Мой последний шанс

— П-привет?.. — прозвучал мягкий голос в трубке. Он был неуверенным и милым, как у ребёнка, но имел резкий оттенок, выдававший возраст его владельца — парню было где-то около двадцати, почти как ему самому. Голос также звучал знакомо, но блондин, сидевший за помятым металлическим столом, не придал этому большого значения. — Здравствуйте, это горячая линия службы спасения, спасибо за обращение. Что случилось? — легко отвечает Кацуки, откидываясь на спинку стула. Когда он только пришёл на эту работу — из необходимости, а не по выбору, — он был растерян, напряжён и едва не лишился всех своих волос из-за нервов. С этим было довольно сложно справиться на самом деле. Скажи неверное слово — и это могло бы быть последним, что кто-то услышал в своей жизни. Спустя время, конечно, стало получше: он привык и в конце концов мог даже иногда расслабиться во время звонков. — Я… На самом деле много всего. Я прошу прощения, что отвлекаю вас, я знаю, что вы заняты, и я обещаю, что не займу у вас больше времени, чем нужно, но я просто… — вздох, — я не знаю. Я подумал, что, может быть, стоит попробовать позвонить сюда. До того как я… Блондин выпрямился в своём кресле и целиком сосредоточился на голосе. Он звучал так, будто этот звонок мог стать одним из самых серьёзных случаев, с какими он сталкивался, и ему следовало быть очень осторожным. — Эй, ты не отвлекаешь меня. Почему бы тебе не рассказать, что происходит? — Ох, но у меня такое чувство, будто я просто трачу ваше время. Вам не хочется слушать о моей жизни. На самом деле я сам не знаю, зачем позвонил. Кацуки прикусил губу: здесь всё становилось сложнее. Обычное, работавшее как по сценарию дерьмо здесь больше не работало. Он должен понять, на что этот парень ответит и как заставить его открыться. — В любом случае ты сделаешь мне одолжение. Я торчу тут уже весь день, и моя единственная компания — плаксивые подростки и случайный звонок-розыгрыш. Он слышит, как мужчина хихикает, и чувствует тёплую гордость. — Что ж… эм, как тебя зовут? — Почему бы тебе не сказать своё имя первым, таинственный парень? — Хм, хорошо… К-как насчёт того, чтобы ты называл меня М? Я потом назову тебе своё имя, хорошо? Просто сейчас это немного пугает, а прозвище создаёт иллюзию, что я далеко от всего этого. Или… ой, это странно? Я странный, извините, я знаю, что не должен был… — Ой, замолчи. Всё в порядке, ты не должен так много сомневаться в себе, — отвечает Кацуки, и его тон полностью искренен: в нём нет ни капли принуждения, что он себе иногда позволяет. — Ты можешь звать меня Б. — Ох, хорошо, Б. Ты знаешь, ты… звучишь как-то знакомо, как тот, кого я когда-то знал. — Правда? Тогда тебе, может быть, будет легче поговорить со мной. Расскажи мне, что происходит в твоей жизни. — Почему бы тебе не рассказать, что происходит в твоей жизни? Ого. Это что-то новенькое. — Что? — грубо переспрашивает он. — Какого чёрта ты хочешь услышать о моей жизни? Кацуки немедленно обругал себя за грубый ответ — он был застигнут врасплох и перестал на секунду контролировать свою речь. Однако, что удивительно, М ничего не ответил ему. Когда парень на другом конце провода заговорил, в его голосе слышалась улыбка. — Я бы чувствовал себя плохо, если бы говорил только я один. К тому же ты кажешься интересным парнем. Бьюсь об заклад, в твоей жизни много чего происходит. Кацуки фыркает, облокачиваясь на свой стол и подпирая щёку рукой. — К нашему общему сожалению, я не живу в экшн-фильме, М. Самая запоминающаяся вещь, которая произошла со мной на прошлой неделе, — это когда я открыл дверь курьеру в одних трусах, потому что забыл одеться. И если Кацуки раньше был доволен собой, то сейчас почувствовал гордость, слушая смех М, который, преодолевая неизвестное пространство между ними, звучал в ухе блондина. Парень задался вопросом, как можно считать кого-то, кого ты никогда не видел, настолько очаровательным. — Так что вперёд, М, расскажи, что случилось. Ты же позвонил не без причины, так? — Э-э, да, но… Я чувствую себя гораздо лучше после разговора с тобой. — Ты уверен? — недоверчиво переспрашивает Кацуки, — Вначале ты звучал так, будто был готов сдаться. — Я знаю. Я всё ещё… всё ещё не особо хочу быть здесь, честно говоря, но я не чувствую себя так подавленно, как в начале. Иногда нужен только правильный человек с правильными словами. Был рад поговорить с тобой, Б. — Да. Я тоже, М. Я напишу тебе номер моего стола, чтобы ты смог позвонить мне, если понадобится. И постарайся получить помощь. Сходить к врачу и получить лечение — это не слабость, — это были именно те слова, понять которые у Кацуки не получалось на протяжении всей старшей школы и большей части обучения в колледже. На секунду воцарилась тишина. А затем: — Да. До следующего раза, Б. * В течение следующих нескольких месяцев М звонил Кацуки стабильно раз в пару недель. Всё всегда начиналось с чувства безнадёжности у М или иногда с его плача, но непременно заканчивалось беззаботным подшучиванием. М немногим делился о себе, только рассказывал что-то в редкие моменты, когда происходило что-то необычное. Кацуки тихо напевал под нос и устраивался поудобнее, вначале только слушая, но в конце концов тоже рассказывая о своём дне. Это было удобно. Это было приятно. И Кацуки довольно быстро обнаружил, что не может выкинуть этот голос из своей головы. Именно поэтому он заволновался, когда обнаружил, что звонков не было уже три с половиной недели. Каждый день спустя две недели с последнего разговора он отвечал на все звонки с тайным ожиданием, что это окажется М. И это разочаровывало. Почему он так сильно беспокоится? Почему его волнует, что происходит с незнакомцем? Хотя ему пришло в голову, что он больше не может называть М чужим. Конечно, он не знал ни имени парня, ни его внешности, но он знал его любимую еду. Он знал, что в прошлом месяце М был на вечеринке в честь встречи бывших одногруппников из колледжа, где он завёл парочку новых друзей: девушку по имени Очако и парня по имени Иида. Он знал, что М нравятся зелёный и красный цвета и что под кроватью у него хранится коробка, доверху заполненная блокнотами, которые он заполнял в течение нескольких лет. Знал, что он всегда закатывает рукава своих кофт до локтя, потому что ему не нравится ощущение, когда что-то обёрнуто вокруг запястья. Знал, что у него есть небольшой страх насчёт слишком сильной чистки зубов, и поэтому он чистит их осторожно и нежно и три минуты вместо двух, чтобы компенсировать убыток. Блондин запустил руку в волосы, поочерёдно захватывая пряди и вытягивая их. — Думаешь об этом парне, бро? Или просто плохой звонок? — голос — не тот, который он хотел услышать, — прозвучал откуда-то позади него. Кацуки развернулся на своём стуле, чтобы увидеть придурка-коллегу с красными волосами, кому также не повезло быть его идиотским лучшим другом, Киришиму. — Заткнись. — То есть о том парне. Чувак, он скорее всего в порядке! Если бы он всерьёз собирался покончить с собой, он бы наверняка тебе позвонил. Когда блондин не ответил, Киришима продолжил: — Ты знаешь, это слегка странно, ты обычно не волнуешься так сильно ни о ком, кто тебе зво… Боже мой, погоди-ка. Он тебе нравится, не так ли? — Что?! — закричал Кацуки, краснея. — Что за чушь, чёртов ёж?! Он не нравится мне, я просто… он не звонил уже больше трёх недель! У меня достаточно причин, чтобы волноваться. — Он точно тебе нравится! Это так мужественно, ты должен спросить его… — Он не нравится мне! Я даже не знаю, как он выглядит! Милого голоса недостаточно, чтобы влюбиться. — Но у него не просто милый голос, — поправил парень с колючими волосами, растянув губы в зубастой усмешке. — Ты уже долгое время общаешься с ним. Тебе нравится его характер, не так ли? Думаешь, он милый, да? Кацуки снова почувствовал, как его лицо краснеет, и скрипнул зубами. — Заткнись, придурок, я занят. — Так ты признаёшь, что он… Раздался звонок, и замигал сигнал на мониторе Кацуки, прервав красноволосого и оборвав их диалог. Киришима нахально улыбнулся, намекая, что разговор не закончен, и хлопнул его по плечу, поворачиваясь к своему столу и оставляя блондина наедине со звонившим. Вздохнув, Кацуки нажал кнопку на кливиатуре и поднял трубку. — Здравствуйте, это горячая линия службы спасения, спасибо за… — Я н-не могу… Б, я не знаю, сколько я ещё выдержу. Красные глаза распахнулись от звука знакомого голоса. — Так, успокойся, М, всё будет в порядке. Где ты был? — Мне… мне жаль, — мужчина подавился словами, были слышны приглушенные рыдания в жалком проявлении отчаяния, от которого блондин затаил дыхание. — Я просто, я не могу… Это так сложно, Б, я не могу выдержать! — Воу, спокойно, М. Расскажи мне, что происходит. — Я н-не могу закончить, Б, — М споткнулся. — Это конец всего. Это просто копилось и копилось, а теперь накрыло, и я не могу сдерживать это больше… Кацуки рассеянно схватился за ручку стула. — Тогда начни с начала. Я слушаю. Сморкание. — Я н-не могу заставлять тебя… — Ты не заставляешь меня, чёрт возьми, М. Я тоже расскажу тебе историю моей жизни, если захочешь. Но сначала ты должен рассказать мне свою. — Хорошо. Хорошо, я сейчас, только… дай мне с-секунду, — сказал М, резко икнув, но начиная успокаиваться. Между ними стояла тишина, и Кацуки попытался за это время успокоить бешеный ритм своего сердца. Когда М снова начал говорить, его голос был слабым и тихим, усталым, будто его много раз обрывали. — Я рос бесталанным. Никто не ожидал ничего от меня. Мне снова и снова говорили, что я никуда не гожусь, что я не смогу сделать это или то, что мне светит прожить нормальную, распланированную жизнь, но ничего больше. Меня постоянно недооценивали, и это было больно. Поэтому я делал больше. Я так старался! Я пересёк мою границу. У меня были хорошие оценки, и я делал вещи, о которых все говорили, что я не смогу, в надежде, что получу признание, что смогу проявить себя, смогу посмотреть в глаза детям вроде меня и сказать: «Ты можешь сделать это». Я хотел быть лидером для детей, которые не чувствовали себя достаточно сильными, и спасти их от самих себя. Вместо этого мне говорили, что я зазнался, и мои сверстники всегда смотрели на меня только с раздражением или с завистью, но никак не с вдохновением или восхищением. Взрослые хлопали меня по спине и говорили: «Молодец, продолжай в том же духе!» И я продолжал. В мгновение ока всё стало нормальным. Я больше не делал ничего выдающегося или необычного. Я просто делал то, что 'Деку' обычно делает. Это имя пустило по спине Кацуки холод. Вот почему его голос звучал так знакомо. — Ничто больше не было ненормальным или разочаровывало, если игнорировать тот факт, что я делал всё то же, что и другие, и, несмотря на недостаток признания или гордости за себя, я продолжал. Это был Деку. Парень, над которым он издевался, когда они были мелкими, потому что в его изумрудных глазах видел все те вещи, на которые сам не был способен. Почему он раньше не понял, кто такой М? — Когда мне было слишком тяжело, мои одноклассники просто говорили, что это моя же вина, а взрослые — что в жизни есть трудные периоды, всё поправится или, моё любимое, «другие люди делали так и раньше, поэтому ты тоже сможешь это сделать». Как будто… как будто это поможет мне почувствовать себя лучше! Это просто очередное напоминание мне, что я всё ещё недостаточно хорош! Даже сейчас, после того как я выпустился, после того как устроился на работу, люди всё ещё говорят это мне. Что мне нужно сделать, чтобы чего-то стоить? Кацуки представил слёзы, стекающие по веснушчатому лицу. Представил себе Деку постарше, более взрослым и подавленным, скользящим тонкими пальцами по взлохмаченным зеленым прядям, когда он плакал, чтобы уснуть по ночам. — Я думал… думал, что, если бы я стал лучшим, я бы начал любить себя, что это заставит меня чувствовать себя полезным, и тогда, возможно, я мог бы стать чьим-нибудь героем… даже если бы это было что-то маленькое и незначительное. Но сейчас я взрослый. У меня успешная карьера в науке, но я всё ещё не чувствую, что заслужил хоть одну из этих вещей. Кацуки увидел себя, молодого и глупого, толкающего беззащитного парня с золотыми намерениями в грязь и говорящего ему, что он ничтожество. Насколько сильно он способствовал этому? Сколько в нём он уничтожил, сломал, разбил? — Моя мама всегда поддерживала меня, и она старалась изо всех сил разуверить меня, но всё же, когда я закончил колледж с почти идеальными оценками, я не почувствовал, будто это что-то меняет. Я получил хорошо оплачиваемую работу, которая позволяла мне помогать обществу, и мой отец сказал мне: «Ты должен был сделать больше». Может быть, это и правда так. Ребёнком я мечтал чего-то достичь, быть нужным. Мечтал, что я буду помогать другим и делать что-то своё. Я не знаю, что бы почувствовал маленький я, если бы увидел меня сейчас. Наверное, глядя со стороны, он бы мной гордился. Но если заглянуть под маску, то всё, что останется, — детское разочарование. Он клялся стать лучше, но рано или поздно он поймёт, что это невозможно. Это лучшее, что я могу предложить, и этого всё ещё недостаточно. Я не могу продолжать. Это слишком больно. К концу рассказа Деку Кацуки потерял дар речи. Его рот открывался и закрывался, и парень судорожно искал слова, хоть что-нибудь, что могло бы помочь этому сломанному человеку, убедить, что обладатель голоса на другом конце провода не был таким бесполезным, как он сам думал. Но что он мог ответить на всё это? Перед ним был человек, который всю жизнь жил в депрессии, ненависти к себе и съёжился под натиском грубых слов. Ничего из того, что мог бы произнести блондин, не смогло бы изменить этого или собрать его обратно. Однако это не значило, что Кацуки, чёрт возьми, не попытается. Его душило желание спасти Деку, это было чувство большее, чем простой инстинкт спасти жизнь. — Хорошо, М. Позволь мне рассказать мою историю, — начал он. — Я рос талантливым. Всегда, сколько я себя помню, родители ждали от меня великих дел. Так что я совершал их. И я был успешен. Я преуспевал во всём, что делал. В большинстве своём мне даже не надо было пытаться. Но у меня не было настоящих друзей: я был слишком дерзким, грубым и эгоцентричным. Такой была моя натура, и я не мог измениться. По крайней мере тогда не мог. Меня всё ещё ранит, когда я осознаю, что нравился людям только за вещи, которые делал, а не за то, каким человеком был. Поэтому, встречая кого-то по-настоящему светлого, кого-то, кто мог легко заводить друзей и вызывать доверие у любого за секунду, я обращался против них. Презирал их и забирал всё, пока не оставалось ничего, потому что наблюдение за ними заставляло меня чувствовать себя одиноким и покинутым. Я травил их годами, вплоть до последнего дня средней школы, когда наши пути расходились. В ухе прозвучал короткий вздох, и Кацуки понял, что Деку только что догадался, с кем он говорит. — Каждый день этого кошмара тяготит мою совесть. Я встретил людей в старшей школе — некоторые из них последовали за мной в колледж, — которые сбили меня с моего пьедестала и заставили стать лучшей версией себя. Но несмотря на всё это, я не начинал ходить на терапию до окончания учёбы в колледже. Только там я понял, каким грёбаным куском дерьма на самом деле был. Деку, я не знаю, как долго тебе нужно было услышать эти слова и поверишь ли ты мне после всех этих лет, но Деку не значит бесполезный. Больше нет. Это значит «Ты можешь сделать это», и мне жаль, что я заставил тебя поверить в обратное. Ты можешь сделать это. — К-каччан! — это было его прозвище, странно звучавшее из-за слёз, которые, блондин был уверен, сопровождались дрожащей улыбкой. Блять, — подумал он. — Никогда бы не подумал, что услышу это имя снова. Он нахмурился. Почти нет. — Каччан, т-ты не представляешь! Ты д-даже не представляешь, как м-много это значит для меня, — Деку сильно заикался. — Мне было т-так плохо, Каччан. Звонок был моим последним шансом. Это всё ещё он, н-но… но теперь я не один, да? — Ц-ц, как будто я бы бросил тебя после того, как выговорил всё дерьмо. Ты не один, ботаник. Ещё одно сдавленное рыдание протрещало в ухе, и Кацуки поднял руку к наушнику, складывая его, как будто бы это позволило ему по-настоящему успокоить зеленоволосого парня и предложить некоторое утешение. Он хотел увидеть его. — Деку, я… блять, это прозвучит пиздец странно. Где ты живёшь? Или мы можем встретиться в любом другом месте? Или типа того? — Каччан хочет увидеть меня?.. — По какой другой причине я мог бы просить твой адрес? Потому что я, чёрт подери, хочу видеть тебя, — проворчал Кацуки, борясь со смущением, краснеющим на его щеках. Он давно отказался от своего «рабочего фильтра речи». — Если ты не хочешь меня видеть, всё в порядке. Просто подумал, что можно спросить. В телефоне послышался краткий смешок, и Кацуки почувствовал что-то, похожее на гордость, как в первый их разговор, но более тёплое чувство. — Конечно я хочу видеть тебя, Каччан. Я скину тебе адрес. - Сказать, что Кацуки нервничал, было бы огромным преуменьшением. Он сидел в автобусе, прижимаясь лбом к холодной металлической решётке и скрестив руки на груди, затянутой в толстовку. Его нога жила собственной жизнью: она дико подпрыгивала по собственной воле, и каждая минута приближала его ближе и ближе к человеку, которого он когда-то помог уничтожить. Он начинал думать, что в конце концов это не было такой хорошей идеей. Прежде чем он успел отговорить себя от этого, автобус подошёл к остановке и двери открылись. Вместе с куда-то спешащими группами других людей он выплыл из дверей. Дорога к Деку была запутанной и грустной. Ботан жил теперь в Токио, по-видимому, в каком-то дурацком дорогом районе, где ровные ряды зданий шли один за другим: высотки апартаментов, толстые офисные здания, где находилось несколько лабораторий, магазины и модные ресторанчики. Единственным местом, где можно было отдохнуть, оказался маленький парк с круглым тротуаром, фонтанчиком, парой скамеек и крошечной детской площадкой. Поиск нужного здания растянулся часа на два, а затем ещё пятнадцать минут на дорогу до апартаментов, потому что лифты не работали и блондину пришлось подниматься по лестнице. После того, как он наконец добрался до дверей, его нервы были на последнем издыхании, и он был счастлив, что просто дошёл. Подняв руку, он постучал костяшками пальцев по твёрдому дереву. С другой стороны раздался глухой удар и звук торопливых шагов до двери. Дверь распахнулась. В проёме, чёрт возьми, стоял он. Кудрявые зелёные волосы в беспорядке обрамляли веснушчатое лицо, такие же пухлые щёки, как в молодости, но с твёрдой линией подбородка, которой раньше не было, и длинные, густые ресницы, подчёркивающие глубокий изумрудный цвет глаз. Кацуки просто завис на какое-то время, его глаза изучали черты человека, которого он когда-то знал. Ботаник полностью изменился. — Вау, ты так сильно изменился, Каччан! — эхом повторил Деку, и блондин понял, что зеленоволосый тоже рассматривал его всё это время. — Входи, я рад снова видеть тебя! Деку шагнул в сторону, шире распахнув дверь, и блондин вошёл внутрь. Вся квартира была завалена геройским мерчем. Ботан всегда любил комиксы, так что это было неудивительно. Но что было удивительно, так это кучи наград, которые висели на стенах и стояли на полках. Их были дюжины, и каждая впечатляла всё сильнее. Сколько всего он достиг, о чём Кацуки не знал? О чём никто не знал? — Боже, Деку, я удивлён, что ты не знаменит, — сказал он, подходя к одному из чужих трофеев и бережно его изучая. — Почему я не слышал о тебе из новостей или ещё откуда-то? — Оу, на самом деле, — начал Деку, подходя ближе и вставая рядом, — на самом деле я не даю интервью или что-то подобное. Я не хочу показаться наглым или выглядеть так, будто я хвастаюсь своими успехами, к тому же учитывая, как я себя чувствую, я не думаю, что справлюсь с публичностью… — Никто бы не подумал, что ты хвастаешься своими успехами, когда именно ты — тот, кто открыл лекарство от СПИДа, ты, придурок, — сказал ему Кацуки, указывая на одну из наград. «Придурок» покраснел и веснушчатой рукой почесал свою щёку. — Думаю, мне всё ещё сложно думать, что то, что я делаю, — полезно или впечатляюще. Кацуки, вздохнув, сгрёб парня за свободную тёмно-синюю рубашку и заключил его в объятия. Зеленоволосый мгновенно расслабился под руками блондина. Мгновение царила тишина, парень молчал, пока его обнимали. — Мне кажется, мне нужна помощь, Каччан, — наконец сказал Деку, нарушая тишину. — Ага. — Мне кажется, мне нужно будет записаться на терапию. — Запишись. Она тебе точно нужна. Деку слегка оттолкнулся, чтобы посмотреть в красные глаза Бакуго. — А ты поможешь мне? — тихо и с надеждой спросил он. Кацуки протянул руку и запустил её в мягкие зелёные волосы, взъерошивая их. — Само собой, ботаник. Я помогу тебе.