"Рыцарь неба"

Так пускай же расходятся наши пути Есть огонь, что сильней страшной ночи Эреба Если вечность взрывается в смертной груди Рыцарь Сердца становится Рыцарем Неба! © Я не участвую в войне, война участвует во мне. ©

Тихо, тихо, моя девочка. Моя красавица. Моя… Нет, не моя. Я не могу говорить это слово. Только внутри себя — там, где скрываются все прочитанные книги, все подуманные мысли, все портреты встреченных за всю жизнь людей. Я могу шептать это, но только у себя в голове; потому что ты не моя, а я не твой, и нет в этом ничего удивительного — всё ровно так, как и должно быть. Осознание долженствования не утоляет горечь и не радует мысли, но успокаивает тем, что никто из нас вроде бы ни в чём не виноват. Не сложилось — и всё тут. И сложиться не могло — не в этой жизни и вряд ли в последующих. Но я же могу шептать про себя? Могу тайком сохранить твой облик, твои золотые кудри, неловкий смешок перед искренним хохотом, слегка шелушащуюся кожу на подбородке и наряды — подчёркнуто скромные, но всегда выглядящие празднично? Конечно, могу. Я буду припадать к ним, когда буду вылетать на задания. Мне будет щекотать нос ветер, а я буду думать, что твои курчавые волосы. Я буду писать Патти письма, но по краям ссохшейся бумаги пеплом расцветают розы, которые ты так любишь. Моё бесчестье я пронесу с собой, и о нём никто не узнает: ни Арчи, ни Патти, ни даже ты. Зачем это кому-то знать? Это мой грех, мне с ним жить и дальше. Странно, но мне, наверное, было бы легче, если бы о нём узнали, и моё бесстыдство, моя твёрдо стоящая на ногах неверность заслужили публичного осмеяния. Горе и грех должны быть наказуемы, и моя честь как солдата безнадёжно попрана — но я хотя бы знаю, что все, кого я люблю, в безопасности, и их счастливый мир не потревожен моей рвущейся наружу тайной. С них достаточно и войны. Бессмысленной, гигантской, роковой войны. Я научился довольствоваться меньшим и вполне нахожу аскетизм достойным образом жизни настоящего аристократа. Армия дисциплинирует, если ты не находишься на позиции рядового: у них жизнь — настоящий ад, и счастье, что моё происхождение позволяет мне избежать подобной участи. Я сочувствую им, как должно сочувствовать каждому человеку, находящемуся в состоянии бедном и плачевном; и хотя моё офицерское звание не позволяет мне с ними быть за панибрата, я всё же стараюсь делать для них, что могу. Они так же пишут письма невестам и жёнам, и кто знает, сколько ещё ненаписанных писем хранится в их головах. Мне бы хотелось думать, что моя боль присуща только мне одному, но это слишком высокомерная позиция — я не уникален, я не одинок, я такой же, как все мужчины и женщины, что когда-либо любили, но не могли высказать свои чувства. Эта мысль делает ещё более одиноким, чем прежде. Я надеюсь, что твоя доброта, Кэнди Уайт, станет такой же известной, как подвиг Флоренс Найтингейл или благородный труд Мэри Сикоул. Тебе кажется, что ты одна из многих, но это не так: это я, человек с простым характером, коих на фронте тысячи или даже миллионы — никто точно не знает, сколько несчастных участвуют в этой войне. Но ты, ты особенная, нет женщин, схожих с тобой. Даже Патти, милая, добрая Патти, чьим женихом быть отрадно и достойно, проявляется лёгкими переливами пастели — а твоя живописная яркость заслоняет её, как живопись Караваджо оставляет в тени Даниэла Гардмана. Нынче масштаб личности вышел из моды, ушёл в подполье, выпуская наружу мерзкую мелочную гнилость душ всяких Лэганов и Сегиньи, но настоящие, добрые, искренние люди всегда будут тянуться к личностям, характера широкого и бесконечно гуманного. Я, к своему стыду, не видел тебя настолько часто, насколько бы мне этого хотелось. Я помню тебя девочкой, помню подростком, но почти не помню девушкой: твоя судьба впечатляет и угнетает разнообразием тех испытаний, что тебе довелось пережить. Мне стыдно, что я, что мы с Арчи не поступали по-мужески и не смогли защитить тебя от происков Элизы и её родителей: мне очень жаль. Ты никогда не была на нас зла, и это ещё одно подтверждение твоего бесконечного внутреннего благородства, которое, увы, понимают далеко не все. Я понимаю. Мне хотелось, чтобы это качество было присуще и моей натуре, но, к сожалению, при рождении мы ничего не способны изменить в себе, и приходится жить с теми особенностями характера, которые судьба посчитала нужным сделать частью именно твоего существа. Что чувствуют добрые люди? Больно ли им, как нам? Или сильнее? Как они переживают неостановимые удары судьбы? Откуда берут силу, черпают жизнелюбие для своей стойкости? Мне сложно это понять, но в моей душе с самого детства теплится зависть к подобного рода людям. Недавно мы вели бои над Кёльном; прекрасный город, я там когда-то был. Германия никогда не была мила моему сердцу, но в Кёльне ощущалась тонкая интеллигентность, присущая главным образом английским городам, нежели немецким с их чрезмерным барокко и пугающей скелетностью готических соборов. Я стараюсь не вспоминать вещи, связанные с войной: работа есть работа, даже если ты выступаешь врагом для мирных жителей враждебной страны. Самоутешение подсказывает мне успокаивающие вещи, мол, бомбардировка ведётся только по военным объектам и что женщины и дети других стран страдали ничуть не меньше в самом начале войны. Но самоутешение есть путь для слабейших духом, которые не могут вытерпеть правды даже внутри собственной черепной коробки. Мне противен этот путь, потому я называю вещи своими именами. Так вот, мы были над Кёльном. Подбили моего товарища, хорошего друга Берта, и он был вынужден капитулироваться в немецкие леса. Мне было противно принимать это решение, но у меня не было иного выхода — по крайней мере, не как у человека, но как у солдата. Я полетел обратно на базу. Берт затерялся где-то между Марсдорфом и Мюнгерсдорфом — уж не знаю, как его туда занесло: в той стороне даже нет заводов цеппелинов. Вероятнее всего, его убили — вряд ли немецкая семья смогла бы прикормить американского солдата, который, положа руку на сердце, не в полной мере владел собственным языком, что уж говорить о языке Гёте и Гофмана. Мне не приходилось принимать такие решения ранее: вероятно, через это должен пройти каждый офицер. Но я не мог не думать о славной, доброй девчушке из Дома Пони, которая непременно бросилась бы спасать несчастного парня, попавшего в беду. Теоретически я бы мог это сделать, но — та часть покрыта лесами, где успешно прячутся не только солдаты Антанты, но и их зенитные орудия. Подбили бы меня — и тогда наша армия лишилась бы сразу двух офицеров и самолётов. Сейчас такие времена, что техника обходится дороже людей: их, как известно, родится в каждой семье по многу человек, а техника хрупка и не столь быстра в производстве… Лицемерно жалеть одного, когда сам убиваешь десятками; это противоречие, которое я не могу в себе решить — но лучше даже и не пытаться думать такими сравнениями, потому что это тушит благородный огонь мира, ведущий каждого солдата на борьбу за защиту собственных и чужих земель. Но я не могу переставать об этом думать. Мне кажется, если я забуду о Берте, то с моей душой произойдёт неотвратимое, то, что губит внутреннее, чистое дитя, которое, я уверен в этом, находится в каждом из нас… Патти бы не нашла на это ответа, и я не хочу терзать её чистое сердце. Но ты, Кэнди… ты бы могла мне рассказать, как будет правильно. Как достойно поступить в недостойных обстоятельствах. Как надо быть настоящим героем, скорбящим по мёртвым и радующимся живым. Мне сложно это рассудить ещё и потому, что нигде нас не встречали с добром и радостью. Я слышал, есть агитационные фильмы, которые рассказывают про воинский долг и подвиги, и свободно скрещивают французских девушек с американскими военными. Так вот одна такая французская красавица отравила воду для лошадей, и нас гнали, гнали всей деревней. Я хорошо выучился французскому в школе, и потому спросил их, зачем им нужно было убивать лошадей, а не нас. Ответом мне были мрачные, но запутавшиеся горящие глаза: они не желали разговаривать с чужим военным. Даже несмотря на то, что мы формально союзники. О, им не за что нас любить. Но в чём были виноваты лошади? Нет, тебя бы расстроила такая новость. Твоё чистое сердце беспокоится за животных так же сильно, как за людей. Моя задача как мужчины не давать расстраиваться дорогим мне женщинам, и мне самому не хочется обращаться к вещам, которые омрачат любой дух и повергнут в пучины ужаса. Поэтому ты никогда не узнаешь об этом. Я, по крайней мере, смею на это надеяться. Хотя ты, как медсестра, наверняка встречаешься с кровью и болью почаще моего — и как твоё отважное, но такое хрупкое нежное сердце переносит это? Я впервые начал пить именно в армии. Нет, я не из тех солдат, которые, испугавшись враждебной реальности, поддались греху возлияний и прячутся по кабакам, а не по окопам. За всё время службы я выпил меньше ста миллилитров виски. Мне этого вполне хватало, чтобы мысли стали прозрачными, а дух очистился от всего лишнего, что его тяготило и отвращало от исполнения своего долга. Я никогда не пил перед полётами, потому что голова должна быть ясной и трезвой, а алкалоиды возбуждают рискованную отвагу и самоубийственную лёгкость. Я пил после боевых действий, когда думать оставалось невмоготу, но голова, самостоятельно не привыкшая отключать разум, не могла справиться с извечным импульсом размышления. Вспоминал ли я тебя? Да, безусловно. Возможно, не так часто, как мне бы хотелось, но в такие моменты ничего не оставалось, кроме усталости и любви. Это не лучшее состояние, чтобы писать письма, но я преисполняюсь нежностью и болью за всех существующих на грешной земле людей — и я тогда отвечаю Патти, если у меня есть на это время. Патти особенно нуждается в помощи и защите, зная о моих недостойных мыслях: она, бедняжка, не заслужила участь быть второй после любимой. Она нуждается в доброте, нежности или хотя бы стабильной помощи: мои средства позволяют обеспечить её всем необходимым. Стыдно признаться, но я нуждаюсь в ней и в какой-то степени меня влечёт к её душе — настолько, что я правда представляю её родительницей моих детей. Не её беда, что я не могу её полюбить. Возможно, будь она первой девушкой, которую я видел, всё сложилось бы иначе — и твой образ остался бы неопороченным ненужным чувством. Но случилось то, что случилось. Кэнди. Не бойся рассказывать мне, что происходит в тылу. Я знаю войну и уже успел привыкнуть к потерям среди гражданских. Увы, но такова сторона войны: никто её не хочет — даже те, кто разжигают войны (но не из человеколюбия: просто количественные потери снижают возможную выгоду их положения; не надо думать о властных, алчных толстосумах лучше, чем они есть на самом деле). Я знаю, ты работаешь изо всех сил, ты отважная маленькая девочка, не ставшая ни бедной сироткой, ни прихлебательницей у богатой выскочки, ни вызывающей жалость нищенкой — хотя ты определённо бедна. Ох, дал бы мне Бог такой возможности, чтобы спасти тебя, уберечь от злого и разрушительного, так, как я уберёг Патти, но ты же не будешь этому следовать. Твоё мужество не даст тебе сидеть в стороне, хотя я хочу этого больше, чем чего-либо на свете. Ну что ж. Это твои дела. Это твои решения. И я не вправе, не только не в силах, но ещё и не вправе тебе указывать, как жить. Только и остаётся, что вспоминать наше детство, отроческие годы, весь тот свет и радость, что ты дарила окружающему миру, и чьи лучики в том числе доставались и мне — о, я помню их, я помню их всех. Я не смею называть тебя «моей любовью», поскольку любовь — чувство, обременяющее ответственностью, заставляющее действовать так, как я по свойственной слабости характера вести себя не могу. Ты мой добрый друг, весёлая девчонка, стихийное бедствие, несущее не разрушение, но радость и живую благость в мир, испорченный условностями и лицемерием, скрытым за хорошими манерами. Оставайся такой. Оставайся такой всегда: я пошёл на войну в том числе ради этого. Чтобы девушки и дети нашей и других стран могли веселиться, чтобы горе и нужда не разрушали их души, покрывая копотью отчаяния. Ты смогла это преодолеть — но что было бы, будь на твоём месте Патти или Анни? О, мне страшно думать об этом! Не все женщины отважны и смелы — но и не все мужчины таковы, однако всем им также нужно мирное небо над головой и земля, не покрытая минами. География нашей страны держит нас подальше от любых конфликтов Старого Света, но бывают такие дни, когда мы не должны трусить, когда наша святая обязанность — помочь другим, не дать злодеям и врагам светлого мира уничтожить всё то, ради чего стоит жить. Мне всё страшнее думать, какой ценой я хочу добиться благополучия своих родных и близких; но такова реальность войны — не существует сражений, где нет страданий и потерь среди обычных жителей. Я проклят: проклят тем, что люблю тебя и только тебя, и тем, что путь, который я выбрал, неминуемо ведёт к уничтожению. И хорошо, если бы только меня самого.