Море, что ты выплакал.

— Так как прошёл ваш разговор? — Кирштайн нервно перебирает пальцы, то и дело прикусывая губу от рвущейся наружу тревоги, что съедала его изнутри. Как же ему все это надоело. Надоела эта война, надоел чертов смертник, надоело собственное желание помочь остальным, которое он всю жизнь тщательно пытался скрыть от окружающих. Надоело даже то, что от всего происходящего страдает не только он. Жан даже представить не может, что сейчас чувствуют Армин и Микаса. Идиот Эрен был так дорог им, и сейчас он буквально втоптал их чувства в грязь. Предатель. Он никогда ему не нравился. Хоть в определённые моменты он восхищался им, думал, что Йегер был прав, и все же… Кирштайн вряд-ли смог бы понять его мировоззрение. Понять его поступки, особенно те, что он совершает сейчас. Даже если и поймёт, то ни за что не примет! — Не особо хорошо, — Армин тоже заметно нервничает и отводит глаза. Жан смотрит на его обклеенное пластырями лицо, на вату в носу и совершенно пустой взгляд. Почему раньше он не замечал его милой, почти невинной искры в глазах, его чистого взора, от которого самому хотелось расплыться в широкой улыбке? Он осознаёт это только сейчас, когда теперь в чужих глазах не было ни намёка на какую-либо надежду. Словно над лазурным небом сгустились тучи, обволакивая все вокруг своей серостью. — Что произошло, Армин? Что с твоим лицом? — Жан сжал края темно-зелёного плаща, переведя взгляд на Микасу. Та, кажется, совсем не поменялась в лице, и тем не менее… Она стала совсем другой. Будь Кирштайн последний мразью, он бы радовался, что его вечного соперника нет рядом, и теперь он принял некую «темную сторону». Но ему и самому паршиво. Ему точно также кажется, что их более-менее налаживающиеся отношения втоптал в грязь этот чертов Эрен. Гнев на него с каждой секундой рос все больше и больше. — Он избил его, — пробормотала Аккерман, удерживая все ту же равнодушную интонацию. У Жана внутри все словно перевернулось. Лишь от мысли о том, что Арлерта избили, хотелось оторвать тому человеку челюсть и закопать под землю заживо. А учитывая то, что по словам Микасы, это сделал Йегер, то при встрече Кирштайн просто не знает, что с ним сделает. Как он вообще мог себе позволить притронуться к лучшему другу, с которым провёл буквально всю жизнь? Все хорошо помнят, что даже пускали слухи про их слишком близкую связь. Неужели этот придурок смог просто так поднять на него руку? Даже если бы Жана заставили, он не смог бы. На Арлерта невозможно поднять руку при любых обстоятельствах. Только одна мысль о том, что он может хоть как-то задеть этого рассудительного парня с такой приятной аурой и когда-то сверкающей надеждой в глазах заставляла рвать на себе волосы. — Все в порядке. Я… сам виноват, что это произошло. Я не мог просто сидеть и слушать, как он говорил плохие вещи о Микасе, вот и нарвался на… — не успевает Арлерт договорить, как почти во мгновенье ока, уже стоящий над душой Жан хватает его за плечи и тянет к себе, почти совсем-совсем близко. — Не смей! Даже не думай, черт возьми, винить себя! Как ты можешь думать, что ты виноват в том, что самый близкий тебе человек ударил тебя, Армин? Да я его в клочья разорву, слышишь?! Этот ублюдок ещё и заставил тебя чувствовать себя виноватым, — Жан кусает губу, чтобы хоть немного сбавить собственную злость и не дай Бог, не напугать блондина перед собой. Он видит краем глаза Конни, что кажется, говорит ему «полегче». Чужие плечи еле ощутимо дрожат под его руками, и все же, сам Армин тщетно старается не меняться в лице. Но Кирштайн отчётливо видит слёзы, скопившиеся в уголках чужих глаз. Ему становится чертовски стыдно, что он накричал на и так расшатанного солдата, который прямо сейчас отчаянно утирает слёзы. — Прости, Жан. Возможно… ты прав. Я-я просто не знаю, что думать. Я правда не хочу считать Эрена злодеем. Я просто так запутался, — Он опускает голову, стараясь более незаметно притиснуться ближе к Кирштайну, и до него доходит довольно быстро. Жан осторожно обнимает Арлерта, прижимая ближе к себе. Он чувствует, что ему сейчас не хватает этого. Не хватает, наверное, Эрена, который возможно точно также обнимал его, стараясь поддержать в трудные моменты. Да если нужно, он готов заменить ему этого дурака, только вот подсознание определенно отрицает такой расклад. Ему хочется быть для Армина никем иным, как Жаном Кирштайном. Он мысленно обещает себе, что непременно дойдёт до конца вместе с Армином. Они… определенно положат этому всему конец когда-нибудь. И Жан, черт возьми, точно не позволит ему умереть.