пропасть

Курапика падает с обрыва в пропасть. Глубокую, даже бездонную, наверное, и темную. Такую, что дальше вытянутой руки ничего не видно. Да, точно, вытянутой руки, той самой, на которой по кольцу железному на каждом пальце и цепи холодят неприятно кожу, будто лед, будто дыхание самой смерти. Хотя, к чему весь этот драматизм, думает Курапика, конечно, металл холодный, это же нормально. Также нормально, как сны каждую ночь все об одном — о чужой смерти и собственных руках в крови. Как напряженное молчание Сенрицу, и взгляд ее взволнованный, и взгляд Курапики в ответ чуть-теплый, но фальшивый и пустой абсолютно. Как и лезвие в сердце, тоже, почему-то холодное всегда, будто бы напоминающее о себе каждую минуту и секунду, каждый час и каждый день — тоже нормально. Вроде как «это было зря», вроде как «остановись, пока не поздно». Курапика не останавливается, и не собирается, и не думает об этом даже, он слишком далеко зашел. Вот только пропасть все глубже и глубже, и все ближе ее дно, жесткое, с острыми камнями там, в самом низу, куда не достает даже лучик солнечного света, и где нет никого и ничего больше. Курапика их почти что видит перед собой, приближающиеся с каждой секундой, пока он падает все дальше и дальше, и в глубине души точно знает — однажды разобьется. Знает, и летит целенаправленно прямо вниз, ведь, если это значит достичь цели, то пусть будет так, пусть падает, пусть разбивается, пусть умирает. Он готов, он решителен. И ничего больше значения не имеет. И Курапика не обращает внимания ни на взгляд Сенрицу, все такой же молчаливый, но в то же время, будто кричащий, как сирена, предупреждающий, отговаривающий, ни на кровь Увогина под ногтями, что так и не смылась до конца, ни на звонки Леорио и Гона. Вроде как «простите, ребята», вроде как «не до вас сейчас». А лезвие в сердце все холоднее с каждым днем как будто, и Курапика весь становится постепенно таким — холодным, острым, смертельным. Пустым. Словно робот с одной-единственной заложенной программой, кукла, с глазами из цветного стекла неподвижными, и в них никаких эмоций — лишь чужие отражения, например Сенрицу, которая улыбается так легонько, поддерживающе, (старается, правда!) и Курапика улыбается в ответ также, и уходит молча, за новым холодом на руке и в сердце, и новой кровью на ладонях, тоже уже, кажется, холодной, и вот это уже не кажется таким уж нормальным. Но Курапике плевать. И кажется, что когда эта бездушная кукла упадет на дно пропасти и разлетится на куски, ничего толком не изменится, ни в ней самой, ведь это лишь кукла пустая и бесчувственная, ни в мире вокруг, ведь по пустой и безжизненной кукле плакать некому будет. Некому ведь? Курапика почему-то вдруг становится не уверен. Наверное, потому что появляется дело поважнее немного — полянка в парке с зеленой травой, с небом нежно-голубым сверху, а еще Гоном и Киллуа. Если честно, Курапика и не думал, что все-таки придет, но вообще-то, начистоту, давно, наверное, стоило. Вроде как опять «просите, ребята», вроде как «за то, что так поздно». А дальше в голову лишь одно слово приходит — «снова». Снова Гон радуется любой мелочи, и расспрашивает всех и обо всем, с таким любопытством совсем детским и чистым. Снова Киллуа болтается вокруг и подшучивает над Фриксом, и вместе они смеются звонко и громко, и Курапика думает, что никто другой не смеялся никогда так на его памяти. И снова Леорио рядом, и хоть от него нет этой неуемной радости, смеха и шума, как от мальчишек, он тихий, как всегда в меру ворчливый и немного, наверное, нудный, но Курапике этого с головой хватает, откровенно говоря. — Ты какой-то напряженный, Курапика. -А? правда? Тут Курута понимает, что впервые поднял сейчас на него взгляд, и перестал смотреть в пол, будто бы стыдясь чего-то непонятного. Леорио смотрит немного настороженно, внимательно, но ненавязчиво, почти как Сенрицу, только немного иначе, по-своему. Смотрит, и не отрывается. Вроде как «я волнуюсь», вроде как «поговори со мной, я пойму» А Курапика лишь отшучивается. Да, отшучивается. А еще улыбается потом в ответ на какую-то сказанную Леорио глупость. А еще смеется, когда Гон и Киллуа начинают драться едой в парке, так странно смеется, так что заплакать хочется в то же время, но так по-настоящему, и сам забыл уже, когда смеялся так. И вот у Леорио взгляд уже не такой настороженный, и не сверлит череп насквозь как раньше, и слова Гона о победе над Геней-Реданом — не такие уж небылицы, как сначала казалось. И у той бездушной куклы, что летит вниз, в темноту, такую, что дальше вытянутой руки не видно, снова появляется что-то еще, кроме смертельного холода в сердце и крови на ладонях. Курапика падал с обрыва в пропасть. Но его поймали раньше, чем он разбился о каменистое дно.