Путешествие к Экстернштайне

Да будет свет. Кеназ, угловато прорезавшая воздух, вспыхнула над залом. Никого. Пока. Петер Ленц, боевой маг Аненербе и унтерштурмфюрер СС, вывел в пространстве вторую руну, и она развеяла упрямый полумрак. Два стула выхватило из темноты. Перед ними — кресло для герра президента. Чтобы сложить сияющие символы и осветить каждый угол, Петер дергал пальцами, как упоенный пианист. Ему всегда было мало. Поэтому он и пришел сюда: в отделение оккультных исследований, что сейчас готовило экспедицию в горы Экстернштайне. С месяц назад в горах произошло что-то странное. Один из камней треснул, содрогнув вокруг себя землю так, что волна докатилась до ближних деревень. Это был лучший шанс получить больше. Лучший шанс проявить себя перед Вюстом, Зиверсом и прочими. Когда над залом повис квадрат из рун, Петер опустил дрожащую руку. Потянуло провести ей по зализанным назад волосам. Но, надев перчатку, он сдержался. Выпрямился в полосе прохода, как если бы в кресле уже сидел рейхсфюрер и президент Гиммлер. По полу густилась темнота, отогнанная рунами. — Вы похожи на призрак, — ударил в спину голос. Петер вздрогнул и обернулся — странно, что не выворотило позвоночник. Не Гиммлер. Доктор Вольф. Всего лишь доктор германистики Вольф, хотя он казался одним из тех, что били в спину не только голосом. Его глаза, светло-карие, яркие, смотрели в упор. В прицел. Петеру почему-то не нравились такие глаза. — Добрый вечер, доктор, — приподнял подбородок он. — Вы рано. Белая форма мага, белесые волосы. И вправду мог бы сойти за призрака. А за кого бы сошел сам Вольф? Мысль поцарапалась в разуме и заткнулась. — Я приехал в Берлин ради этой экспедиции, — напомнил он, вкруговую осмотрев руны под потолком. — Спешил попасть к вам. Конечно же, я рано. Челюсть, уходящая вниз на каждый слог, двигалась тяжело и неровно. Как будто ее кто-то сломал, а после вправил. Доктор Вольф прошёлся между кресел, собирая в грудь воздух. Один стул для него — наука, второй стул для самого Петера — защита. И кресло для герра Гиммлера. Власть. Раз, и два, и три — венец. И они оба под него метили. Молчание гремело в стенах зала до тех пор, пока к двери не подобрались шаги. Военный мерный стук ударял по рукам, уже перебиравшим камни с теми же двадцатью четырьмя рунами. Старший футарк. От холода замерзали подушечки пальцев, касаясь камней на столе перед креслом. В двери вошёл Гиммлер. Охрана, следовавшая за ним, встала по стороны прохода. В свете рун очки на его лице бросали по стенам причудливые тени. Пройдя по освещенной полосе, он вскинул руку в приветствии — Хайль Гитлер! — и опустился в кресло. Говорили, что ему доводилось не спать от заката до рассвета. Принимать то сводки, то вдов погибших солдат. Когда Петер напарывался взглядом на долгие морщины между бровей, поверить в это было не трудно. — Хайль Гитлер. — Они с Вольфом отозвались в унисон, взметнув руки. И заняли места. — Доктор Вольф, маг Ленц, — дружелюбно кивнул Гиммлер. Эхо тут же подхватило слова, раздробив их о стены. — Все указания у вас на руках. Я лично распорядился проинструктировать отряд СС, который будет вас сопровождать. Для нас важно это дело. Фюрер очень заинтересован узнать, что произошло в Экстернштайне. Если вы не против, давайте приступим скорее, самое время начать. К сожалению, меня ждут в штабе. В отличие от Фюрера и других, он приходил, даже когда времени не было. Магия и время. Смешно. Сглотнув вдох, Петер выложил на стол последний камень и закрыл глаза. После этой экспедиции над магами никто не станет смеяться. А если язык дернется, его можно будет вырвать. Петер уперся своим в зубы и плотнее прижал веки к глазным яблокам — всё, что было вокруг, отпадало по одному. Замолчало лающее дыхание Вольфа и размеренное — Гиммлера. По ногам перестал бить легкий сквозняк, пролезший сквозь щель под дверью. Никаких звуков, никаких ощущений. В полной темноте, зашторенной веками, руны на камнях вспыхнули и ожили. В ином зрении фигура Гиммлера расплылась до черных линий. Вольфа не было видно вовсе. Петер провел рукой над камнями, и сквозь перчатку укололо, как иглами. Если начинающий маг не сдерживался — открыв глаза, он видел белую ткань, вымокшую в крови. Все двадцать четыре знака взрезали ладонь, а маг оставался инвалидом. Сдержавшись, Петер задал вопрос: — Что принесет экспедиция в Экстернштайне? Тени закружились под веками, всколыхивая тошноту и бродя, как бездомные. Призрак — бросилось неживым голосом Вольфа. Петер раскинул пальцы над камнями, и руки дрогнули, не в силах ухватить за хвост пришедшее… что-то. Язык высох, как будто все жизненные соки из тела вытянуло и выжало. По стенам выло, скреблось, щелкало. Под кителем выступила испарина. То самое что-то клубилось и путало, но не отвечало на вопрос. Не открыть глаз. Не нарисовать нового знака. Слепые пятна втиснулись между век и зрачков — теперь руны на камнях не жглись. Ритуал гадания нарушен. Дернувшись, Петер снова наткнулся на пустоту там, где рядом стоял стул. Когда в полусне тело перетряхивало спазмом, оно не было таким бесполезным и вполовину. Пустота обволакивала вдоль позвоночника, залепляла ноздри, лезла под руку. Если упасть — не подняться. Что, что, что… По залу пронёсся вой. Чёрный силуэт Гиммлера разошёлся до кляксы. Удар. Взорвалась первая руна огня Кеназ, висевшая под потолком. Они разлетались, как лампочки, а Петер извивался над рунами, не в силах оторвать ладонь. Он вцепился в неё свободной, чтобы вклинить пальцы меж пальцев. От напряжения легкие сверзнулись и замерли. Третий атт, атт Тюра, отдавшего руку зверю. Носом хлынула тёплая кровь и пошла по губам. Что это?.. Лопались сосуды, лопались руны огня. В висках стучало и гудело, и пальцы сами обрушились на Тейваз. Угол и линия. Свет заструился по ним, заглушая всё остальное. Магия никогда не вела — она показывала. Но, повинуясь ей, Петер выдвинул — далеко — вперёд руну Тейваз и — едва — притянул к себе. На стол густо капнула кровь, но впиталась в дерево, прошла, куда она прошла?.. Петер распахнул веки. — Простите, герр рейхсфюрер, — выдавил он, дыша окровавленным ртом. Гиммлер, не похожий на кляксу, сидел всё там же в кресле. На очках играли блики, а морщины будто углубились. По левую руку остался и доктор Вольф. В отличие от Гиммлера, невозмутимый, он протянул расшитый по краям платок. Прислонив платок к носу, Петер черкнул взглядом по потолку: половина рун погасла. На столе выдавалась вперед Тейваз. Но никакого сияния. — Что-то случилось, маг Ленц? — спросил Гиммлер и тоже взглянул вниз. — Что это значит? Подавшись ближе, Вольф неестественно изогнул брови и прошептал под нос: «Тюр… и здесь…» Не самое лучшее время вслух вспоминать курс простейшей рунологии. В желудке шевельнулось раздражение, и, чтобы заглушить его бессмысленный шепот, Петер громко отчеканил: — Тейваз — руна победы, герр рейхсфюрер. Она обещает, что мы всё выясним. Лицо Гиммлера разгладилось, насколько это было возможно. Полумрак играл на круглых стеклах его очков, напоминая о сковывающем ужасе. Задрав подбородок, Петер отнял от носа платок, обагренный кровью. Руна победы легла для Гиммлера прямо, а потом пальцы зачем-то придвинули её обратно… Не время размышлять о ничтожных деталях, когда грядет экспедиция. — Прошу простить мой вид, сегодня ритуал дался труднее, чем обычно, — признал Петер. Сцепить зубы, не подавать виду, чтобы тебе подавали руки. Венец власти был так близко — и победоносная Тейваз, положенная перед Гиммлером, должна сулить ему успех. Петер слизал с зубов кровь и боком разглядел довольного доктора Вольфа. Почему тогда под солнечным сплетением ныло что-то, похожее на чутье? Предчувствие. Под потолком мигали руны. Те, что уцелели, потускнели до смутного свечения, но путь до двери выделялся в нём черной полосой. — Самое важное в этом деле — результат, — Гиммлер поднялся с кресла, и они с Вольфом подскочили следом. — Фюрер ждет от вас хороших новостей. Отряд завтра утром будет ждать вас на выезде, как доберетесь, выходите на связь. Шаги в зале зазвучали, как капли крови, упавшие на стол. Петер загипнотизированно тряхнул головой. Слушая последние приказы, они дошагали за Гиммлером до двери, где он отдал честь и вышел. За ним ушла и охрана. Зуд пустоты, которая растворилась в конце ритуала, стягивал кожу. Петер провел рукой по лицу, снимая сухость крови. Под белым кителем его морозило, хотя в зале стояло тепло. Вольф возложил руку ему на плечо, мазнув рукавом по погонам: — Вы облажались, — с удовольствием заметил он, и холод схлынул. То ли от горячей руки, которая будто достала до кости, то ли от такого же гнева. — Вы думаете, что главное — не задавать лишних вопросов. Тот, кто был на фронте, отучался спрашивать за первые пару месяцев. Если не подрывался на мине, не ловил пулю в живот или нож в спину. Нет, взгляд не нож. И Вольф никогда не был на фронте. Сглатывая сладкий приступ головокружения, Петер с ненавистью стряхнул руку с плеча. Она соскользнула в два рывка, будто зацепившись. Плечо отчего-то задергало. Ненависти, как и магии, не требовалось время — они просто приходили. Вольф забрал руки за спину и оскалисто улыбнулся, а на полу расстелилась его легкая тень. Казалось, что края во вращении расплывались, — потому что дало в голову. Как будто носом вышли литры крови, которая бежала по венам, и оставшаяся — остановилась. Сердце сжималось и разжималось в когтях отходняка после ритуала, первобытного, первейшего. Вольф ничего не смыслил в произошедшем. Но кружил, как стервятник, а голова кружилась вместе с ним. — Сейчас я не задаю вопросы, чтобы потом требовать ответы, — выгнув назад плечи, ответил Петер. Пора было идти укладывать походную сумку и ждать утра. Унести в мешочке рунные камни, которые предсказали победу. Перед глазами снова выцвел зал и мелькнула стрелка Тейваз — она указывала на них. Под дых врезало острой загадкой. Вот пальцы упали на камень, чтобы обхватить, сначала выдвинуть, а после оттянуть назад. Чутье, предчувствие, что угодно. Доктор Вольф толкнул скрипучую дверь: — Тогда спокойной ночи, — шевеля калечной челюстью, попрощался он. — На этой экспедиции у нас с вами впереди много вопросов. Петер поморщился и моргнул, слепляя ресницы до боли. Что если он достал для себя и доктора перевернутую руну?..

***

Да будет тьма. На третий день скалы Экстернштайне пиками загородили солнце. Цепь солдат растянулась далеко по тропе, и их фигуры мазались, сливаясь между собой. Циферблат на левом запястье отщелкивал минуты до четырех часов дня. Темнело. Днем — темнело. Петер давился ледяным воздухом, пока ветер охлестывал его по щекам. По обе руки шелестел старый Тевтобургский лес. Солдаты перешептывались, вторя ему. Кто-то говорил о новом источнике силы, кто-то крестился и поминал бога. Вместе с ветром в голове свистела тревога. — Герр унтерштурмфюрер! — окликнул Петера рядовой Краус из начала цепочки. — Мы на месте. Лагерь в роще позади казался далеким, как Берлин и Вилла Вурмбах. Они оставили половину людей, чтобы разведать, что ждёт впереди. Скала, серая и обрывистая, нависала над всей цепью. Первая из стоящих здесь. Вскинув ладонь, Петер прочертил защитную руну Альгиз, прежде чем пройти сквозь строй. — Постойте, — нагнал сзади оклик. — Я с вами. Доктор Вольф не отставал — углы губ сами поползли в презрении: конечно, не отставал. Петер не вздрогнул, поймав удар голоса в спину, но вздрогнул, когда обернулся и нашёл Вольфа перед собой. Плечами к плечам, мысками сапог к мыскам. За порывами ветра скралось, как мягко он приблизился. К грядущим наградам не приблизится так же — мстительно пронеслась в мозгу мысль. Отвернувшись, Петер шагнул ещё пару раз. И замер. — Что это, черт побери… Землю перед скалой раскраивали трещины — широкие и длинные. За обугленными краями чернели провалы. Чернота эта будто притягивала к себе свет солнца, который и без того поредел. В цепи солдаты замерли и застыли звеньями, не могущими разомкнуться. Боялись. Даже не дышали. Вздохнув, Петер отмерил шаг, но не успел больше: Вольф обогнул его по дуге, и шаткая тихая походка стала первым, что все увидели. Петеру отчего-то не нравилась эта походка. Резко переступив, он прошел следом, туда, где тянулась щель в земле. — Вы только взгляните, Петер. Лопатки, сведенные за спиной, вздрогнули от того, как имя раскатилось в воздухе. Впервые. Петер взглянул — но не в трещину, а на Вольфа. На кого похож Вольф, если не на призрака и не на звено?.. Не на него и не на простого солдата? Ресницы встрепенулись, закрывая глазные яблоки от ветра. Всезнающий ученый сукин сын, тот, кому не терпится пожинать плоды. Он уже сидел на корточках и смотрел между каменистых выступов, приподнятых неведомой силой. Руны защиты молчали. Когда Петер стряхнул с себя оцепенение и опустился рядом, под сапогом хрустнули мелкие камни. Вот оно. Так просто, так быстро. Это должно быть оно. Кеназ вспыхнула над ладонью по щелчку, бросая свет на то, что ждало их внутри. — Что это, доктор? — не совладав с собой, выдавил Петер. Посеребренные металлические звенья, сцепленные друг с другом, тянулись вглубь и вдаль. От них исходило еле уловимое сияние. Не метафора для людей. Реальность. За спиной послышались шаги остальных, кто стоял в стороне. — Это… Цепь? Упав на землю, цепь пробила ее и сотрясла на километры вокруг? Она что-то соединяет? И что ее явление может принести Фюреру и Рейху — а значит и ему самому? Мысли защелкали затвором, не останавливаясь. Петер нахмурился и сжал предплечье Вольфа, одетое в ткань пиджака. Но отдернулся так же быстро. Вольф на него не посмотрел — склонившись, его фигура так и осталась изваянием над щелью. О него преломлялся ветер, не добираясь до покрасневших щек и ладоней. — Шлехтер, пусть солдаты станут в оцепление. А вы возьмите людей и пройдите все трещины, откуда видна цепь, — махнув рукой единственному офицеру из магов, как машут официанту в ресторане, велел Петер. — Поставьте защитные и огненные руны. Нам нужен свет. После будем доставать. — Так точно. Миг — и отряд пришел в движение. Растягиваясь под скалой и вдоль каменистой равнины, солдаты вставали по периметру. Затрещали руны. Шлехтер кричал что-то ушедшим вперед магам, которые вычерчивали в пространстве символы и шагали дальше, едва они вспыхивали в недневной полутьме. Он был ценен как кадр, потому что охотно отдавал не свои приказы, и шёл вторым, и подчинялся, как все. Это грело душу. Вот что значит сказать слово. Вот что значит руководить экспедицией. Петер развернулся и поежился, поелозив подбородком по стойке ворота. Ветер всё так же набивался в уши, и в нём посвистывало что-то призрачное, неявное. — Что скажете, доктор? — переминаясь в нетерпении, спросил он. Лицо Вольфа, кажется, озабоченно изломалось. Сквозь цепь просвечивал камень. — Как считаете, чем она нам может быть полезна? С нажимом проведя пальцами по воздуху, Петер начертал руну огня над самыми краями. Она вспыхнула неохотно, будто что-то мешало ей светить. Цепь внизу лежала, просвечиваясь насквозь, и через неё торчал землистый камень. Вольф, поставив колено на край, иронично развел руками. Две точки опоры — мыском сапога к земле и коленом об обрыв трещины, которая углублялась позади него. Если ветер ударит под дых, пошатнет и, может, собьёт. Смежив ресницы, Петер стоял молча. Между линий на ладони кожа горела после стольких рун, вырисованных в воздухе. Он ждал. — Вы всё еще не умеете задавать вопросы. Важно, не чем она будет полезна нам, а чем была полезна до нас, — бросил Вольф, озабоченный не тем, чтобы не упасть. Слова невольно долетели и осели в голове. О чем это он — стоило прислушаться. — Для чего по-вашему служит цепь, Петер? Чтобы держать кого-то на привязи. И этого кого-то я здесь не вижу. А вы? Вы, вы, вы. Внутренности окатило кислотой, когда сквозь ветер и шевелящуюся мигрень дошло: здесь может бродить кто-то, кроме них. В полумраке редкая шеренга солдат не успеет отразить атаку. Нет. Быстрее уходить — бухнуло в виски, и Петер подался на шаг назад. Уходить и вернуться утром, на рассвете, со всеми, кто сегодня сидел в лагере. С распоряжениями из штаба Гиммлера. Как он сам не догадался… Оскользнувшись, взгляд задел Вольфа, который склонился над трещиной и опустил внутрь руку по локоть. Вдох. Упущенный удар пульса. «Нет!» — рванулось из горла, которое схлопнулось и хлебнуло порыв ветра. Поздно. Дернувшись вперед, Петер споткнулся, и всё пришло в движение вместе с ним. Цепь — она взметнулась из трещины, как хлыст, которым махнули от плеча. Тревога, тревога — закричал кто-то позади. В лицо хлестнул морозный воздух. Петер повалился на землю, закрывая уши ладонями. Руны Кеназ взрывались над щелью, как гранаты — громче, чем в зале над гадальным столом, — одна за другой, а от них по сторонам летели искры. У самого края упал оземь и Вольф. Неосторожный ублюдок. Петер вслепую сложил пальцы, силясь вывести Турисаз. Нельзя. Было нельзя трогать цепь обнаженной рукой. Теперь магия в ней очнулась, и кто знает, как заставить её уснуть. Рывком он приподнял лицо от земли. Цепь живой лентой вилась над головами. Болели содранные ребра ладоней, кровоточили под формой колени. В темноте, резко упавшей со скал Экстернштайне, не проступала и кровь на белом. Но под костьми коленей дергало. — Шлехтер! — перекрикивая ветер и свист, позвал Петер, когда слева мелькнула знакомая фигура. — Барьер! Одно-единственное слово. И Шлехтер услышал. Развернувшись, он поймал за рукав пятившегося мага, чтобы рявкнуть на него. Не разобрать что. Цепь вихнула над ними, обвиваясь в тусклом свете из-под туч и вмиг перехлестнула магу шею. Кажется, тот самый рядовой Краус, которому выпало стать трупом без имени. В голове застрял фантомный хруст костей. Увязнув пальцами в жестах, Петер ставил столп рун. Руки лихорадочно чертили руны, пока вокруг носилась и звенела цепь. Над треснутой землёй раздавался нечеловеческий вой. Падали раненые и задушенные. Петер хватал ртом воздух и вздрагивал, но стоял на месте. Колени у него дрожали. Экстернштайне больше не Святилище СС. И они не разгромят врага, как предки разгромили здесь Октавиана Августа. Потому что враг не император и не человек. От блеска цепи, скользящей над трещинами, замирал желудок. Последние руны в столпе. Петер повел пальцами и всмотрелся в темноту, ища Шлехтера. Пусть он будет жив. Пусть будет, иначе не жить им всем. Один маг не поставил бы барьер, сколько бы силы ни сидело в пальцах. Крики перекрывали ветер, пульсировавший в ушах, и их ледяное эхо выстужало кровь. Над головой метнулась прозрачная цепь. — Шлехтер! — не выдержал Петер. — Готовы? Миг. Цепь пронзила кого-то впереди насквозь, донеся всхлип плоти. Другой. Под подошвами просел край трещины. — Готово! — Голос Шлехтера прорезался сквозь какофонию, окатив облегчением, и над землёй возжегся второй столп из рун. Ещё. Ослепше моргнув, Петер обернулся на свист. Над ним вильнуло лассо цепи, и в груди сжалось всё, что колотилось о ребра. Ноги одеревенели. Среди темноты, хаоса и смазанных силуэтов пахло солёной кровью. Её брызги окропили лицо и мундир, будто размеченный под удар. Барьер не успевал сомкнуться над ним, нет, не успевал. Сложить руну, бежать, хоть что-то — но он встал как вкопанный. Цепь нашла его среди всех. Петер вздернул подбородок и с силой втянул воздух в сжатые лёгкие. Страхом прижало, обездвижило. Это конец. Перевернутая руна победы… Когда звенья рухнули на голову, сложившись кольцом, в бок вонзился удар. В грудную клетку вмялась чужая — костьми к костям, до искристой боли. Вольф. Живой? Оттолкнув Петера, он упал вместе с ним. Под ребра впились камни, дыхание перехватило. Они покатились по земле, вцепившиеся друг в друга, чтобы выжить. Цепь не достала и вновь взвилась к черному небу, озарившемуся громом и грохотом. Разжался страх, бросив руки и ноги болтаться бесполезным мясом. Над плато сомкнулось сияние барьера. Крики на миг стихли. — Зачем ты полез?! — приоткрыв рот, выплюнул Петер и стиснул его лацканы пиджака в объятия пальцев. Они тоже испачкались кровью. Пальцы, пиджак. — Зачем тронул? Это же магия! От безысходной злости и боли, ноющей по телу, мутило так, что впору было опорожнить горечь из желудка Вольфу в лицо. Цепь била по барьеру и двоилась в глазах. Вольф приподнялся, не разжимая рук: — Успокойся, Петер. Я не знал. Если бы знал, не полез, — качнул головой он — или голова качнулась от рывка. Ничего в лице не изменилось, лишь челюсть проступила под тонкой кожей. — Отпусти меня, вставай. Нужно посчитать раненых и погибших. Затылок, проскользивший о камень, дергало. В стороне кто-то стонал, пиля смычком по жилам в голове. Темнота отступила от золотистых стен барьера, который воздвигли они со Шлехтером и отбросили цепь. Цепь. Петера прошило насквозь, когда он завертелся под телом Вольфа, ища прозрачные всполохи. Их не было. Цепь просто исчезла, едва её отрезало от экспедиции. Не вернется ли?.. Оттолкнувшись ладонью от камня, Вольф поднялся, пошатнулся, но протянул руку. Можно будет обвинить его в докладе Гиммлеру. Петер сжал зубы и схватился за протянутую ладонь, чтобы встать на ноги. Вокруг стягивались солдаты. Если бы сюда приехал военный репортёр, он бы решил, что попал на передовую. На раздолбанный бомбами и танками Восточный фронт. Но нет, это была Германия, ее самое сердце. Шлехтер вел раненого мага, который подволакивал стопу, но шел вперед. На их лицах цвело одинаковое потрясение, как после контузии. Не каждому исполнительности хватало, чтобы собраться, но их отряду с офицерами повезло. Петер из последних сил вырисовал в темноте руну огня, подавая молчаливый сигнал. Нужно построиться. Нужно дойти до лагеря, чтобы вечер отдать лечению ран и планам, как вернуться с рассветом. Прямая спина Вольфа скрылась поодаль, и до ушей долетал его голос, раздающий те же приказы, но вслух. Петер отвечал на вопросы, не задумываясь. Задумываясь о другом. Они со Шлехтером, не растерявшим собранную выверенность, могли удержать барьер. До лагеря — точно. Густая темнота застилала глазницы и заползала в мозг неторопливым муравьем. Что ждало их ночью?

***

Да будет ничего. Петер стоял у окна в домике, вокруг которого они сбились лагерем. Когда-то здесь были другие исследователи Аненербе, пришедшие в поисках источника силы. Но он смотрел сквозь стекло и сквозь пальцы, идущие по его глади, и не находил ничего. Силы ни в себе, ни снаружи. Мертвый свет фонарей бросал на землю тени — солдаты хромали в палатку врача. И где обещанная слава?.. Мазнув раскрытой ладонью по подоконнику, Петер отдернулся. По сердцевине скользнула щепа. Чутье, сжавшееся на ритуале, ворочалось и пульсировало, прищепкой перехватив сосуды. На стуле висел белый китель в бурых проплешинах. Постукивать по подоконнику, прохаживаться, скрипеть досками пола, как в загоне. Здесь всё, рассохшееся и ветхое, трещало от одного прикосновения — и, казалось, от дыхания. Петер махнул рукой, но руны не вышло. Он вывел снова, и снова, и снова, мелко дыша сквозь зубы. Пространство ему не давалось. Но отчего-то дал в голову страх. Он ведь просто исчерпался, возводя и удерживая искрящий барьер? Да? Царапины и ушибы горячо отзывались и слали по телу ватную усталость. Пальцы свело, как у инвалида с параличом. Петер выгнул их в обратную сторону, разминая. Вдоль позвоночника бродила отсыревшая зябкость, но он попробовал ещё раз. И рухнул на подогнувшиеся колени. Голову повело, как могло бы, если бы он стоял на единственной доске над обрывом. Сбитая кожа загорелась болью, а легкие как будто взяли в горсть. Тело жило само по себе. Что завтра делать ему в таком состоянии? Что делать — кроме как не придумывать обвинительно-оправдательный рапорт. Из-за Вольфа их кампания полетела по наклонной. Пока Петер полз до опоры стула, под коленями доски проминались так, что чудилось: они бы лопнули и провалились в бездну, уронив его свободным падением. Бессильные руки легли на пол, обдуваемый сквозняком. Здесь кругом были щели, дыры, скрип и шаткие опоры. Если бы цепь вернулась, она бы сбила из домика ему деревянный гроб и упрятала заживо. Нет. Что делать сейчас? Когда позади отворилась дверь, Петер вразмах обернулся, сраженный визгливым скрипом петель. Внутрь вошёл Вольф. — Всего лишь я, — он бесцветно заметил это в тот миг, когда Петер — подсмотренные пятна крови на пиджаке, который остался на плечах. — Тебе плохо? Я могу пригласить врача. Зубы прижались к зубам так, что кольнуло в десне. Петер сухо растянул углы губ. На «ты» они перешли, пока катались в пыли под барьером, поднятом с трудом. И, кажется, обратно не сойти. В голове полегчало: одному лежать на полу было тошно. Опершись о колено, он поднялся и в последний раз провел пальцами в воздухе. Перебрал его струны. Но руна не вспыхнула, чтобы подкрепить свет тускловатой лампы. Магия не повиновалась упрямству. — В порядке, — обронил он, баюкая правую руку в левой. Вольф как назло избавил его от одиночества, и на него нужно было смотреть. Паршиво. — Не надо. Садись… Если хочешь. Деревянный стул, сколоченный из грубых, как пол, досок, стоял перед столом. Вольф опустился на него, погрузившись в масляный свет лампы. За тяжелыми бликами не было видно ничего, даже возраста. Ему можно было дать как тридцать, так и тридцать пять или сорок. Петеру почему-то не нравилось такое — неведение. — Поговорим. Я знаю, о чем ты беспокоишься, — положив руку на стол, Вольф выложил и карты. Пальцы, поджатые в кулак, соприкоснулись с деревом. — И что хочешь делать после произошедшего. Ты думал, что я не знаю? Все видят по тебе, Петер, это несложно. Он знал. Это вильнуло между мыслей, сбивая с шага вперед. Знал, что его хотят обойти и о нём — доложить, после того, как он протянул руку. К щекам прилила кровь, но не стыда. Их обожгло имя, которое не произносила и мать — хотя она вообще редко к нему обращалась. Пол жалко всхлипнул. Петер свел одеревеневшие пальцы в кулак и выдохнул: — И что дальше?! — взвился он — Ты не можешь мне помешать и не можешь угрожать. У нас были свидетели. Солдаты видели, как ты дотронулся до цепи, и она начала убивать. Как она кружилась над головами и душила тех, на кого падала с неба. И как исчезла — а значит могла вернуться на второй день. Вздохнув, Вольф постучал поджатыми пальцами по столу и поднялся, чтобы обрубить взгляд сверху вниз. Его шаги выгнули тонкую половицу. Петера окатило тягой отступить назад, отзеркалить каждый шаг в обратную сторону, но зачем? Что Вольф мог сделать? Ничего. Если бы он ударил, это было бы нападение на офицера при исполнении. Петер зачарованно моргнул, и лопатки уперлись в стену. К горлу подкатил ком, который сотрясали удары пульса. Лампа, брызжущая светом, осталась позади, когда это произошло. Будто время в голове сбилось. Вольф не сбился — с шага — и теперь стоял впритык. Бурое пятно на его пиджаке расплывалось у краев. Ему могло подуматься, что нечего терять, если имя и так попадет в доклад. Петер подобрался, готовясь к чему угодно. Лишь бы не осмелился — ожидая с замиранием. — Ты удивительный человек, Петер, — в противовес качнул головой Вольф, и его челюсть дернулась, напоминая об увечье. — Почему ты решил, что мне нужна твоя… Что… Власть, слава? Люди вечно решают друг за друга, но лучше бы ты учил историю и читал книги. Хорошо, я тебе помогу. Нет, он не готов к этому. Ни к чему. Удивительно, удивительный… Пульс растерянно стучал, как молоточек, сбивающий с толку. Петер оторвался от стены и обмяк обратно, встряхнув головой. Притих. Слова Вольфа смутили и задели под ребрами, и там заныли нежные ткани. Ни Фюрер, ни весь национал-социализм не добрались сюда, не объяли Экстернштайне так, чтобы защитить человека от человека. Втянув голову в плечи, Петер проскользил по стене, пока грудь не обездвижила ладонь Вольфа. Вдох, но не выдох. Под этой странной силой легкие замерли, а из головы, как пробка, вылетели руны. Что с ним творилось… — Что тебе нужно? Хочешь угрожать мне? — Так и не научился задавать правильные вопросы, — просипел в отместку Вольф, будто его горло разучилась расчленять слоги. Петер жалко поймал ртом клочок воздуха. Магическое пространство, куда ставили руны, затаилось и не отвечало. Одиночество. Всасывало в глубь скользкого страха и поглощало остальное. В слабом свете каждый жест раздувал огонь воображения, шевеля тени на полу и бросая блеск в зрачки Вольфа. Острые зрачки… В сердечных каналах закололо так, что грудная клетка онемела вмиг. Что если он достал перевернутую руну? Что ждало их ночью? И на кого же похож Вольф, когда у него зрачки вытянулись в вертикаль радужки? Вот почему магическое чутье ныло, как теперь — сердце. Петер заморгал, ожидая, что острые зрачки исчезнут, расплывутся мороком, скруглятся до нормы. Ни слова не прорвалось через рот. Вольф не человек! Не человек, но и не маг, может, хуже — страшнее, по миру бродило столько голодных сущностей, что не сосчитать. А это шло вместе с ними по подъемам Экстернштайне, путая, выжидая. И разбудило цепь. — Ты ни разу не спросил, откуда я спешил к вам, — улыбнулся Вольф. Из-под верхней губы прозрачной эмалью сверкнули такие же острые зубы. Будто наточили, будто пересадили от зверя. Петер рванулся снова, но его удержали играючи. — Я спешил к вам из небесного города. Какого города, небесного города, это бред… Сердце просилось из груди в горло и наружу, выкашлять его вместе с комом страха. Вольф не человек, боже, он с самого начала заманивал и хотел убить его! Перед глазами поплыло лицо, где смещались кости скул и переносицы. — Ты ни разу не спросил, как меня зовут. Меня зовут Фенрир. Лающий голос еле разошелся на слова, и Петер зажмурился, силясь не смотреть и не дышать. Под подошвами пол заупокойно стенал. Не может быть, те истории, которые хранились в книгах, снялись с букв и ожили. Фенрир — вестник конца, зверь, волк в гражданском костюме доктора. Смерть. И та цепь, передушившая кучу солдат, предназначалась ему. Сквозь щель между век мелькнуло, как он вплотную приблизил искаженное чернотой лицо. Человечье-волчью морду. Под тяжёлым взглядом на горло словно вставал сапог. Каждый свой и чужой вдох ввинчивался в барабанные перепонки, которые препарировали наживо. — Ты ни разу не спросил, зачем я на этой экспедиции, — вытвердил третий вопрос Фенрир, не задавая его. Поздно. Веки распахнулись настежь. — Чтобы найти вестника, который всё увидит своими глазами и передаст: я собираюсь сожрать вас и ваше солнце. Полусвет лампы предвкушающе вздрогнул. На глаза навернулась влага, увлажнившая их яблоки. Боже-боже. Бога не было, богов было много, но не здесь. Петер отдал бы это место, подчиненных, награды, чтобы не видеть, как на иголочных клыках собралась слюна. — Судьбы так удачно сошлись. Вы приблизили свою смерть на пару тысяч лет, когда решили завоевать мир. Где война, там скорбь, кровь и страх, там дым на полях, автоматы, виселицы и газовые камеры, а где это всё, там я. Благодаря вам, завоевателям, я разорвал Глейпнир и пришел. Наступает конец мира. И сегодня ты моя Вельва, Петер, — ворочая челюстью, пролаял Фенрир и стиснул плечи у шеи. Из пошедшей складками кожи полезли когти. Поэтому он поджимал пальцы — стрельнула в висок мысль, и Петера приковало к месту так, как не смогла бы ни одна цепь. В рёбра быстро и упорно лупило живое — пока — сердце. Острия когтей царапали через рубашку. — Ты принесешь весть о конце. Но для этого тебе вовсе не нужно быть целым… Посмотрим, из чего ты создан. Нет! Через человеческие пластины ногтей торчали когти, проткнувшие рубашку и нажавшие на кожу. Они так облажались, такое проглядели у себя под носом, т-а-к-о-е. Подавившись воздухом, Петер обратился к изнанке, куда ложились руны, но она толкнула его обратно. На кончиках пальцев расцвели ожоги. Никаких рун. От слабости пошатывало, тянуло рухнуть хоть в волчьи руки Вольфа… Фенрира. Фенрир Вольф. В глотке булькнул истерический смешок. Что спасет, если не спасут магия и протекции из Рейха? От исчезновения солнца. — Что за… — Руны — мой язык, не твой, — обрезал вопрос он. — И это я поведал тебе исход вашего предприятия, я вел твою руку в ритуале. Они не станут повиноваться. Шаг, и когти пустили линию, по которой расползлось пятно крови. Петер попятился вслепую: по кривым доскам, к столу. От страха в ноги било шоком дрожи. Доски оплакали его участь. Не за этим он приехал в Экстернштайне, не за этим был спасен руками доктора Вольфа — чтобы сдохнуть в лапах Фенрира. Когда ладонь уперлась в столешницу, щепы укололи под ногтями. Но, блестя пожелтевшими обесчеловеченными глазами, Фенрир порвал это расстояние в клочья и толкнул его на стол. Как блюдо без тарелки. Перевернутая руна — просто издевательство. — Твоя империя — прах, — он хаотически расплывался по контурам силуэта, но держал на месте проще, чем пылинку без веса. — Твои вожди — самозванцы. И они не помогут. В полутьме стены слились в цельную гладь, на которой не было выхода. Петер дернул головой вбок: на стуле висел его белый китель. Наденет ли ещё раз? Где угодно, здесь, в горах, там в городе Берлин. Стол под спиной превратился в жертвенный алтарь. Под челюсть легли пальцы, прорвав когтями кожу и выдавив бессловный крик. Боль прорезалась, как выстраданный зуб. Петер не смог — выговорить, но завертелся, чтобы уйти, помешать, отсрочить. Желтые луны глаз гипнотизировали, навевая оцепенение. И пальцы к небу — не собственные, в молитве, а чужие, которые остриями ощупали рот изнутри. Не закричать. Не двинуть челюстями. Фенрир мог сломать их — или воткнуть нож, меч, как боги сделали с ним самим. Из глаз брызнула влага. Коготь, казалось, вонзился в небо наполовину, и под веками потемнело кровавыми пятнами, и тошнота взяла за горло, и магические энергии схлопнулись. Черным-черно. Петер вскрикнул, но звука не отозвалось. Быстрое, металлически жесткое стекало в глотку, из которой вырвался хрип. Если выжить… Нет, никому не выжить после Рагнарека. Что они сделали не так? Трогая и перебирая его мысли вместе с полосами, прорезанными в небе, Фенрир расхохотался. Смех не тронул тишины — раскатился изнутри, в голове. И там же вспухли символы, которые он пустил кровью. Две линии, легшие параллельно, объединила одна, короткая, а следом скрестились молнии. Хагалаз и свастика. Крах. Рейх. Крах их великого Рейха. Захлебываясь, Петер смотрел куда-то в пустоту, откуда ему скалилась волчья морда. Столкнулись реальность и горячка магии. Там всё иначе. Перед глазами запылало солнце, мигая, как старый фонарь. Его облизал длинный язык, смахнувший половину шара. В ослабших ногах вилась змея и умерщвляла холодом чешуи, пока та резала не хуже когтей. Гром с молнией. Темнота выстлала Петеру веки здесь и там, в комнате и полузабытье. «Быть тебе последним человеком, Петер. Скоро увидимся». Скоро-скоро-скоро… Рухнув со стола на пол, он ткнулся лбом в доски и исторг поток крови изо рта. Трясло крупной дрожью. Где-то за стенами гудели голоса солдат, пребывавших в неведении. Фенрир исчез, истаял в духоте ночи — после его делириумных видений боль сжала виски с новой силой. В крови белизна формы, рот, руки и пол. Два символа, изуродовавшие небо, ждали своего рассвета. Петер свернулся на полу, схлопнул веки и тихо, по-человечески заплакал. Снаружи ему чудился насмешливый вой ветра — самого Фенрира, вспоровшего плоть и жизнь. Он пожрет солнце, и тьма рухнет на улицы, дома, головы сограждан. Мир развалится на куски, не держась ни магией, ни оружием. Это произойдет в считаные дни. Скоро. Да будет ничего. Ничего и не будет.