчка его пробрасывает вперёд, и острое колено Сичэня упирается прямо между ног Гуанъяо — от блаженства взгляд застилает мутная пелена, и едва получается сосредоточиться на откинувшем тело ударе. Белые одежды, защищённые заклинаниями, переживут, если сейчас он, не сдержавшись, кончит прямо на них, но переживёт ли Сичэнь весь тот порок, к которому склоняет его Гуанъяо с момента, как они знакомы? — Семь! — хорошее число, красивое число — Гуанъяо пытается отвлечь себя как угодно от того, что он практически на пике, поворачивает голову к Сичэню и тут же прячет глаза вновь, столкнувшись с его спокойным тёплым взглядом и уцепив слабый румянец на вечно бледных щеках названого брата — до чего он его довёл? Руки сами тянутся помочь себе, но Гуанъяо держится до последнего — в конце-концов, без них будет намного приятнее. — Восемь! — из глаз текут непрошеные слёзы от боли и резкой разрядки — Сичэнь бьёт с размаху, не жалея, но будучи уверенным в том, что Гуанъяо стерпит. Позвоночник словно прошивает иглой, Гуанъяо подбрасывает на коленях брата, и собственный вскрик звенит в ушах как что-то совершенно далёкое и чужое. Влага быстро остывает, холодит кожу, приводя в чувство, и ему кажется, что провалиться от стыда вполне себе возможно — пальцы Сичэня по-хозяйски сжимают бедро, прикасаются к мокрой нижней части живота, поглаживая — хочется излиться ещё раз, но уже в его руку, а затем сцеловать собственное семя с его пальцев, извиняясь и наблюдая, как горят чужие щёки от такой непристойности. Гуанъяо был слишком грязен. — Девять… — он пытается отдышаться, облизывает пересохшие от волнения губы, не понимает, как после подобного смеет смотреть Сичэню в глаза — и ещё больше не понимает, почему тот соглашается на это не первый и не второй раз. Он не может быть так испорчен, и даже Гуанъяо не под силу так его запятнать, но происходящее клеймом отпечатывалось в его мозгу, наконец связывая такого правильного Сичэня и такое неправильное удовольствие в единое целое. Считать десятый раз не приходится — Сичэнь приподнимает обессилевшего Гуанъяо под руки и мягко целует, придерживая под неискалеченную часть бедра, гладит по растрепавшимся волосам, заправляя их за уши, и прижимается губами близ киноварной метки, прикрыв глаза. — А-Яо, ты слишком несдержан.