Влюбиться в Питер 2: Дорога домой

Слава Богу, боль толкает, по итогу Чтобы отвезти нас в Рай За нашими замёрзшими окнами Завтра разгонится май

***

Порой, в уединении истина рождается, совсем неочевидная, но подлинная для одной единственной души, в которой снова начинают медленно загораться звезды. Самокопание и самопознание — лучшие друзья правильно принятых решений, хотя бы для Сони. И пришла пора по полочкам разложить все то, что сумасшедшим хаосом крутится в ее голове, в ее теле и в ее душе. Стоит уже, наконец, все дроби к общему знаменателю привести, расчистить внутреннее поле от сорняков и вдохнуть тяжелый рассветный воздух полный грудью. Разрешить себе, наконец, жить, а не просто существовать. Все случилось, как случилось и Соня может страдать от несправедливости жизни и плакать о том, как больно бьются все ее хрустальные замки или же заново начать отстраивать фундамент новой жизни, крепкой, безопасной. Лучшей версии жизни из всех, которые она может проживать. Соня крутит букет в руках, рассматривая цветы. Свежие. Как будто только сорванные розовые нежнейшие тюльпаны, которые Гринёва так сильно любит. «Все для того, чтобы ты улыбалась». Короткая записка без слишком откровенных признаний, кажется такой правильной и Гринёва правда улыбается. Не может не улыбаться. Юля кажется слишком очевидной, но не в этом ли вся прелесть? — Ой Лиса. — Тихо тянет Соня и закатывает глаза, роняя с губ чуть слышный смех. Ну тепло, очень тепло и дело совсем не в душном, раскаленном Питере. Гринёва неосознанно искала повод, чтобы написать Юле, потому что написать просто так казалось неправильным. Как будто Соня саму себя ограничивала в своих желаниях и стремлениях, которые казались ей необоснованными. Еще слишком рано. Соня не должна проиграть так быстро. Бэмби 20:14 — «Цветы красивые, спасибо, но, не стоило» Гринёва пишет короткое сообщение, хотя, могла бы этого не делать, но у нее уже руки чесались от желания и Соня просто не могла не воспользоваться таким очевидным поводом. Юля 20:16 — «Какие цветы? Ты о чем?» Юля отвечает почти мгновенно и Гринёвой кажется очаровательным, то, как Лебедева отнекивается, стараясь делать вид, будто бы это не она. Она даже видит в своей голове, как смущенно Лебедева улыбается, как школьница, честное слово и Гринёвой самой это кажется слишком очаровательным. Всего лишь на долю секунду, когда она забывает обо всех их прожитых годах и сейчас она — просто влюбленная девушка, которой нравится, когда ей дарят цветы. Она ставит букет в вазу, осторожно поправляет обертку и отправляет Юле фотографию, со смеющимся смайликом. Бэмби 20:25 — «Да ладно? Это слишком похоже на тебя» Юля 20:26 — «Сонь, это правда не я» Гринёва неприятно морщится и прикрывает глаза рукой. Ну не дурочка ли? Боже, как же неловко. Соня чувствует себя совсем некомфортно. Но кто, если не Юля? Неужели у нее появился поклонник, которого Гринёва не заметила. Девушка судорожно прокручивает в голове все события последних месяцев, чтобы найти хоть краешек ниточки, за который можно зацепиться и найти того ну или ту, кто присылает ей букеты. Все, как и предполагала Гринёва, оказывается тщетно. Она сама свой мир выстроила так, что кроме Лебедевой никто и не может быть с ней рядом в качестве партнера. Бэмби 20:30 — «Прости, значит, я ошиблась)» У Юли в горле давящий ком и желание убивать. Она глубоко дышит, выходит на балкон и закуривает сигарету, чувствуя, как едкий дым режет горло. Ничего не помогает. С одной стороны, у Лебедевой колючая ревность внутри зарывает все остальное. Это же ее Соня, ее Бэмби. Так какого черта вообще кто-то решил, что может к ней так подкатывать, да они в ссоре, да, сейчас они живут отдельно, но они же семья, правда? Они же все равно будут вместе, как только она все исправит. И Юля так сильно хочет верить, что будущее будет нарисовано в точности так же, как и картины в ее голове. Юля старается веником гнать от себя мысли, что, что-то может пойти не так. Но, с другой стороны, и Лебедевой это кажется почти спасением, Гринёва решила, что цветы от нее. Так, может быть, это показатель, что Юля еще может все исправить? Лебедева старается контролировать свои внутренние чувства, чтобы не сорваться на жалость и несправедливость к себе бедной и любимой, а потратить весь нерастраченный поток эмоций на созидание, укрепление и исцеление. На то, чтобы для Сони стать той, кого она заслуживает на самом деле, а заслуживает Гринёва, несомненно, только самого лучшего. Но сейчас Юля лишний шаг не может сделать, чтобы не сломать то шаткое и осторожное, что начинает выстраиваться. Ей страшно. Ей безумно страшно испортить еще сильнее все то, что она уже и так испортила. Так странно было осознавать каждый раз, что, имея в своих руках такое неизмеримое счастье, она так бездарно все потратила. А Гринёву атакует живой и неуемный интерес. От кого цветы? Ну никто, как кажется Гринёвой, не проявлял к ней знаки внимания, которые хоть сколько-нибудь можно было бы принять за ухаживания. Так с чего вдруг букет, причем букет не дешевый, Соня знала наверняка. Еще и записка без подписи. Звонок в дверь нарушает ее самокопание и когда Соня открывает дверь, то с широко раскрытыми, удивленными глазами смотрит на улыбающуюся Машу, сжимающую в руках две бутылки вина. — Не смотри на меня так, малые с Ваней, он повел их в кино, потом сказал, что будет сам с ними заниматься, так что, я подумала, что мы могли бы с тобой провести вечер вместе, мы очень давно не сидели просто вдвоем. Давай, малая, как в старые добрые. Соню сносит волной ностальгии, губы растягиваются широко широко и она крепко прижимает к себе Воронову, мягко целуя ее в висок. — Кажется, это именно то, что мне сейчас больше всего нужно. — Соня затягивает блондинку за собой и начинает суетиться на кухне, чтобы организовать им закуску. Воронова улыбается чуть заметно, наблюдая за ней. В ней что-то изменилось, но она пока понять не может, что именно, но Маша совершенно точно, и она в этом не сомневается, поймет, в чем загадка. А Соня знает, но признаваться в этом даже самой себе слишком страшно. Страшно понимать, что она снова начала жить, как только встретилась с Юлей в Москве. Соня двигает журнальный столик к дивану, режет сыр кубиками и раскладывает фрукты, которые находит в холодильнике, пока Маша разливает вино по бокалам. — Кстати, а цветы ты куда дела? — Воронова поднимает голову и Соня очень удивленно на нее смотрит, пока ее рука с ножом зависает над доской. Тысячи мыслей крутятся в ее голове с такой скоростью, что Соня ни за одну не успевает ухватиться. — Малая, только не говори, что ты решила, что цветы тебе Лебедева прислала и уже успела написать ей об этом. — Маша чуть прикрывает рукой рот, стараясь сдерживать смех, но, по Сониному выражению лица все настолько понятно, что Воронова только закатывает глаза и чуть слышно смеется. — Малая, ты как всегда, вот честно. — Какого хрена? Что происходит? — Соня недовольно смотрит на Машу, а та поднимается с дивана и подходит к ней, мягко обнимая за плечи. — Ой ты… — Воронова треплет ее волосы и целует в макушку. — Я тебя порадовать решила, поднять тебе настроение, а ты? — А я решила, что это была Юля. — Соня прикрывает глаза. — Мда, идиотка, что еще сказать. — Ты, малая, послушай умную подружку и, если вдруг, Юля спросит, от кого цветы, скажи, что не знаешь. — Маша крепче обнимает ее за плечи и все же тянет за собой на диван, вручая ей в руки бокал с хорошим вином. — Что? Почему? — Гринёва поднимает на нее удивленный взгляд, не то чтобы она прям собиралась бежать и говорить Юле, что цветы от Маши, но не понимала, почему это стоит держать в секрете. — Она будет думать, что кто-то в тебе заинтересован и кто-то перешел в активное наступление и, поверь мне, Сонч, ты увидишь, как она начнет действовать, ты ведь хочешь, чтобы вы сошлись обратно, правда? Маша гладит ее по ногам кончиками пальцев, все так сильно похоже на их посиделки лет восемь назад, когда они были счастливыми, свободными и ничем не обремененными людьми, когда зависели только сами от себя и все казалось легким и совсем неважным. А сейчас у них совсем другая жизнь и, пусть ни одна из них не жалеет о каждом своем выборе, иногда хочется просто вернуться назад хотя бы на несколько часов. — Да хочу, конечно, как же иначе, но я хочу быть уверена, что такого уже не повторится, что Юля готова будет что-то поменять и мы нормальной семьей будем, такой, как раньше, иначе, все это вообще не будет иметь никакого смысла. Гринёва мягко кладет голову ей на плечо и прикрывает глаза. С Машей спокойно. Все в ней отзывается чем-то знакомо-родным от легких прикосновений, до запаха кожи, который Соня, совершенно точно, не спутает ни с чем больше. — Ну, малая, ты должна понимать, что один лишний шаг с ее стороны — мгновенный расстрел, я убью ее, если она еще хоть раз попытается сделать тебе больно. — Маша осторожно цепляет раскрытую ладонь Гринёвой и переплетает пальцы. — Да я даже не сомневаюсь. — Соня тянет к себе ее ладонь и оставляет осторожный поцелуй на тыльной стороне. — Малая, ты такой пиздец пережила, ты вообще знаешь, как страшно было смотреть как ты ломаешься, а? — Воронова крепче ее обнимает и чувствует как в глазах встают слезы. За все то время, что прошло, даже не с момента Сонькиного ухода, а с момента, когда впервые все пошло не по плану, Маша всегда была ее точкой опоры. Она поддерживала, утешала и спасала. Она окутывала ее в какую-то свою безопасную гавань и хоть на какой-то период времени убеждала Соню в том, что все еще может быть хорошо. — Маш, — Соня осторожно гладит ее по предплечьям и мягко целует в сгиб локтя. — Машенька. — Гринёва, пожалуйста, я знаю, что тебе было хреново, я видела, но представь, что со мной было, когда ты гаснешь с каждым днем все сильнее, когда ты, какой я знала тебя все эти годы, просто перестаешь существовать, ломаешься, а я ничего не могу сделать, как бы не старалась, потому что все это гораздо сильнее меня и того, что я вообще могу сделать. — Воронова срывается на слезы, сильнее обнимает Соню за плечи и утыкается носом ей в макушку. — Я боялась, что ты совсем сломаешься и я не смогу тебя спасти… Я чувствовала себя такой бессильной. — Маш, если бы не ты… — Гринёва шумно втягивает воздух, чувствуя, как сильно хочется плакать. — Я бы не выдержала, я бы сдалась еще очень давно. — Я знаю, что вы сойдетесь рано или поздно, вы не можете друг без друга, потому что ты любишь ее и я бы очень многое отдала лет семь назад, что бы ты любила меня так же, Сонь, ты только слишком быстро не сдавайся. — Что? Стой, подожди, ты о чем вообще говоришь? — Гринёва удивленно поднимает глаза и смотрит на Воронову. Совсем не получается ухватить все происходящее и уложить это хоть в сколько-нибудь просматриваемую картину. Сплошной хаос. — Ой, да ладно тебе, это же было очевидно. Я любила тебя, ты любила Юлю. Такой типичный треугольник, это же видели все, кроме тебя. — Маша смеется и мягко обнимает девушку. — А потом вы с Юлей стали жить вместе, а я как-то сблизилась с Ваней и тогда, наверное, впервые, задумалась о том, что смогу любить еще кого-то, кроме тебя, так и получилось, Ваня же замечательный, ты и сама это знаешь. С ним я чувствуя себя хорошо и спокойно, я люблю в нем все, даже то, как сильно наш сын похож на него. — Маша мягко улыбается и осторожно гладит ее волосы. — Малая, ты моя семья, была и будешь, но, знала бы ты как я по тебе страдала… — Воронова чуть слышно смеется. Сейчас вспоминать о тех временах грустно-смешно, так давно это было и кроме приятной ностальгии, кажется, ничего больше не тревожит. И Маше так легко рассказывать Соне о том, что она чувствовала, наверное, потому что сейчас это уже не имело никакого значения, потому что у Маши была своя безопасная гавань в виде мужа и сына и признание невзаимности Гринёвой не сможет ее зацепить, не сможет ее потревожить, она же и не претендует больше ни на что. Это уже даже совсем не больно. Гринёва чуть разворачивается и упирается руками в плечи Вороновой. — Блин, а че ты молчала то? У Сони голос обиженный и немного срывающийся. Она ведь даже не догадывалась о том, что Маша к ней что-то чувствует, более того, Гринёва и себя все время тормозила, потому что рушить дружбу их не хотела. Она же со временем только привыкла к мысли, что ничего кроме дружбы между ними не будет, хотя, когда они впервые встретились, Соня влюбилась почти мгновенно. — А что бы это изменило? Маша тепло улыбается и накручивает на палец темный локон волос, чуть притягивая ее к себе. — Дура ты, Зорина, — Соня даже не замечает, как называет ее по девичьей фамилии. — Какая же ты дура, я бы за тобой на край света пошла, если бы ты дала мне понять, что тебе это нужно. — Соня жмется к ней ближе и думает о том, как сильно изменилась бы ее жизнь, если бы Маша тогда не промолчала, если бы она набралась смелости и высказала Соньке все то, что она чувствует. Что бы тогда было с ними со всеми? — Малая, я думала, ты знаешь. — Маша шепчет тихо-тихо и взгляд у нее такой, что у Сони под сердцем режет и рвется что-то живое и честное. — Если бы я знала, я бы забрала тебя в тот же день. — Соня гладит пальцами ее по щеке и так сильно старается не утонуть. — Мне казалось, для тебя это больше развлечение, чем что-то значимое. Между нами всегда была химия, этого даже смысла нет отрицать, но мне потребовалось очень хорошо напиться, чтобы затащить тебя в постель, я все думала, как ты отреагируешь, — Соня хмыкает, чувствуя, как печет в груди и давит горло. — Я бы осталась тогда с тобой, если бы ты дала мне понять, что у тебя тоже есть чувства вот здесь. — Гринёва тычет пальцем ей в грудь и резко втягивает воздух, чувствуя, как щиплет в носу от слез. Голос предательски ломается, губы дрожат. — Почему ты ничего мне не сказала? — Сонь, я такая дура. — У Маши ресницы дрожат и в огромных глазах застыли слезы, готовые вот-вот сорваться. — Ты же еще любишь меня, правда? — Голос почти обреченный с таким отчаянием сквозящим между словами, что хочется скулить. Маша не отвечает, сжимает зубами нижнюю губу и кивает головой. И этот простой жест их обеих разбивает так сильно… Две взрослые девочки, которые любили друг друга так долго, нашли возможность сказать об этом только спустя восемь лет, когда обе они уже обзавелись и парой и семьей. — Маш, что мы сделали? — Соня мягко берет ее лицо в ладони и смотрит так болезненно, что Воронова ломается моментально. Слезы текут по щекам и Гринёва тонкими аккуратными движениями подушечками пальцев стирает их осторожно, прикасаясь настолько трепетно, что обе они покрываются мурашками с ног до головы. Обе они сходят с ума и в этот момент в их собственной вселенной нет никого больше. Только Соня с полными звезд глазами и Маша с щемящим сердцем и почти откровенным осознанием, что она сама все испортила. — Мы… Мы не дали друг другу право выбора, Сонь. — Воронова тяжело выдыхает, обнимает ее сильнее и такой огромный хаос из чувств в ее глазах не позволяет Гринёвой думать ни о чем больше. — Я тоже люблю тебя, Зорина. — Шепчет Соня так тихо, что, кажется никто и не услышит ее, как будто говорит для самой себя и это «Зорина» их обеих откидывает в то время, где они молодые и свободные. Где они вольны делать все, что они хотят. И реальность смешивается и жизнь кажется совсем другой в тот момент когда Гринёва, продолжающая держать Машино лицо в ладонях, наклоняется и мягко прикасается к ее губам. Она и не целует даже, просто замирает, не имея никакой возможности отстраниться. Они не дали друг другу выбора и плохо это лишь тем, что Гринёва почти уверена, она осталась бы с Машей и совсем не узнала Юлю. Плохо это было бы или хорошо не знает никто и уже, вероятнее всего, никогда не узнает. — Значит, так должно было случиться, Сонь, значит мы должны пройти именно этот путь. — Маша обнимает Гринёву сильнее, когда она отстраняется и смотрит в ее глаза так, что хочется кричать. — Худшее, что мы можем сейчас сделать — жалеть хоть о чем-то. — Найди меня в другой жизни, ладно? Я пойду за тобой без вопросов. Соня еще раз мягко целует Машу, прикасается буквально на секунду и укладывает голову ей на грудь, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Оно едва ли не выпрыгивает из груди. Гринёва гладит ее по рукам и старается не думать ни о чем, кроме Вани, которого она любит так сильно, что просто не может сделать ему больно и кроме Юли, которая — несмотря ни на что — ее жизнь, ее судьба и ее любовь. Соня никогда не сомневалась в своем выборе, потому что Юля, она была уверена абсолютно точно, человек ее судьбы и ее жизни целиком и полностью, но здесь и сейчас Гринёва думает, что могла сделать неправильный выбор, просто потому что выбора у нее и не было. Они не сделали ничего плохого. Разве Соня не может поцеловать своего родного человека просто так, чтобы выразить свои чувства и не претендовать ни на что большее? Они обе знали, что это не значит ничего такого, что могло бы заставить хоть кого-то усомниться в их верности людям, которых они выбрали. Это было только для них. И только они понимали, как много всего вложено в это просто прикосновение. «А что если?» — Проносится в голове у девушки и это пресловутое «что если» мучает ее всю ночь, пока Маша спит рядом, уткнувшись носом в подушку. «А что если…» Соня выходит на балкон, подкуривает сигарету и выдыхает воздух в рассветное небо. Мозг совсем отказывается работать здраво, сколько же можно уже, но Соня вдруг совершенно точно осознает, что она сходит с ума. Юля, даже несмотря на то, что сейчас между ними происходит, — ее огромная, необъятная любовь и как Гринёва даже думать может о том, что сделала неправильный выбор, если Лебедеву выбрала каждая клеточка ее тела, каждый миллиметр ее души. Все это, наверное, от усталости, от алкоголя и от действительно сильных чувств к Маше, может еще немного от злости на Лебедеву, но каждая из них пошла по правильному пути. Все это просто от того, что Соне очень давно уже не хватает внимания, нежности, любви, ну и так далее по списку, а к Маше у нее безграничное доверие, поэтому, наверное, ее и перемкнуло, но все вернется на круги своя рано или поздно, не так ли? Соня выбрасывает сигарету, возвращается в комнату и забирается на кровать, чувствуя, как, сквозь сон Маша крепко прижимает ее к себе. Все будет хорошо.

***

У Юли день рождения и Гринёва весь день достает себя мыслями о том, как ей правильно стоит поступить. В конце-концов, они семья и Соня просто не может не поздравить Юлю, вопрос остается только в том, как именно лучше это сделать, написать поздравление в сообщении, отправить голосовое, позвонить… — Сонь, ты в порядке? Весь день сама не своя. — Калюжная заходит в ее кабинет, ставит на стол стаканчик из «Stars Coffee» и садится напротив. — Ты как будто знала, что я хочу кофе. — Соня откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, сжимая в руках стаканчик. — Спасибо. — Пожалуйста, так что с тобой, ты мне скажешь? — Калюжная облокачивается на стол и внимательно смотрит в глаза Гринёвой. — У Юли день рождения сегодня, я вот все сижу и думаю что мне делать… — Муравью хуй приделать. — Таня выдает это так резко, что Соня даже пару секунд просто хлопает глазами, пытаясь понять, что это вообще было. Такого ответа она точно не ожидала. Отвыкла Гринёва от подобных выпадов Калюжной и пока Соня складывала в голове картину происходящего, Таня через взгляд передавала все свое осуждение. — Калюжная, ты вообще-то с начальником разговариваешь. — Соня откашливается, чуть поправляется на стуле и внимательно смотрит на девушку, у которой на лице написано, что Соня окончательно чокнулась. — Да, плевать! Как я вообще должна с тобой разговаривать, если ты долбанулась, Сонь?! — Почти выкрикивает Таня, встает на ноги и ставит руки на стол, нависая над ней. — Калюжная! Гринёва пытается еще хоть как-то вернуть ситуацию в спокойное русло, но, кажется, Таню уже не остановить. — Хуюжная блять! Послушай меня, эта дрянь променяла тебя и дочку на работу, забивала огромный болт на все, что ты пыталась делать, пропускала мимо ушей все твои просьбы и сама довела до того, чтобы ты ушла. Так что конкретно ты собираешься делать, а, Сонь? — Она бесится, психует и Гринёва ее понимает, правда понимает, потому что, если бы Таня оказалась на ее месте, Соне вела бы себя так же. — Тань, да успокойся, че ты так завелась? Я с тобой просто посоветоваться хотела, а ты стоишь орешь на меня. — Соня обижено морщит нос, но отрицать, что где-то Калюжная все-таки права она не может, просто у Тани в отличие от Маши и от нее самой нет никакого фидбека с Юлей, они не растили детей вместе, не разговаривали на кухне до утра и не были друг для друга самой сильной поддержкой, для нее она все еще та бесящая начальница, которая заставляет работать сверх нормы, еще и раздражает одним своим видом. Калюжная и так Юлю недолюбливала, а теперь у нее появилось еще больше поводов для нелюбви. Поэтому Таня высказывает свое мнение не имея под этим ничего кроме голых фактов. И, может быть, Таня права куда больше, чем Соня допускает. — Ты бы свое внимание сейчас отдавала себе и отдавала дочке, которая, в отличие от Лебедевой, тебя не кинет никогда, не будь дурой, Гринёва, пожалуйста, хотя, что уж, быть дурой — у тебя в крови. В разговоре с Калюжной Соня вдруг совершенно точно осознает, почему именно она тогда ушла. Время то проходит, стирается все негативное и Гринёвой не кажется уже все настолько критичным, но Таня — ведро холодной воды, которое отрезвляет мгновенно и былая злость так сильно захлестывает ее, что Соня стискивает зубы и прикрывает глаза, отрицательно качая головой. — Хотя, знаешь, Сонь, делай, как хочешь, я же понимаю, что ты меня спросила ну так просто, вежливости ради, а сделаешь все равно по своему, это в твоем стиле, сколько лет дружим уже. — Таня трет нос указательным пальцем и недовольно цокает. — Интересная ты такая, конечно, сама с собой поговорила, попсиховала и вот это вот «делай что хочешь». Отчитала меня, как мать и что, теперь довольна? — Я сказала тебе то, что я думаю, потому что, прости меня, конечно, но как-то сильно ты поплыла. Я понимаю, что у вас там и любовь была неземная и счастья полные штаны и так далее по списку, но ничего из этого не остановило Юлю довести ситуацию до тех обстоятельств, где ты забрала дочку и ушла от нее, а я знаю, что ты умеешь терпеть, ты очень терпеливая, так зачем ты сейчас играешь в адвоката и оправдываешь ее в своих же глазах? Неужели ты сдаешься так быстро? — Да уж, я от тебя ждала немного другого. — Соня чуть слышно смеется и болезненными нитями стягивает ее ребра то совершенно простое и в то же время слишком тяжелое признание Таниной правоты. Гринёва дала слабину и это могло стоить и ей и дочке тоже очередных болезненных терзаний. Соня не простила бы себе, если бы поверила Юле, а она бы снова ее подвела. — Ты ждала от меня именно этого, Сонь, признайся себе. — Калюжная обходит ее со спины, кладет руки на плечи и мягко целует в макушку. — Ты знала, что я буду реагировать и вести себя именно так, ты слишком хорошо меня знаешь. — Ладно, наверное, все-таки я знала и, наверное, подсознательно мне нужно было, чтобы ты меня осадила. Я снова начала строить какие-то вот эти замки розовые, а ты же знаешь, этого делать точно нельзя. — Соня мягко прикасается к предплечью Калюжной и чуть сжимает. — Слишком очевидно, что вы снова сойдетесь, знаешь, даже по твоим рассказам уже понятно, что вы, не знаю даже, как будто друг для друга созданы, но Сонь, я очень тебя прошу, не делай шаг, пока впереди неизвестность. Дай себе быть уверенной в своем завтра, пожалуйста, я знаю, что у тебя шило в одном месте, но надо подождать. Сонь, дай Юле понять, что ты не растаешь, стоит ей только появиться, пожалуйста, пусть она полностью осознает всю ответственность. — Я понимаю, понимаю. — Соня прикрывает лицо руками и шумно втягивает воздух. — Все хорошо будет, — Таня снова целует ее в макушку и сильнее сжимает руками. — Все будет хорошо. Таня оставляет Гринёву наедине с собственными размышлениями и рассуждениями. Быть или не быть, вопрос, как никогда остро колет под ребрами и есть ли хоть какая-то возможность быть или не быть наполовину. Дать понять, что «я еще здесь», но ты до меня не сможешь дотянуться, пока я не позволю. На расстоянии вытянутой руки и дистанция между нами не сократится до тех пор, пока я не буду знать точно, что все будет хорошо. Соне не хватает воздуха, легкие жжет, так что она закрывает ноутбук и выходит на улицу, доставая из кармана пачку сигарет, цепляя одну зубами. — София Александровна, как дела? — Прислонившийся к кирпичной стене плечом Кирилл внимательно смотрит ей в глаза с легкой улыбкой. — Привет, Кир, я в порядке, у тебя как дела? Готовишься к поездке? Парень смеется. — А что мне готовиться? Пару плавок, пару футболок и костюм на случай важных переговоров, мне много не надо. — Ева возьмет специально для тебя свой рюкзачок с феями. — Гринёва фыркает и чуть толкает его в плечо. — Я очень рассчитывал на это, вы же видели, как он мне подходит, правда? — Кирилл смеется. Соня смеется тоже. С ним так легко. — Сделайте это. — Что? О чем ты говоришь? — Гринёва удивляется в очередной раз за день, потому что совсем не понимает, что именно пытается донести до нее Кирилл. — Да у вас на лице написано, что вы размышляете над тем сделать или не сделать, я не знаю, о чем именно вы думаете, но всегда за то, чтобы сделать и потом жалеть, чем жалеть о том, что не сделал. — Он пожимает плечами и чуть сжимает Сонино плечо. — И откуда ты такой умный на мою голову, а? — Гринёва смеется и мягко прикасается к его ладони. — Спасибо, Кир. — Всегда пожалуйста. — Парень кивает головой, а Гринёва выбрасывает сигарету, поднимается в кабинет, забирает сумку и уезжает из офиса. Букет пионов, Юлиных любимых, самый красивый, естественно, Гринёва объехала три цветочных, прежде чем выбрать что-то идеальное. Соня заезжает в небольшой магазинчик духов. Столкнувшись с ним однажды, Гринёва нигде больше не покупала духи, потому что то, как филигранно хозяйка умела подбирать им ароматы не могло оставить равнодушным. Они обе любили этот магазин. — Сонечка, дорогая, как я рада тебя видеть. — Наташа, хозяйка, налетает на нее как вихрь, едва ли не сбивая с ног, обнимает крепко-крепко. — Ты по поводу или без повода? — У Юли день рождения, — Соня мнется немного и заламывает пальцы. — Хочу особенное что-то. — Особенное? — Наташа потирает висок указательным пальцем и внимательно изучает собственную витрину. — Сейчас, дай мне минуту. Наташа исчезает за дверью и через пару минут возвращается, по пути распаковывая небольшую коробку и доставая оттуда бирюзовый флакончик. — Дай руку. — Наташа цепляет сонину ладонь и осторожно брызгает духами на запястье. Соня носом втягивает запах и замирает на пару секунд. Что-то болезненно-трепетное и запах знакомый такой, как будто родной. — Что это? — Ты не поверишь, Сонь, морская соль. — Наташа чуть слышно смеется. — Я ж знаю, вы с Юлей обе больные по морю, а мне только вчера пришел этот аромат, ты как будто бы подгадала время, тем более, он всего один. Мне кажется, специально для вас. — Точно. — У Гринёвой взгляд загорается. — Боже, они идеальные просто, надеюсь, Юле тоже понравится, упакуешь мне красиво как-нибудь? — Даже если Юля будет не в восторге, ты будешь кайфовать, когда она будет ими брызгаться, а она будет, хотя бы ради тебя. — Наташа смеется. Наташа не знает, что с ними случилось, поэтому для нее они — та самая идеальная пара, крепче которой еще никого она не встречала. У Сони давит в животе и что-то болезненно скребется по ребрам. Она ужасно хочет уткнуться носом ей в шею, вдохнуть родной запах и забыть обо все вообще. Она очень скучает и стоя сейчас в любимом магазине, расплачиваясь за подарок для любимой женщины, Гринёва вдруг чувствует, что с каждым разом ей сдерживаться все сложнее. А еще и вот эти разговоры с Калюжной. Гринёва уже и не знает, кто она и что ей делать дальше. Офис Артстайл как и раньше вызывает какой-то едва ощутимый трепет под ребрами, все внутри ходит ходуном и горячие волны прокатываются по всему телу, когда она достает с заднего сидения букет цветов и маленький подарочный пакетик с духами. — Привет, не ожидал тебя здесь встретить. — Воронов подходит к ней вплотную и мягко обнимает. Гринёва хватается за него, как за спасательный круг и тяжело втягивает воздух. — Да, знал ты, что я приду, не выделывайся. — Соня чуть слышно смеется и мягко гладит его по плечу. — Ладно, знал. — Ваня недовольно закатывает глаза. — Я, конечно, тебя не осуждаю, но, Сонь, ты уверена? — Нет. — Она мотает головой и чуть слышно смеется. — Но я уже стою здесь, так что, наверное, идти назад и смысла нет. — Гринёва пожимает плечами. — Она у себя в кабинете. Прогуляемся потом? Или ты планируешь с ней уехать? — Не планирую, точно не сегодня и я только за прогуляться, давно мы с тобой время друг с другом не проводили. — Тогда я жду тебя. Дорога до кабинета Лебедевой кажется отвратительно длинной, а ноги такие тяжелые, что она едва ли может переставляться их. Дрожь бьет все тело, голова кружится. Когда еще она бы вот так боялась идти в кабинет к ней, к человеку, с которым они семь лет душа в душу, а сейчас как будто такие далекие друг от друга и как же жизнь может так филигранно играть с чужими судьбами. Гринёвой нужно пару секунд смелости, чтобы постучать в дверь, чуть приоткрыть ее на себя и осторожно заглянуть. — Юлия Владимировна, можно? — Гринёва осторожно стучит и заглядывает в кабинет, замечая, как девушка сидит за рабочим столом и что-то печатает в ноутбуке. Лебедева вздрагивает от неожиданности. Она безумно ждала от нее хоть какого-то сообщения, даже такого заезженного «С днем рождения!», но того, что она окажется в ее кабинете, Юля никак не ожидала, хотя не могла не думать об этом весь день. Она ждала ее. Просто ждала, хотя и была на сто процентов уверенной, что Соня не придет. — Да, конечно, проходи, хочешь кофе? — Лебедева тут же подскакивает на ноги, смотрит на нее огромными глазами и не знает ни что сказать, ни что сделать. Она руки в кулаки сжимает и глубоко втягивает воздух. Смущается, как школьница. Тает перед ней. Сходит с ума от безумного желания просто прикоснуться, хотя и знает, что пока еще у нее нет на это никакого права. — Нет, я на минутку, просто зашла тебя поздравить. — Соня кладет на стол букет цветов и ставит пакетик с логотипом магазина, который Юля узнает мгновенно и что-то под ребрами медленно плавится. Юле хватило бы ее простого участия, вроде короткого сообщения, но чтобы вот так, чтобы букет и духи из ее, из их любимого магазина. Как будто это что-то значит, какой-то маленький сигнал далекого маяка от которого и жажда к жизни ярче становится и желание во что бы то ни стало сделать все правильно. — Спасибо, это очень… Это очень приятно. Юля краской заливается и не перестает улыбаться, хочется петь бездарно глупые песни о любви и находить в них так много потаенных смыслов. Хочется быть здесь и сейчас, расцветать и верить, что все однозначно наладится, но Юля только улыбается, как умалишенная и смущенно заламывает пальцы. — Хорошего вечера. Гринёва кивает головой, делает шаг назад и не собирается больше находится здесь, потому что каждая секунда рядом с ней так сильно ее ломает, что Соне кажется, еще чуть чуть и все остальное вообще перестанет иметь хоть какое-то значение. — Сонь. — Юля останавливает ее так резко, что кажется и сама пугается своего действия, но Гринёва поднимает на нее любопытный взгляд, а Юля думает о том, как правильно сказать то, о чем она думала с самого начала дня. — Может… Может ты поужинаешь со мной? К Лебедевой вечером придут Рита и Кира, они совершенно точно закажут что-то вкусное и вредное, будут сидеть на кухне и болтать, пока Даниной младшей не надоест все это и она не сбежит домой, и только потом Рита начнет копаться в Юле, как обычно. Как это всегда происходит. Но Соня. С ней хотелось проводить каждую секунду и Юля не знала, как она вообще могла так долго жить и собственноручно снова и снова терять время, терять возможности, до тех пор, пока она не потеряла Соню. И, единственное, во что она все еще может верить, что не сломала все окончательно и бесповоротно. — Может быть в другой раз. — Соня шумно выдыхает. Как бы ей не хотелось действительно провести сегодняшний вечер с Юлей она понимала, что если сейчас сдастся, то ничего хорошего из этого не выйдет. — Сонь. — Юля делает резкий шаг вперед и хватает ее за предплечье. Гринёва поворачивает голову и почти вспыхивает, но Юля отпускает сама и поднимает руки вверх. «Я сдаюсь» — Я… Прости меня. За все это время у меня не было даже возможности извиниться перед тобой, я должна была сделать это задолго до того, как ты ушла, Сонь, — Юля резко втягивает воздух и даже не пытается сдерживать слезы. Плачет. Позволяет всему больному внутри снова пройтись по ней, снова скрутить ее, чтобы потом, может быть, стало чуть легче. — Сонь, мне так жаль, я знаю, через что ты проходила все это время и я так виновата перед тобой… Прости… Мне так жить. Мне очень жаль, что я не смогла справиться с этим, что я не слушала тебя, что я позволила этому случиться. И Соня вдруг ломается. Просто, помимо всего прочего ей так важно было услышать искреннее «Прости меня». За все ее тревоги, терзания и боль, с которыми она так долго сражалась в одиночестве. За все ночи, когда она засыпала в одиночестве. За все те дни, когда Юля оставляла ее ради работы. За все, что так долго болело у Сони внутри. Ей, черт возьми, так нужно было это «Прости меня» от Юли. Соня и не хочет ничего говорить, делает шаг вперед и так близко прижимается к ней, что не остается ничего кроме… Только ощущение кожи на коже и теплота в груди, от которой сводит ноги. Сводит вообще все. И обе чувствуют все свои незажившие раны, все свои трещинки, которые медленно затягиваются, когда они так трепетно близко. — Спасибо, мне нужно было это услышать. А потом она уходит. Хватает Ваню за руку, тянет за собой и оседает на землю на такой знакомой курилке, втягивая горький табачный дым. Она и сама не знала, как ей нужно было это услышать и тот ком, который так давно сидел внутри взрывается, тянет и выливается наружу вместе с почти истеричными слезами. И Соня прощает ее. Конечно прощает, только, так или иначе, все равно дождется того момента, когда Юля будет готова, она дождется ее того самого шага, который покажет Соне что вот теперь она может вернуться. — Она снова сделала что-то плохое? — Ваня садится рядом, обнимает ее за плечи и кончиком носа утыкается в макушку. Гринёва отрицательно мотает головой. — Что-то хорошее? Соня кивает. Воронов не спрашивает ни о чем больше, обнимает и гладит по спине до тех пор, пока Гринёва не перестает плакать. Так ведь всегда была, правда? Соня, Ваня и курилка за офисом. Это, без сомнения, лучший способ решения вообще всех проблем.