Влюбиться в Питер 2: Дорога домой

И лампа не горит…

И врут календари….

И если ты давно хотела что-то мне сказать,

то говори.

***

На город патокой сладкой льется закат, растворяясь в соленой воде. Вид такой, что голову кружит и, наверное, это больше последствие чего-то правильного — находить что-то восхитительной даже в самом простом. Внутри бьется то самое почти живое, непоколебимое и непостижимое и вместе с тем такое тонкое и трепетное. У Сони надвое рвется все от щемящего сердца до, кажется, даже пространства вокруг. И как с этим вообще можно жить? Все ее бравады о важном, правильном и сильном бьются о скалы чего-то до ужаса простого и кажется даже банального. Любовь. И все остальное просто меркнет перед тем, как сильно и как откровенно все внутри Гринёвой Юлю принимает, со всеми ее минусами, глупыми, идиотскими поступками и безответственным поведением, хотя она уже взрослая девочка. Очень взрослая. Даже обидно как-то, куда проще жилось, когда между ними была стена из невстречь неразговоров и незвонков, Соня даже почти убедила себя, что сможет держать эту оборону так долго, как ей самой будет нужно и смешно даже от того, как быстро она сломалась в тот момент, когда впервые за прошедшие месяцы увидела ее. Увидела и поняла, как сильно она скучала. Как Юля была ей почти жизненно необходима. Так можно ли вообще хоть что-то поставить в противовес этому искреннему внутреннему, которое лучше нее самой знает, как нужно и как правильно. Все ее нутро едва ли не выпрыгивало наружу от желания просто прижаться так близко и беспомощно просить защиты и спасения. Не для себя большой. Для себя маленькой, той девочки, которая ужасно боялась, что у нее не получится, что она будет сдаваться из раза в раз и принимать неизбежность, от которой больше ей никуда не деться. Было чертовски страшно, если честно, но когда Юля снова появилась, Соне было стыдно, как сильно и как быстро в ней загорелся вечный огонь надежды. Идиотка. Смотреть на нее даже было почти невыносимо, не говоря уже о том, чтобы даже пытаться продолжать держать хоть какую-то оборону. Соня проигрывала с треском и саму себя ругала за то, что ей это даже нравится. Чем быстрее она проиграет, тем быстрее снова окажется в ее руках и все это забудется, как страшный сон. Гринёва знала, что так делать нельзя, но могла ли она хоть как-то противиться самой себе? Единственное, что ей и правда оставалось — с достоинством принять поражение. И она принимала.

***

Общее совещание пришлось на середину июля. Соне нужно было срываться и лететь в Москву. К ее счастью, Маше все же удалось вырваться вместе с сыном на пару недель отдохнуть и Воронова всецело приняла на себя ответственность за Еву, чтобы Гринёва могла ехать на совещание и не думать ни о чем, кроме работы. Время к шести подбирается, только-только начало светлеть, а душный морской воздух уже пробирается под ребра. На шее образуются капли, даже несмотря на собранные в пучок волосы и хочется как можно быстрее спрятаться куда-нибудь от солнца. Такое вот оно, южное лето. У Сони с собой небольшая сумка только с самым нужным и ее нежелание везти костюм для совещания отдельно, обернется тем, что она потратит около часа на то, чтобы отпарить его в отеле, но Соня очень не хочет думать об этом именно сейчас. Она подумает об этом, когда зайдет в свой номер. А пока у нее рассвет в панорамных окнах аэропорта и под сердцем что-то, активно работающее вопреки ее воле, кричит о том, что все будет хорошо. А Гринёва очень хочет в это верить. — Кофе? Юля вальяжно садится рядом, протягивая Гринёвой стаканчик. Соня вздрагивает, чувствует, как сводит сердце и воздуха остается только на короткие вдохи. Соня очень скучает и куда сильнее это ощущается, когда Юля оказывается где-то рядом. А сейчас она слишком рядом. — Лебедева, что ты за человек? Юля в коротких, отвратительно коротких шортах, топе, открывающем живот. Недлинные волосы собраны наверх и на глазах темные очки. Гринёва даже не пытается отрицать, выглядит она слишком горячо, особенно, когда у Сони был слишком долгий период воздержания. Ком возбуждения давит, отдаваясь пульсацией между ног, а на глазах пелена. — Что-то не так? — У Юли ухмылка на губах настолько очевидная и откровенная, что Соне от этого даже смешно. Её игры она просекает мгновенно, а потом ругает саму себя за то, что ей это отвратительно сильно нравится, вопреки и здравому смыслу и ее собственным настройкам. Может к черту все это? Может пора уже опускать защиту и принимать ее обратно? Ну как можно спокойно и безучастно сидеть здесь, когда Юля делает буквально все, ВСЕ, чтобы вывести Соню из равновесия? К слову, у нее это прекрасно получается. Гринёва знала, что Юля тоже полетит на совещание, но думала о том, что их рейсы разминутся, а там может получится даже в Москве хоть как-то избегать ее общества, чтобы продержаться, но судьба это была или ловко подстроенный план, с самого начала этого мини путешествия все пошло не так, как Гринёва рассчитывала. Может уже сама вселенная дает ей слишком очевидные знаки, что все это пора заканчивать? Сверху же видно гораздо лучше. Наверное, единственное, что оставалось в этой ситуации Соне — принять правила игры и сделать все возможное, чтобы выйти из нее победителем. Планы в голове строятся мгновенно и Гринёва сама себе ехидно улыбается, прекрасно понимая, что это точно будет славная битва. — Все отлично. — Соня широко улыбается, потом подается немного вперед и проводит подушечками пальцев по открытому животу Лебедевой, чувствуя, как та вздрагивает, напрягается мгновенно, а в глазах ужас смешанный с похотью. — Прекрасно выглядишь. Соня и не думает останавливаться. Осторожно целует ее в щеку, перемещая ладонь на бедро и чуть сжимает. У Юли, кажется, еще чуть-чуть и внутри все взорвется. Чертовски сложно было хоть как-то держать себя в руках, когда у нее слишком давно не было секса, а Гринёва дразнит ее. Любое касание — катастрофа и Лебедева слишком слаба, чтобы играть против себя же самой. Когда она только затеяла эту игру, ей казалось, что Гринёва долго и стойко будет сопротивляться, в таком случае, было бы проще, но даже подумать о том, что Соня решится ее переиграть она не могла. Это казалось за гранью реальности, особенно, если учитывать тот простой факт, что они в аэропорту и пусть здесь было не слишком много людей, тем не менее, они были, но… Имеем то, что имеем. — Сонь, что ты делаешь? — У Юли щеки горят и во рту пересохло. — Ну, ты же для этого так оделась или я не права? — Гринёва чуть отстраняется и улыбается широко, ехидно и забирает у Лебедевой стаканчик с кофе. Для Сони немного удивительно было такое Юлино поведение, то она ходила, осторожничала, лишний шаг боялась сделать, то вдруг, ни с того ни с сего перешла в активное наступление. Неужели Сонькин пьяный поцелуй так сильно ее завел? — Я думала ты полетишь позже. — Гринёва пожимает плечами, отводит взгляд и делает глоток кофе, думая о том, что Лебедева даже в аэропорту умудрилась найти лаванду. — Я и собиралась позже лететь. Ненавижу ранние подъемы, но Ваня узнал у Калюжной, каким рейсом летишь ты и представляешь, как нам повезло, место рядом было как раз свободным. Гринёва закатывает глаза. И как же быстро Таня сдала ее, хотя, вероятнее всего, Ваня просто был слишком убедительным, но тот факт, что ее друзья подстроили ей такой форс-мажор и даже не предупредили, заставлял ее немного злиться. С каких пор они играют на стороне Лебедевой? Гринёва хмыкает, но ничего не отвечает, все, что ей сейчас нужно — заставить Юлю жалеть о том, что она пошла на такой шаг. Места в бизнес классе заняты только ими. Гринёва редко летала так, но Калюжная убедила ее, что директор успешной архитектурной компании может позволить себе летать с большим комфортом. Соня закидывает сумку на верхнюю полку, садится к окну и поджимает под себя ноги. Лебедева садится рядом и мило улыбается подошедшей стюардессе о чем-то тихо с ней болтая. Гринёву бесит, что она не слышит о чем идет речь, но излишняя любезность Лебедевой, Соня знала это наверняка, только для того, чтобы ее позлить. Она отворачивается к окну и даже не сомневается, что следующий раунд за ней. Самолет взлетает и выравнивается, Гринёва отстегивает ремень безопасности, чтобы достать с полки свой ноутбук и немного поработать. — Черт! — Соня спотыкается и стоя лицом к Юле падает вперед, руками упираясь в кресло и так близко ее лицо было к Юлиному, что самый идеальный победный план мог оказаться проигрышным для нее. Лебедева нервно сглатывает. На Соне духи ее любимые, а в глазах огонь такой, что сожжет за секунды и Юля безумно сильно хочет податься вперед и просто поцеловать ее. — Прости. — Соня шепчет и ее тяжелое дыхание оседает на губах Лебедевой. Это почти катастрофа, и Соня разумная кричит и руками бьет ее изнутри, привлекая внимание, но Соня влюбленная плевать хотела вообще на все, когда Юля так близко и, черт возьми, какая же она безумно красивая. Между ними пара миллиметров от силы и ничего не стоит Соне стереть их аккуратно и медленно, почти невесомо прикасаясь к дрожащим Юлиным губам и, кажется, заранее приписывая проигрыш и себе и ей тоже. Соня не знала, что она такая смелая, но только прикоснувшись к ней в трезвом состоянии, Гринёва прекрасно понимает, что пути назад уже не будет. Она хотела. Она получила. А последствия оказались настолько сильны, что ей совершенно точно с ними не справиться. Она открыла дверь, которую до этого застраивала баррикадами. Больше ее закрыть она уже не сможет, но, и Соня очень сильно хочет в это верить. — Оно того стоило. Соня не может не косится на шорты Лебедевой. Хотелось отчитать ее даже немножко, мол, ну куда, еще бы в трусах вышла, но Гринёва, очевидно, злится, потому что слишком сильно ей хочется оставить Юлю без них. — Слушай, нам бы выдернуть сюда пару дизайнеров и поработать плотно недельку, что думаешь? — Гринёва поворачивает голову к Лебедевой и опускает свою руку на ее бедро, начиная подушечками пальцев рисовать узоры на коже. Лебедева напрягается мгновенно. Покрывается мурашки. Шумно втягивает воздух. Соня сдерживается, чтобы не улыбаться. Именно такой реакции она и ждала. — Я к тому, что, чем быстрее мы это сделаем, тем продуктивнее будет продвигаться общая работа и сейчас, пока мы будем в Москве у нас как раз есть отличная возможность с этим разобраться. — Соня улыбается так мило, что ее хочется стукнуть. — Гринёва, что ты делаешь? У Юли дрожит голос. Дрожат губы. Дрожат ресницы. Дрожат внутренние орган. — Ты очень зря все это начала. — Соня шепчет ей на ухо так, что горячее дыхание обжигает шею. — Мы обе проиграем. Гринёва сжимает зубы на ее шее несильно, но ощутимо, а потом проходится языком. От Юли не остается, кажется, вообще ничего, да и от Сони тоже. Обе смотрят друг на друга с таким огнем, которого не было уже достаточно давно и от одной мысли только о том, чтобы прижать Гринёву к стене и заставить кричать, ноги сводит так, что, кажется, она сломается до того, как Соня вообще к ней прикоснется. Юля качает говолой, закрывает глаза и кусает губы. Соня победно улыбается, откидываясь головой на спинку, но руку не убирает, продолжает осторожно водить пальцами по открытой коже. Может себе позволить. Прикасаться к Юле почти губительно, чувствовать ее кожу пальцами, видеть как она реагирует на нее. У Сони внутри шторм и этот шторм совершенно точно собьет ее с ног.

***

Калюжная встречу Соню возле терминала и приветливо машет рукой. Гринёва замечает ее почти сразу, подходит вплотную и обнимает крепко. — Сдала меня, да? — Гринёва шипит сквозь зубы и недовольно морщит нос, всячески стараясь показать Тане, что она не очень то довольна ее таким поведением. — Ваня умеет убеждать. — Калюжная чуть слышно смеется и, заметив Лебедеву, вырывается из объятий подруги. — Юлия Владимировна, добрый день, вы поедете с нами. — Да, Тань, я знаю. — Лебедева чуть слышно хмыкает. — Привет. Гринёва закатывает глаза. Какой раз за день? И что вообще происходит? Они решили устроить какую-то извращенную версию «Ловушки для родителей?» Соня, конечно, безумно любила этот фильм и всегда к нему возвращалась, но становиться главной героиней она ну никак не планировала. — Калюжная, а что дальше? — Соня наклоняется к ней и злобно шепчет. — Перепутали номера и теперь мы будет жить в одном? Я думала ты играешь в моей команде. — Конечно в твоей, иначе, как ты думаешь, почему я всячески стараюсь наладить твою личную жизнь? — Таня смеется чуть слышно и дергается, когда Соня щипает ее за бок. — Убью тебя. — Рычит Гринёва, но понимает, что в сложившихся обстоятельствах ей только и остается, что продолжать вести свою игру, а потом добиться от Калюжной, что случилось за то время, пока она была на море.

***

— Сколько у нас есть времени до совещания? — Спрашивает Соня, падая на кровать в своем номере, пока Калюжная садится рядом и просто наблюдает за ней. Слишком долго они дружат, так что от Тани ну никак не скрыть тот блеск в глазах, которого Калюжная не видела еще ни разу с того момента, как они впервые встретились после долгого перерыва. — Часов пять есть еще, а что такое? У тебя определенные планы на кого-то? — Таня ехидничает. — Да, определенные планы. Благодаря вам с Вороновым, у нас с Юлей завязалась крайне интересная игра и я не собираюсь уступать, так что мне нужно платье для совещания. Короткое платье. Соня поднимается на локтях, смотрит в упор на подружку, а выражение лица такое, что Калюжной и самой страшно становится. Вот уж что-что, а Лебедевой она точно не завидует, знает, как Гринёва умеет играть. Но Таня была бы не собой, если бы не рассчитала шаги своей подружки сильно наперед. — Это достаточно короткое? Калюжная открывает шкаф. Соня открывает рот. Я купила его вчера, как чувствовала. — Калюжная, что происходит? Ты же вот буквально недавно орала и психовала, когда я Юлю хотела с днем рождения поздравить, кричала, какая она дрянь и все тому подобное, а сейчас что? У Сони явно пазлы в голове не складываются, ей чего-то не видно и это «что-то» сейчас кажется самым важным компонентом. — А сейчас я знаю чуть больше, чем знаешь ты. — Таня скалится и закатывает глаза, чуть усмехаясь, когда Соня меняется в лице. — И ты мне конечно ничего не собираешься говорить. — Гринёва садится на кровати и наклоняется к Калюжной так близко, как это позволяли нормы ее почти «женатого» статуса. — А ты невероятно проницательная девочка. — Таня щелкает ее по носу и отходит чуть подальше, во избежание каких бы то ни было насильственных действий, со стороны подруги. — Ладно, черт с тобой, помоги мне сделать так, чтобы Юля смотрела только не меня все совещание. Соня слезает с кровати, доставая из шкафа полотенце, чтобы сходить в душ и приступить к работе. — Не боишься, что смотреть на тебя будет не только Юля, но еще и все руководство, причем смотреть будет косо? — Калюжная скрещивает руки на груди и плечом облокачивается о стену, внимательно рассматривает фронт работ, заранее продумывая, что именно они собираются делать. — Плевать, я слишком хороший работник, чтобы меня вышвырнуть, ну и я буду вести себя аккуратно. — Соня подмигивает и прячется за дверью душевой. Когда все собрались в конференц зале, Гринёва, обычно занимающая места в первом ряду, в этот раз села в самый конец, где кроме нее никого и не было больше. Руководители кучковались друг с другом, болтали о событиях и успехах, в то время, как Соня всячески старалась подавить внутреннее волнение от которого сводило ноги. Она даже не представляла, чем обернется ее выходка, от этого было только интереснее. Как только Лебедева заходит в общий зал, Соня тут же поднимает руку вверх, привлекая ее внимание, а потом подзывает ближе, намекая, что она уже заняла ей место. Лебедева чувствовала какой-то подвох, но искушение было слишком велико, так что она пробирается к ней ближе и во рту пересыхает мгновенно. У Сони короткое черное платье и девушка намерено глядя ей в глаза закидывает ногу на ногу. Юля перестает дышать совсем. Платье задирается сильнее, на бедре черный кожаный ремень и Юле кажется она окончательно сошла с ума, ведь не могла же Гринёва действительно надеть портупею под платье, зная, что именно будет происходить с Юлей. Это было слишком жестоко. Соня ведет себя просто отвратительно. Как только Юля садится рядом, Гринёва наклоняется к ней и легко целует в щеку, как будто в знак приветствия и совершенно никто в этом зале не понял бы, что Гринёва делает что-то из ряда вон выходящее, а у Юли выпрыгивает сердце, ломая грудную клетку. — Что ты вытворяешь? — Шипит Лебедева, кидая на Гринёву злобный взгляд. — Тебе не нравится? — Соня хлопает своими огромными глазами и немного ерзает на стуле так, что платье ее поднимается еще сильнее. Гринёва и сама не в восторге, возбуждение у нее внутри катается по всему телу, а пульсация между ног не дает думать ни о чем кроме того, чтобы Юля прижала ее к стене и сделала все то, что было на картинках в ее фантазиях. — Соня. — Юля стонет беспомощно и ни о какой выдержке даже речи идти не может. — Я думала тебе понравится. — Гринёва показательно морщится и отворачивает голову, руками расправляя на платье невидимы складки. Лебедева не слышала ни единого слова руководства, она была сосредоточена только на одном человеке и как бы она не пыталась, сколько бы сил ни прикладывала, взглядом все время возвращалась к черному ремню на бедре Гринёвой. И сходила с ума. Когда совещание заканчивается, Гринёва сбегает так быстро, что Юля, отвернувшаяся на пару секунд поздороваться с коллегой, тут же теряет ее. И это чертовски бесит, потому что Лебедева точно не планирует спускать на тормозах такую ее выходку. Шалость удалась. Определенно удалась. Гринёва не могла перестать думать о том, как Юля на нее смотрела. У Сони между ног пульсирует и она даже думает о том, чтобы забраться под душ и помочь самой себе получить хоть какую-то разрядку, иначе ее разорвет просто. Гринёва уже и сама не рада, что решила принять правила этой игры, но сдаваться было совсем не в ее правилах.

***

— А теперь ты можешь нормально мне рассказать, что там вообще было? — Соня сидит напротив Калюжной в небольшой кофейне довольно поздно вечером и, несмотря на то, что завтра у них ранний вылет, гулять хотелось больше, чем отдыхать. При всей любви Гринёвой к морю, постоянно находится в почти невыносимой жаре — утомляло, а прятаться в воде получалось далеко не всегда. В вечерней Москве было прохладно и воздух пропитан дорогими духами, бензином и чем-то приторным. В шумной, громкой и гостеприимной москве, Гринёва вдруг слишком остро ощутила, как она скучает по Питеру. — Сонь, ты и сама все узнаешь, но, я думаю, об этом тебе должна сказать Юля сама, так честно будет. — Таня пожимает плечами и делает большой глоток кофе. Калюжная и сама не должна была узнать, Ване пришлось выложить ей все карты, ради того, чтобы провернуть эту маленькую миссию и Таня поддержала. Она правда хотела, чтобы Сонька была счастлива. — Да какие же вы все честные, аж тошнит. — Недовольно бурчит Гринёва, отворачивая голову и всем видом показывая подруге, что она очень недовольна. — От Юли пока дождешься… — Все, не ной, давай лучше возвращаться обратно, иначе мы не встанем завтра. — Таня встает на ноги и берет под руку Гринёву. Вечерняя Москва горит огнями, шумят люди, откуда-то доносится музыка. Наверное, Соня смогла бы здесь жить. Смогла бы быть часть этой вечно не спящей толпы, стремящейся схватить каждую секунду каждого дня. Но Соня влюблена в Питер. И свой Питер она не променяет ни на что другое. Они медленно возвращаются к отелю, разговаривая о чем-то совершенно незначительном и Соня даже не думает о том, что будет правильно, а что нет. Ей кажется, все что было в Москве — остается в Москве, так что она тяжело выдыхает и внимательно смотрит на Калюжную, такими глазами в которых Таня сразу читает все вопросы, все сомнения и все страхи. — Ты все делаешь правильно, Сонь, ты все делаешь правильно. — Калюжная улыбается и мягко гладит брюнетку по волосам, стараясь успокоить и поддержать. — Не хочешь прогуляться? — Голос Юли тихий и вкрадчивый звучит где-то у нее над ухом. Соня даже не поворачивается, кивает просто и чуть подается назад, чувствуя руки Лебедевой на своей талии. Чувство чего-то родного тает и плавится по венам. Соня дома. И ощущение теплых рук на собственной коже и запах духов, которые Соня ей подарила и то, как Юля кладет подбородок ей на макушку, чуть прикрывая глаза. Гринёва не хочет больше сражаться. Какой в этом смысл? Лишать саму себя чувства дома под ребрами. Мало кому вообще удается найти это, а у Сони есть. Юля ведь исправляется, это очевидно, она над собой работает, она старается. Все будет хорошо, Гринёва если и не уверена полностью, то снова и снова себя убеждает. Все точно будет хорошо. — Не буду вас отвлекать. — Калюжная коротко кивает и тут же испаряется. — Ты так быстро убежала, я даже сказать тебе не успела, какой хороший спектакль ты устроила. — Юля чуть слышно смеется и носом утыкается в висок брюнетки, сильнее сжимая руки на ее талии. — Понравилось? — Гринёва ехидничает и сильнее вжимается в Лебедеву, чувствуя как та резко хватает воздух. — Конечно понравилось. Легкий поцелуй под ухом и, наверное, Соня больше не хочет прятаться за своими стенами. Они медленно прогуливаются по улицам, чувствуя, как прохладный ветер медленно растекается по коже. Рука в руке. Переплетенные пальцы. Чувство внутри какое-то волшебное, мягкое, как будто еще пару шагов и она взлетит. И звезды светят особенно ярко и мир, кажется, улыбается шире. Как давно они были такими? Свободными, легкими и счастливыми? За навалившимся бытом, семейной жизнью и тем, что они за столько лет точно привыкли друг к другу, свидания сошли на нет, а романтики стало все меньше. Безусловно, у них все было хорошо и никто даже не думал жаловаться, потому что им, в общем-то, просто достаточно было быть рядом друг с другом, тем не менее, сейчас обе они чувствовали себя больше подростками, у которых за плечами не было многолетнего опыта. И это подкупало. Лавочка в небольшом парке кажется куда романтичнее ресторанов, а кофе в стаканчиках только добавляет атмосферности этому вечеру. Соня закидывает ноги Юле на колени и медленно плавится, когда Лебедева осторожно гладит их вниз от коленей, как будто инстинктивно. Без пошлых намеков. По-семейному. — Что будет дальше? — Юля поворачивает голову, смотрит внимательно в оленьи глаза и проводит большим пальцем по ее щеке. В Соне тонется особенно сладко. Безопасно. Она ведь точно не сделает ей ничего плохого. Это Юля дурная и глупая. Лебедева ведь до сих пор не понимает, что именно двигало ей тогда. Что именно заставляло вести себя таким образом и делать Гринёвой больно совершенно осознанно. Она ведь все знала и видела. Юля здесь и сейчас клянется самой себе в том, что никогда больше она не сделает ничего такого, что причинит Гринёвой боль, а потом уже, немного позже, она скажет об этом и Соне. Просто ей совсем не хотелось портить, наполненной романтикой вечер, серьезными разговорами. — Дальше будет осень. — Гринёва улыбается мечтательно, в Юлиных руках тепло и она совсем не хочет думать ни о чем, кроме этого вечера и звездного неба. Она остается в этом моменте и совсем не имеет значения, что было вчера и что будет завтра. Лебедева наклоняется чуть ближе, а в душе поют птицы. Это ведь значит, что все будет хорошо, потому что Соня очень любит осень. Для Сони осень роднее и любимее всех остальных времен года. И Юля смотрит на нее так влюбленно, так искреннее и нежно, что Соня просто не может не улыбаться. Не может не провести подушечками пальцев по ее щеке, осторожно убирая волосы назад. Не может не потянуться вперед и не прижаться осторожно к ее губам, чувствуя, как все внутри расцветает и распускается. Юля мягко обнимает ее за талию, прижимая ближе. Время вокруг замирает. Они безумно сильно скучали друг по другу. — Ты замерзла. — Гринёва проводит кончиками пальцев по открытым ногам лебедевой, чувствуя, что она слишком холодная. — Пойдем, на пора возвращаться. Гринёва слезает с лавочки и протягивает руку Лебедевой. Она не спорит, осторожно переплетает пальцы и плечом прижимается к ней, чувствуя внутри такую нежность, что, кажется, она никак не может перестать улыбаться. Лебедева провожает Соню до двери ее номера, прокручивая в голове тысячи мыслей о том, что сделать или что сказать. Но Гринёва играет на опережение, когда открывает дверь картой и затягивает Лебедеву следом за собой, сразу же прижимая ее к стене. Соня не хотела думать. Соня хотела ее. И пусть все сгорит к черту. Гринёва целует жадно, даже дико, одной ладонью сжимает ее руки над головой, другой ведет вниз, чуть царапая кожу на ключицах, потом на животе. Кусает губы. Дышит тяжело и прерывисто. Горит. Гринёва цепляет губами кончик Юлиного языка, втягивает в рот и мягко кусает. Юля на вкус — Питер. Дурманящая, пряная и свежая. Ей хочется дышать. Соня расстегивает пуговицу на ее коротких шортах и запускает пальцы под ткань нижнего белья. Лебедева тонет и теряется так быстро, что, кажется ее вот-вот разорвет на атомы. Тяжелый гортанный стон срывается с губ и тонет в поцелуе. Она — нерв оголенный, реагирующий катастрофой на любое касание, особенно такое откровенное. Соне неудобно, движения скованы плотной джинсовой тканью, но найти в себе силы, чтобы остановиться и хотя бы стянуть шорты вниз кажется настолько невозможным, что Гринёва отметает эту мысль ровно через секунду после того, как она вообще возникает в ее голове. Движения резкие, быстрые и Юля цепляется пальцами за Сонины плечи, чтобы хоть как-то удержаться на дрожащих ногах. У нее внутри и рай и ад сливаются воедино, топят, раскалывают надвое и склеивают обратно. Соня кусает ее губы. Юля стягивает ее волосы. Дышит рвано, почти кричит и взрывается изнутри, чувствуя, как ноги подкашиваются мгновенно. Только Соня все еще удерживает ее от падения, хотя сама едва ли стоит на ногах. Юля несильно толкает ее в грудь секундой позже. Соне больше ничего не нужно объяснять. Расстояние до кровати — четыре небольших шага и Гринёва тянет Юлю за собой, укладывая ее на спину и нависая сверху. Целует, позволяя себе хоть немного помедлить и, наконец, раздеть ее. Футболка летит в сторону вместе с топом, а Соня целует ее шею мягко и тягуче, царапает зубами ключицы и рисует языком на груди. Юля цепляется руками за Сонины плечи, впивается и давит, чувствуя, как ее опять начинает накрывать. Гринёва проходится губами по ее животу, где-то стягивая кожу зубами, где-то рисуя языком. Юля выгибается, кусает губы и тихо стонет. Голова пустая и чистая. Все внутри — всплеск неопознанной энергии. Как быстро она сгорит? Гринёва тянет вниз шорты вместе с нижним бельем, разводит ноги в стороны и проходится поцелуями по внутренней стороне бедер. Юля почти скулит и это кажется именно тем, что Соню сломает окончательно. Она языком прижимается к пульсирующей точке, чуть втягивает в рот, а потом наращивает темп. Нескольких минут хватает, чтобы у Юли внутри все взорвалось, судорога пробила каждый миллиметр тела и Гринёва почувствовала, как сжимаются мышцы вокруг ее пальцев. Соня осторожно поднимается, ложится на Лебедеву и лениво прижимается к губам, чувствуя, как Юля обнимает ее одной рукой, а другую запускает в волосы и несильно стягивает. Лебедева дышит тяжело. Ей нужно несколько минут спокойствия, чтобы хоть немного придти в себя, а потом одним резким движением она меняет их местами, нависая над Соней сверху. Юля стягивает с Сони всю одежду, покрывая поцелуями каждый миллиметр тела, заставляя Гринёву извиваться, сжимать руками белые отельные простыни и кричать. Соня рассыпается, тонет, задыхается. Ломается и взрывается несколько раз, прежде чем Юля обнимает ее крепко и утыкается носом в висок. Ноги переплетаются. Кожа к коже. Здесь и сейчас не существует ничего кроме них двоих. Юля медленно перебирает ее волосы, пропускает сквозь пальцы и жадно втягивает носом ее запах. Соня пахнет морем, как будто оно впиталось в нее. Пахнет домом, теплым, родным, спокойным и уютным. Соня пахнет сексом. Юля не сдерживается, целует ее в шею несколько раз и сильнее сжимает в объятиях. — Чего ты? — Гринёва смеется, гладит Юлю по плечам и подавшись чуть вперед, прижимается к ее губам легко и невесомо. — Я очень скучала по тебе. — Выдыхает Лебедева тихо-тихо и смотрит глазами, в которых Соня видит все то, что ей было нужно. — Я тоже скучала. — Тихо на выдохе и Гринёва целует ее трепетно и нежно, так, как можно целовать только Юлю. Невозможно оторваться друг от друга, учитывая сколько времени они провели в разлуке, сейчас хотелось хватать каждую секунду, все время касаться, все время целовать, все время чувствовать рядом и никогда больше не отпускать. Соня тянется за телефоном, чтобы проверить время. — Нам из отеля выезжать через час, вставай давай. — Гринёва быстро прижимается к ее губам и пытается подняться, но Юля тянет ее на себя и прижимает к кровати, нависая сверху. — Может ну их? Останемся здесь еще на день? Как у нее глаза горят. Соня не может не улыбаться. Она, наконец, узнает в ней свою Юлю. — Лебедева, мы вообще-то работаем. — Гринёва кусает ее за плечо. — Скучная ты. — Юля недовольно фыркает, поднимается с кровати и нехотя натягивает на себя одежду, пока Соня жадно смотрит на нее не отрываясь, опираясь локтями на кровать. — Договоришься, ты. — Гринёва фыркает, а потом падает на кровать и прикрывает глаза, когда Лебедева выходит из номера. Гринёва чувствовала себя отвратительно хорошо, настолько, что не могла перестать улыбаться и ей уж точно не хотелось думать о том, что все это может оказаться неправильным. Соня только слепо верила, что Юля все осознала и больше такого не повторится. И ни о чем плохом думать ей совсем не хотелось.

***

— Ох, ты светишься, конечно, Москва опять вас мирит? — Воронова смеется, когда они с Соней сбегают со стройки и прячутся в небольшом уютном кафе возле берега. Ева с Сашей так увлеченно болтают, что им, честно говоря, вообще плевать, что происходит между родителями. — Да, наверное, мы это и не обсуждали если честно. — Соня хмыкает и буквально чувствует, как заливается краской, вспоминая прошлую ночь. Это все было слишком ярко, особенно, если учитывать, как долго к Соне никто не прикасался. — А что вы делали тогда? — Блондинка подается вперед и очень заинтриговано смотрит на Соню. — Маш, что мы могли делать, как ты думаешь? — Соня морщится, когда подруга ехидно улыбается, тянется вперед и щелкает ее по носу. — Получается, стряхнули с тебя пыль. — Воронова смеется, за что получает несильный хлопок по ноге, а потом Соня жмется к ней и прикрывает глаза, когда Маша ее обнимает. — Скажи мне, что я все делаю правильно, пожалуйста. — Не знаю, да и никто не знает, кроме тебя, малая, но, мне кажется, если ты чувствуешь, что это правильно, значит, так и есть. — Маша гладит ее по волосам и мягко целует в макушку.

***

Гринёва сходит с ума окончательно. С той ночи в Москве в ней будто что-то щелкнуло и любую свою свободную секунду она проводила рядом с Лебедевой. Как будто они только-только начали встречаться. Два ненормальных подростка с ума сходили друг по другу и совершенно ничего не собирались с этим делать. — Тшш, не шуми. — Гринёва шепчет Юле на ухо, прижимая ее спиной к холодной плитке, пока сверху на них льется вода. Секс в общем душе был, вероятно, не слишком хорошей идеей, но кто вообще собирался их останавливать, правда? Соня целует шею, чуть прикусывает и проводит кончиком языка. Сжимает руками берда, тянет ближе к себе и опускается на колени, закидывая ногу Юли себе на плечо. Лебедева кусает губы, сжимает ее волосы и мотает головой. Только бы сдержаться. Только бы не закричать и не перебудить весь лагерь. Гринева почти смеется, когда прижимается к ней губами, чуть надавливает языком и заставляет Юлю ерзать и извиваться. Сжимает руками бедра, жмется сильнее, а у Лебедевой искры в глазах и чувство, что еще пара секунд и она взорвется. Юля кусает запястье так сильно, что точно останутся следы и останутся надолго. По телу прокатывается взрывная волна и девушка просто оседает на пол, рядом с Соней, обнимая ее за шею. — Ненормальная. — Лебедева чуть слышно смеется, прижимаясь губами к Гринёвой, растворяясь, чувствуя, как внутри плавится нежностью то светлое и нежное, что обе они чуть не потеряли.

***

— Мам. — Ева забирается к ней на руки, когда Соня активно трудится над очередным проектом и всячески старается погрузиться в работу, как можно сильнее, но мысли о Юле активно не дают ей сосредоточится ни на чем. — А, макарошка? — Соня отодвигает ноутбук, обнимает дочку и кладет голову ей на макушку. — А почему мама живет в другом домике, а не с нами? — Ева поднимает на нее огромные глаза и у Сони что-то больно стучит под сердцем. Она уже не раз думала о том, что ей бы хотелось просыпаться с Юлей вместе, но здесь вопрос был скорее в том, что слишком много людей будут свидетелями, а им обеим явно не нужно было, чтобы их раскрывали так быстро. Несмотря на то, что большая часть по крайней мере Сониной компании были достаточно толерантными, так или иначе, они живут в России и риск того, что уже завтра заголовки будут пестрить подробностями их личной жизни, точно не радовал. Они и так нарушали все мыслимые и немыслимые правила. Но как тут вообще можно было сдержать себя в руках? — Малыш, тут будет слишком тесно для нас троих, но мы же все рядом, тут два шага пройти. — Она гладит дочку по голове и прекрасно понимает, что Ева уже чувствует что-то неладное. — Получается, когда командировка закончится мы снова будет жить все вместе? — Конечно, малышка. — Отвечает Соня и все свои волшебные силы вкладывает только в то, чтобы к моменту возвращения она уже была точно уверена, что снова готова вернуться к Юле окончательно. Ева как будто специально подбирала для разговоров с ней именно такие моменты, когда Соня больше всего сомневалась и пыталась найти ответы сама для себя, но в итоге дочка заставляла искать ответы и для нее тоже, а Соня никак не могла разочаровать ребенка. Гринёва ведь знала, что рано или поздно она все равно вернется к ней, так может как раз будет самое время?

***

Август пахнет жарой, сладкими духами и чем-то непременно приторным. До осени остается несколько дней, пляжи пустеют и людей в городе остается не так много, хотя сезон еще вроде бы даже не закончился. За три месяца Гринёва видела многое. Общалась с туристами. Заводила дружбу с коллегами. Сходила с ума с Кириллом и Аней. Влюблялась. Соне казалось, что такого и быть не может, но она действительно заново влюбилась в Юлю, в себя рядом с ней и в жизнь в целом. Это лето стало для нее таким насыщенным, таким наполненным. Давно такого не было. Август ощущается внутри, как вечер воскресенья, последний глоток воздуха перед тем, как их затянет в рутину так же, как Питерское небо затянется тучами и лето сменится осенью. Но страшна ли эта осень на самом деле, когда есть с кем ее разделить? Когда есть кого целовать под дождем и с кем прятаться под пледом с кружкой какао от грозы? Соня любила осень, наверное, даже больше, чем лето. — Небо красивое. В их последний вечер они намерено долго не собирались ложится спать. Ева давно спала, а Соня и Юля расположились на пледе прямо у моря, вглядываясь в звездную бездну. Море не волновалось совсем и отлитая серебром лунная дорожка была настолько манящей, что Гринёва слишком долго себя не останавливала. — Пошли купаться. — Сонька подрывается на ноги и тянет Юлю за собой. — Стой, подожди. — Лебедева смеется. — Я без купальника. — А он тебе нужен? — Соня хитро поднимает бровь и улыбается. — Чокнутая. — Лебедева смеется, но все же стягивает с себя легкий сарафан, бросая его на плед и следом за Гринёвой бежит к морю. Вода теплая, приятная, чистая. Соня ныряет сразу, проплывая немного и выныривает, чувствуя, как легкий ветерок приятно холодит лицо. Юля подходит ближе и осторожно обнимает ее, прижимаясь и мягко прикасаясь к губам. — Ты соленая. — Лебедева чуть слышно смеется и еще раз коротко целует. — Правда? — Гринёва скалится. — Ты тоже сейчас будешь. Она тянет Юлю на себя и ныряет и как бы Лебедева не брыкалась и не пыталась вырваться, она неизбежно погружается под воду, в последнюю секунду успевая закрыть нос, чтобы не вдохнуть случайно. — Какая ты дрянь. — Смеется Юля, ударяя ее в плечо и недовольно стирает с лица остатки воды. — Я тоже люблю тебя. — Девушка мягко-мягко улыбается. Никто из них не хотел думать, что завтра они вернутся домой и их летнее приключение закончится. Это будет завтра. Сегодня они еще здесь. Юля целует долго и медленно, тягуче, закинув руки Соньке на шею. Восемь лет они провели вместе, а все как в самом начале, казалось, можно было бы уже и привыкнуть друг к другу, но нет. И, наверное, это даже к лучшему.