Плейлист на закате жизни

Какие-то фильмы, песни, книги и запахи теперь всегда будут ассоциироваться у него с одним лишь человеком. И это будет больно поначалу, до слёз и кровоточащего сердца тяжело — встречать их, но после — лишь с отголоском тёплой ностальгии о первом человеке в его жизни, научившим любить и давшим понимание того, какого это, когда любят тебя.

      «Кому нужны объятия?» — выделяется белый текст на чёрном фоне под плейлистом со спокойной музыкой, под которую Минхо пишет конспекты. Многие считают такую музыку грустной, но парню она приносит лишь спокойствие и умиротворение.       Он сам написал этот комментарий пару недель назад, когда прочитал несколько грустных историй под видео, чтобы прерваться хоть на что-то от нескончаемой учёбы. Ему первое время приходили уведомления об ответах, он отвечал, хотя сердце разрывалось от того, что иногда происходит в жизни у людей. Это было тяжело — читать их истории, наполненные болью и безысходностью, просачивающимися сквозь слова, порой шутливые, прикрывающие всю истинность ситуации. Но потом он отключил звук, чтобы сосредоточиться на подготовке, лишь изредка отвлекаясь на ветку комментариев.       Минхо вздыхает и снова заходит в комментарии. Он отвечает на несколько, выражая то, что так необходимо каждому в жизни — поддержку, пока глаза не пробегаются по очередным буквам, заставляя почувствовать внутри опустошение и отчего-то вину. Он быстро стучит подушечками пальцев по сенсорной клавиатуре и сглатывает комок, застрявший в горле, просматривая набранный текст.       «Мне. У меня депрессия и я на четвёртой стадии рака😢»

«Обнимаю! (прости, если я опоздал)»

***

      Тот комментарий не выходит из головы Минхо ещё пару дней, из-за чего он не может сосредоточиться на информации, которую пытается запихивать в уставший мозг.       На зачёт по анатомии он приходит неподготовленным. Отвечает с горем пополам на тройку, чем подвергает себя риску слететь со стипендии, но договаривается с преподавателем на пересдачу через неделю. Тот, видя беспокойство на лице парня, поджимает губы и кивает, оставляя зачётку и ведомость без оценки.       Когда Минхо выходит из аудитории в полуденную духоту коридора, телефон в кармане вибрирует. Он достаёт его, закусив губу, и видит, что пришёл ответ на комментарий, оставленный пару дней назад.       «Не опоздал. Спасибо тебе за это, твои слова заставили появиться улыбку на моём лице»       Минхо сглатывает противный комок в горле, часто моргая, и переходит в приложение, чтобы набрать ответ.

«Я бы хотел подарить тебе больше поводов для улыбки»

      Ему хочется добавить ещё «столько, сколько получится», но в последний момент он передумывает и стирает уже набранные буквы. Незачем напоминать человеку, что его дни ограничены.

***

      Сессия в самом разгаре, когда зачёты и экзамены идут один за другим, чередуясь со сдачей отчёта по практике, когда Минхо понимает, что не может готовиться. Всё время его руки заняты телефоном, в котором открыт мессенджер.       Фотография, на которую он часто поглядывает в угол экрана, совершенно не говорит о собеседнике. Она тёмная, с наложенной поверх зернистостью, да и сам парень на фото стоит в кепке, опустив голову, из-за чего козырёк прикрывает верхнюю часть лица. Видна лишь яркая улыбка, от которой веет теплом и беззаботным счастьем.       Минхо снова поднимает взгляд на миниатюру фотографии, ожидая сообщения, но осекается, ругая себя. Он ничего нового там не увидит. Он знает. Он уже провёл два часа, рассматривая фото вдоль и поперёк, запомнил каждую деталь, где участок был светлее, а где — темнее. Он даже заметил очаровательную, едва заметную из-за темноты родинку на щеке, которая приподнялась из-за улыбки.       Минхо тогда, после трёх часов общения в мессенджере, в который они перешли после ответного комментария Джисона — так звали парня с комментария — «Попробуй», написанного не столько из интереса, сколько от отчаяния, проплакал два часа в душе, мешая слёзы со стекающей из душевой лейки водой.       Джисон младше на два года — ему всего-то 17 лет. И он находится в терминальной стадии рака. Врачи постоянно подбадривают, мол, медицина не стоит на месте, а шагает семимильными шагами, но это слабо помогает, когда отведённый срок не насчитывает и года. Медицина, может, и шагает семимильными шагами, но лекарство от рака ищут уже слишком долго, чтобы верить в спасение, а болезнь и вовсе прогрессирует со скоростью света.       Самое обидное во всём этом — что Джисон даже не понимает почему. Почему его организм решил убить себя же? Почему он прожил так мало? Почему, почему, почему?       Это то, что рассказал ему Джисон в ту ночь. Минхо около часа ходил вокруг да около, не решаясь задать этот вопрос, но Джисон, словно прочитав мысли, оборвал предыдущую тему разговора на середине, написав ёмкое:       «Спрашивай»       Минхо, кусая ноготь большого пальца, выдохнул в тёмный потолок и спросил, как Джисон заболел.       Джисон в ту ночь отвечал на каждый вопрос Минхо, искренне и честно, обнажая душу и мысли, которые всё это время держал внутри себя, не открывая даже матери, которой и без того приходилось нелегко.       Минхо начал плакать ещё до того, как Джисон пожелал ему спокойной ночи и ушёл спать, устав. Рак забирал у него все силы и радость, которой светилась улыбка, от которой Минхо отвёл взгляд, услышав, что пришло сообщение.       «Почему ты не готовишься?!»       «Ты же сказал, что тебе нравится учиться, так почему…»       Минхо поджимает губы, снова читая текст, и вздыхает, закусывая губу, когда набирает ответное сообщение.

«Я просто не могу запихнуть в себя новую информацию»

«Сколько бы я не повторял одно и то же, мозг просто отказывается это обрабатывать»

«Может, я просто устал уже»

«Эта сессия выматывает»

      Он чувствует себя неловко, отправляя последние сообщения, понимая, что не ему жаловаться. У него хотя бы есть возможность, в то время как Джисон уже не успеет. Он моргает, загоняя слёзы обратно, когда видит, что Джисон набирает сообщение. Эмпатия — то, что Минхо всегда взращивал в себе, но также и то, что порой причиняет ему боль.       «Отдохни денёк. Вот прям вообще не думай об учёбе»       «Просто отдохни»       Минхо зависает пальцами над клавиатурой, быстро пробегается языком по губам, прикрывая глаза на секунду. В сообщениях Джисона слышится неприкрытая просьба, почти мольба. Минхо не дурак. Он хоть и заканчивает всего лишь первый курс медицинского, но знает, что от стресса может начать развиваться рак. И Джисон, почти живущий в больницах по настоянию матери, которая ещё надеется продлить жизнь сына хотя бы на один дополнительный день, тоже это знает.       Хоть Джисон и понятия не имеет, что дало спусковой крючок именно в его случае, но он знает, что может сподвигнуть организм к тому, чтобы иммунная система пропускала раковые клетки.

«Хорошо»

      Минхо хочет спросить, где живёт Джисон, но не решается, боясь показаться навязчивым. Один день отдыха вряд ли поможет ему, потому что он приврал, когда сказал, что мозг не обрабатывает информацию. Минхо даже не пытается заучить конспекты по фармакологии, мысли постоянно убегают к парню, который находится в терминальной стадии рака и который уже не доживёт до конца лета и своего восемнадцатого дня рождения.

***

одно желание

      Как Минхо и ожидал, день отдыха не помогает.       Он наматывает круги по квартире, со стаканом воды наперевес, которую начал пить после слёзной просьбы Джисона. Тот хоть порой и использует свою болезнь, чтобы надавить, но Минхо чувствует, что это от заботы и искреннего желания сделать хоть что-то в ответ. Минхо уверен, что Джисон не станет использовать рак в качестве грязной манипуляции.       Минхо ещё повторяет пару выученных перед поступлением хореографий. Танцы пришлось забросить из-за нагрузки на учёбе, но раньше он любил заниматься ими, посвящая всё своё свободное время этому хобби. В конце концов, он выходит в парк, прихватив с собой наушники, солнцезащитные очки и телефон.       Джисон, должно быть, ещё спит, или проводит время с маленькой сестрёнкой, или находится у очередного врача, сдавая бесчисленный материал на анализы. Минхо не понимает, как парень ещё держится и продолжает выполнять всё то, чего от него не требует, но ожидает мама. Джисон никогда не говорит, что устал, что у него нет сил или желания, что он больше не может. Если не считать того, самого первого, комментария под роликом.       Джисон молча делает всё, не жалуясь, но при этом, Минхо чувствует, уже сдался, оставив несбыточную надежду на чудесное спасение.       Джисон реалист. Он понимает, что не выживет, и просто делает всё, чтобы людям, которых он покинет, было хоть чуточку проще. Он не планировал, чтобы в список этих людей — мама, сестрёнка и лучший друг, единственные, кто не отвернулись от него, когда парень узнал о болезни, — входил кто-то ещё. Он здраво оценивал свои возможности и понимал, что его просто не хватит на ещё одного человека. Но судьба порой вставляет палки в колёса. А ночные переписки — вплоть до момента, пока боль не становилась такой, что терпеть уже было невозможно, из-за чего приходилось вкалывать обезболивающее, от которого сразу начинало клонить в сон, — вписали и Минхо в небольшой список людей, ради которых Джисон хочет оставаться как можно дольше.       Минхо же, напротив, склонен быть детерминистом, склонным к романтизации. Он часто действует, опираясь не на логику, а на чувства, и так же часто — жалеет потом. Желая лишь спокойно сдать сессию и отдохнуть месяц летом — благо, родители понимают, как тяжело учиться на врача, и всячески его поддерживают, порой позволяя чуть больше положенного, — Минхо на эмоциях написал тот комментарий, а череда совпадений привела его в это мгновение, где он присаживается на лавочку в тени дерева, ощущая ещё не уныние, но лёгкую подавленность, пока наблюдает через тонированные стёкла за стоящим в зените солнцем.       Иногда Минхо кажется, что каждый момент настоящего это прямое следствие прошлого. Но если это так, то почему всё вышло таким образом? И если это правда, то значит ли это, что будущее предопределено? Иногда ему хочется иметь карманного демона Лапласа, который говорил бы, что будет дальше, чтобы знать, к чему готовиться.       Он откидывает голову на спинку скамейки, щурясь от яркого солнца, которое слепит глаза даже через солнцезащитные очки. Солнечный свет нагревает бледную кожу, заставляя слабо улыбнуться. Минхо всегда любил солнце. В детстве он часто бывал с родителями на Чеджу, и это до сих пор остаётся одним из самых приятных детских фрагментов воспоминаний.       Он чувствует вибрацию в кармане спортивных штанов, и открывает глаза, выплывая из мыслей.       На экране высвечивается номер матери, которая звонит редко, но не пропускает ни единого раза, когда Минхо чувствует себя подавленно, словно знает состояние сына даже на расстоянии.       — Привет, мам, — наигранно приподнятым тоном отвечает Минхо, прислонив телефон к уху, когда собрался с силами, чтобы ответить на звонок.       — Привет, родной. Как ты? Как учёба? Что нового? — голос женщины мягкий и заинтересованный, что заставляет Минхо облизнуть губы, пока в его голове одна за другой проносятся мысли, что ответить. Не хочется расстраивать маму, но и утаивать глупо — всё равно поймёт по голосу, что что-то произошло.       — Мам, я- — Минхо прокашливается, стараясь выровнять голос.       — Что случилось, Хо?       Минхо слышит в голосе матери беспокойство и выдыхает, опуская голову, разглядывает траву под ногами и голубей, расхаживающих около него, видимо, в надежде получить что-то вкусненькое. Они курлыкают, что отвлекает Минхо от жжения, которое разливается в грудной клетке.       — Кое-что не очень хорошее, да? — спрашивает женщина, стараясь направить на ответ.       — Угум.       — Это связано с…       — Со всем, — вздыхает Минхо. — И на учёбу тоже влияет.       — Расскажешь?       — Я не знаю, — мотает головой Минхо, — как рассказать. Я просто… Я, кажется, завалил эту сессию. Со стипендии слетел точно. И я… — он давится вдохом, кашляя, и продолжает говорить, тараторя, — я познакомился с одним парнем. Но я не знаю, как он выглядит, где он живёт, ничего не знаю, кроме имени и того, что у него рак в четвёртой стадии. Мам, ему 17, а он умрёт, не дожив до своего дня рождения. Почему такое происходит? Это несправедливо! И я…       Минхо не замечает, как повышает голос, и кусает губу, притихая, когда замечает взгляды пожилой пары с коляской — видимо, гуляют с внуком, — которые смотрят на него укоризненно. Он опускает голову, чувствуя, как внутри лопается маленький шарик, из которого выплёскивается совсем не мало эмоций. Он встаёт со скамейки, быстрым шагом направляясь по дорожке к выходу из парка. Из динамика не слышно ни слова, лишь тихое дыхание матери, которая готова выслушать и поддержать, позволяет сыну отпустить эмоции, чтобы ему стало легче.       — И я просто не знаю… Я смотрю на всё это, и не понимаю, какой медицинский, если это никому не помогает? Если до сих пор умирают ещё дети совсем?! Мне так больно за него, мам, я просто… очень хочу его увидеть, провести с ним хоть сколько-то времени, но я даже не знаю, где он живёт!       Минхо шумно втягивает воздух, отчего крылья его носа колышутся, и останавливается на светофоре. Он даже не видел, в какую сторону идёт, но сейчас, подняв голову и посмотрев затуманенным от слёз взглядом по сторонам, понимает, что ему нужно развернуться, чтобы добраться до дома.       — Родной, послушай меня, — тихо начинает мама, вздохнув. Минхо слышит через динамик шуршание одежды и щелчок двери. — Ты… Боже, я не ожидала такого разговора, — выпускает она тихий, отчаянный смешок. — Давай по порядку. Начнём с учёбы, ты не против? Это пока что самое простое.       — Хорошо, — шепчет Минхо слабым голосом, шагая по тротуару и шаркая подошвой кроссовок.

***

когда мои глаза закрыты

      «Ты сделал ЧТО?»       «Нет, подожди»       «Я понял»       «Зачем?»       Минхо зажимает подушку между спиной и стеной и облокачивается, расслабляясь. Хотя бы физически.

«Я поговорил с мамой, и мы пришли к выводу, что лучше сейчас взять академ»

«Я и так хотел год пропустить после школы, но не хотел время терять»

      Минхо морщится, перечитывая своё последнее сообщение, и быстро удаляет его, надеясь, что Джисон не успел прочитать.       «Я видел»       «Зря удалил»       Чёрт. Минхо прикрывает веки, рвано вздыхая. В комнате давно уже темно, и лишь голубизна экрана подсвечивает его нахмуренное лицо. Вот оно — то, чего он боялся. Он не знает, насколько уместно говорить про время с Джисоном. Не про то время, когда, например, опаздываешь на автобус, а про то, которого у Джисона осталось слишком мало. Про время в горизонте жизни. Про то, которого у Минхо в запасе с избытком, чтобы он успел осуществить все свои желания и мечты, и которого у Джисона, напротив, в недостатке. У Джисона даже количество книг, которые он может прочитать, или аниме, которые он может посмотреть, ограничены. Нужно подходить к выбору с умом, думается Минхо.       Он смотрит на экран, боясь увидеть, что Джисон печатает, но так же страшась, что он просто перестанет ему отвечать. Минхо, сам того не заметив, успел привязаться к парню, к их ночным — и иногда дневным — разговорам, к их совместному обсуждению чего бы то ни было, к тому, когда Джисон рассказывает, что сделал за день, а Минхо искренне им гордится и восхищается, и к тому, что Джисон всегда спрашивает, чем занимался Минхо, словно ему действительно интересно. Словно ему не страшно потратить драгоценные минуты своей заканчивающейся жизни на то, чтобы узнать о закончившейся пасте в ручке, потому что задали слишком много конспектов, или ещё о чём-то, что кажется Минхо не столь важным.       Ведь, кто по сути Минхо для Джисона? Незнакомец из интернета, который просто поддержал, когда хотелось опустить руки и сдаться. Ни один из них не уверен, общались бы они, если не такие жизненные обстоятельства. Возможно, просто прошли бы мимо, обменявшись взглядами, которыми обмениваются с кассирами и ребёнком, идущим навстречу по одному пешеходному переходу, с людьми, которых вряд ли увидят ещё хоть раз в жизни. С совершенно чужими людьми, о которых и не вспомнят к концу дня.       Что отличало Минхо от прохожего? Он такой же прохожий, только в пространстве интернета. Он не задержится в жизни Джисона надолго, не по своему желанию, а от злокачественной судьбы. У них не будет вагона и маленькой тележки совместных воспоминаний, о которых говорят, будучи взрослыми, испытывая тепло внутри от того, как было хорошо; они лишь эпизоды жизней друг друга: чуть более значимый в жизни Джисона, ввиду её недолговременности, и менее — в жизни Минхо, потому что, что бы он сейчас не говорил, Джисон — лишь капля, из которых складывается река жизни, не более, чем ручеек, неожиданно найденный в полуденную жару.       Минхо смаргивает мысли, что бликами застыли перед глазами, и смотрит на экран телефона.       Под именем Джисона горит «online». Он тут, рядом. Их разделяют, возможно, тысячи километров, а, может, и лишь жалкий десяток; пару касаний пальцами клавиатуры, чтобы отправить свои мысли и получить в ответ такие близкие; всего лишь несколько секунд и одно усилие воли, чтобы переступить через страх.       Джисон здесь. Он у Минхо уже, кажется, поселился внутри, облюбовал укромный уголок и свил уютное гнёздышко.       Нужно лишь написать.       Минхо ударяется затылком о стену, чувствуя непонятную тревогу, которая не позволяет взять себя в руки. Он чувствует себя виноватым. Он никогда не сталкивался со смертью так близко и оттого лишь страшнее.       Минхо снова смотрит на экран, облизывая губы. Он теряется, когда видит, что Джисон выходит из сети, и почти пугается, когда в следующую секунду раздаётся вибрация телефона.       Джисон, не дождавшись сообщения от Минхо и, видимо, не придумав, что написать, звонит ему.       Минхо вытирает вдруг вспотевшие ладони о ткань домашних штанов и медленно проводит пальцем по экрану, прислоняя телефон к уху.       На том конце — где бы это не находилось — почти звенящая тишина. Была бы, но Минхо улавливает звуки тихого, спокойного дыхания Джисона. И сам тоже — молчит.       Настольные электронные часы отмеряют три минуты, лёгкие Джисона надуваются чуть более сорока раз, лёгкие Минхо — больше. Минхо несколько раз сглатывает скапливающуюся слюну, вслушиваясь, не веря, что вот он — Джисон. Дышит рядом совсем, живой и реальный, но темнота, царствующая в комнате перед глазами, разбивает, открывая реальность, что Минхо сидит один.       — Привет?       У Джисона хриплый голос. У Минхо — срывающийся, когда он произносит в ответ скромное и робкое:       — Привет.       — Минхо?       — М?       — Дыши, пожалуйста, хорошо? Я не хочу стать причиной твоей преждевременной смерти, — тихо просит Джисон, и следом Минхо слышит мягкий смех, такой уютный, словно он лежит на груди Джисона и чувствует движения грудной клетки.       Минхо, даже не замечавший, что не дышит с момента приветствия, делает судорожный вдох и роняет смешок от ироничности фразы Джисона. Он слышит дыхание Джисона и чувствует, что тот тоже улыбается.       — А я не хочу, чтобы ты умирал в принципе, — отчаянно шепчет он и закусывает губу. Лоб морщится, когда брови поднимаются, а на глазах выступают слёзы-предвестники ещё больших.       — Я тоже не хочу.       Они сидят какое-то время в тишине, разбавляемой лишь шмыганьем носа Минхо, по щекам которого скатываются слёзы, и дыханием Джисона.       — Так, значит, академ? — на выдохе спрашивает Джисон. — Чем заниматься будешь этот год?       У Минхо в голове пробегает мысль, что Джисон не доживёт до момента, когда он вернётся на учёбу. Да что уж там — даже до начала осени не продержится. И это ещё по самым радужным прогнозам врачей, всех, как один, утверждающих, что ему осталось от силы месяца три.       Минхо сползает на кровати ниже, подкладывает подушку под голову и подтягивает колени к груди, сворачиваясь в клубок. Ему так сильно хочется сейчас оказаться по ту сторону звонка, провести всё, выделенное Джисону Неотвратимой Мойрой время с ним, что пустота в окружающем его воздухе причиняет почти физическую боль. Он включает громкую связь и кладёт телефон рядом.       — Не знаю, — выдыхает он. — Жить, наверное. Пытаться жить, — Минхо обнимает себя руками и, когда тишина со стороны Джисона затягивается, щипает себя за кожу. — Чёрт, извини.       — Да ничего, — спустя секунду отвечает Джисон, отмахиваясь. — Вообще не парься из-за этого. Когда люди пытаются подбирать слова, это, наоборот, напоминает, что… ну, ты понял. Так что не пытайся делать также. Пожалуйста. Просто говори, что приходит в голову.       Минхо кивает, вытирая щёки, и ёрзает на кровати. Под окнами проезжает машина, из-за чего по потолку бежит свет от фар, покрытый узорами штор.       — Я сейчас так хочу просто оказаться рядом с тобой.       — Минхо-       — Извини, я знаю, что это странно, но я просто…       — Минхо.       — Не знаю, это так странно, но я уже привязался к тебе и-       — Минхо!       — А?       — Я тоже хочу, — тихо произносит телефон голосом Джисона.       Минхо моргает в темноту комнаты, подтягивает мягкую игрушку, подаренную мамой ещё в раннем детстве, и обнимает зайца, неосознанно начиная играться с длинным ушком.       — Можно я… можно я приеду? Где бы ты ни был. Можно?       — Я не… — Джисон выдыхает и молчит какое-то время, — я не уверен, что тебе стоит.       — Пожалуйста, Джисони.       — Минхо, я… я бы с радостью, но… я не думаю, что это то, что тебе нужно. Ты сам сказал, что уже привязался. Ты привяжешься ещё больше, а чудеса остались в диснеевских мультиках.       — Мне без разницы, что я привяжусь. Пожалуйста, позволь мне приехать.       — Я умру через несколько месяцев. Я, может, умру уже завтра, и ты приедешь как раз к моим похоронам. Тебе это нужно?       — Я взрослый мальчик, переживу. Чего ты боишься?       Минхо вытягивает из-под себя одеяло и накрывается, перевернувшись на спину. На кухне капает кран, а на тумбочке около кровати шумит увлажнитель воздуха, наполняя комнату ароматом эвкалипта.       Джисон выдыхает и кашляет несколько секунд по ту сторону телефона. По эту — Минхо сжимает одеяло пальцами, желая помочь хоть как-то.       — Я боюсь… боюсь, что ты слишком привяжешься. И ещё боюсь потерять тебя. Потому что я уже привязался очень сильно.       — Ты не потеряешь меня, Джисон, — уверенно говорит Минхо, чуть громче, чем раньше. — Не ты меня, — добавляет уже тихо.       Джисон ничего не говорит, но Минхо слышит какое-то шуршание.       — Извини, Минхо, я пойду спать, я… Мне уже пора.       — Спокойной ночи, Джисон, — шепчет Минхо.       — Спокойной.       Минхо продолжает лежать, не двигаясь ещё несколько минут. Игрушечный заяц упал с кровати ещё до окончания звонка и лежит где-то на полу, нужно бы поднять, но у Минхо нет сил. Он чувствует себя болезненно вымотанным и уставшим после этого дня, который предполагался как отдых от учёбы.       Разблокированный телефон освещает потолок, и глаза Минхо бегают по рисунку светотени, но застывают на темноте в углу, когда раздаётся краткая вибрация. Он устало переворачивается на бок и берёт в руки телефон, быстро нажимая на уведомление о сообщении от Джисона.       Джисон написал ему адрес.       Минхо в ту же минуту ищет ближайший билет.

***

      Минхо не спит ночью, закидывая необходимые вещи в спортивную сумку. Он разговаривает с матерью по громкой связи, пока перебирает шкаф, пытаясь понять, что ему может понадобиться.       — На сколько ты поедешь? — мягко спрашивает женщина, поддерживая решение сына.       — Не знаю, — отвечает Минхо, застывая с футболкой около сумки. — Я не брал обратный билет. Пока не выгонят, наверное, — пытается пошутить он.       — Минхо, если что-то случится, обязательно позвони, хорошо?       — Я знаю, мам. Спасибо.       Он убирает футболку в сумку и садится на кровать с тяжёлым вздохом. Глаза натыкаются на стопку конспектов, к которым он не притрагивался последнюю неделю.       — Переживаешь?       Минхо сжимает губы и кивает, хоть и знает, что женщина этого не увидит. Он убирает конспекты в ящик, подальше от глаз, и чувствует трепет внутри. Переживание словно связывает его внутренности узлом, но ко всему этому подмешивается волнительное ожидание с желанием наконец увидеть Джисона. Не так, как в переписках, не на фото, а в действительности: почувствовать тепло его кожи, увидеть его эмоции, которые тот не умеет сдерживать, услышать стук его живого сердца, охваченного болезнью, но борющегося за время. Осознать, что это не выдумка, что он действительно существует, что Минхо не дремлет, видя слишком реалистичный сон.       — Да. Волнуюсь, — отвечает он, беря телефон в руки и проверяя время. — Это странно, да? Я ни разу не видел его, мы даже по видеозвонку не созванивались. Но он словно… словно я знал его всю жизнь.       — Всё будет хорошо, Минхо, — тихо подбадривает мама. Её родной голос выходит через динамик телефона, немного искажённый от реального, и Минхо задумывается — а как будет звучать голос Джисона в реальности, ничем не изменённый. — Он бы не отправил адрес, если бы не хотел тоже тебя увидеть.       Минхо кивает, сглатывая вязкий ком в горле, и видит уведомление от Джисона, только проснувшегося.       — Я пойду дальше собираться. Спокойной ночи.       — Напиши, когда доедешь.       Минхо завершает звонок и переходит в мессенджер, желая Джисону доброго утра и следом отправляя сообщение с временем прибытия.       «Я встречу тебя на вокзале»       «Даже не верится, что увижу тебя всего через несколько часов»       Минхо улыбается, понимая, что Джисон тоже волнуется, и отправляет ещё одно сообщение.

«Я могу сам добраться, если тебе будет неудобно встретить меня»

«Правда»

«Никаких проблем»

      «Даже не думай об этом»       «Я встречу»       Вокзал встречает холодным ветром, забирающимся под распахнутую куртку, редкими, но холодными каплями дождя, которые Минхо чувствует на щеках, и грустью, перемешанной с счастьем. Минхо выходит из поезда, чуть не падая от ощущения асфальта под ногами, и упирается взглядом в Джисона, неловко переминающимся с пятки на носок у скамейки. Он выглядит совсем крошечным в этой огромной куртке, несмотря на то, что на дворе лето, широких синих джинсах и с табличкой в руке, которую держит тонкими пальцами.       Минхо думается, что он узнал бы Джисона даже в толпе и без таблички. Он просто чувствует, что это Джисон, понял это, когда поезд только подъезжал к пути, когда Минхо увидел парня из окна.       — Сони, — выдыхает он, приблизившись, и скидывает спортивную сумку с плеча, отчего та плюхается на пыльный асфальт с характерным шмяком. Минхо притягивает удивившегося парня в объятия, чувствуя, что не готов отпускать его.       — Минхо? — бормочет Джисон тихим голосом и лишь после утвердительного мычания Хо поднимает руки, слабо цепляясь за джинсовку.       — Долго ждал?       Джисон мотает головой, его пушистые волосы цвета молочного шоколада падают на лоб, прикрывая глаза, и Минхо, выпустив парня из объятий со скрипящим сердцем, проводит, еле касаясь, кончиками пальцем по лицу, убирая пряди.       — Минхо, ох, Джисон много рассказывал о тебе. Проходи, не стой на пороге, — едва завидев парня, который мнётся на пороге, не решаясь пройти дальше, начинает суетиться женщина. Её волосы, такие же, как у Джисона, но с редкой проседью, собраны в пучок, а на лице сеточка морщин, которая не отталкивает, а лишь украшает. Минхо видит в них и груз, который женщине приходится нести, воспитывая в одиночку двух детей, один из которых скоро покинет её. — Ты, наверное, устал с дороги. Как добрался?       — Всё в порядке, спасибо. Я всего три часа ехал, — смущённо улыбается он, разуваясь.       Минхо поднимает голову и цепляет взглядом Джисона, который стаскивает с себя куртку, оставаясь в свитере с котятами. На его лице расплывается мягкая, нежная улыбка, когда он видит вязанных пушистиков.       Женщина быстро уходит на кухню, и Минхо слышит шум чайника, шуршание пакетов и лязг посуды.       — Я, наверное, напряг вас своим приездом, — стыдливо опускает голову Минхо.       — Всё нормально, — отмахивается Джисон. — Мама любит принимать гостей, да и она рада, что я… что у меня есть друг. Я спросил у неё перед тем, как отправлять тебе адрес, так что не волнуйся об этом.       Минхо кусает щёку изнутри, часто моргая. В воздухе повисает неловкая тишина, но быстро прерывается детским звонким смехом выбежавшей в коридор девочки.       — Ты уже вернулся, — подбегает она к Джисону и обнимает его ноги.       Он присаживается на корточки рядом с девочкой, поправляет ей волосы и что-то шепчет. На детском лице одни эмоции сменяются другими, и потом она поворачивает голову к Минхо, с интересом разглядывая его.       — Привет, — улыбается Минхо, также присаживаясь на корточки. — Я Минхо. А ты?       — Я знаю, кто ты, — радостно кивает она. — Братик рассказывал мне про тебя, когда мы рисовали. Он нарисовал тебя, — наклонившись ближе к Минхо, заговорщически шепчет она ему на ухо, прикрывшись ладошками и часто поглядывая на Джисона.       — Это Нари, — отвечает за сестру Джисон.       — Приятно познакомиться с тобой, Нари, — улыбается Минхо. Девочка протягивает ему ладонь для рукопожатия, выглядя неоправданно серьёзной.       — Я видела, что так делают взрослые, — прищурившись, говорит она, когда Минхо пожимает её маленькую ладошку.       — Так и есть.       Джисону не удаётся скрыть сожаление, так открыто выражающееся на лице. Ему никогда не удавалось скрывать эмоции, но в такие моменты он желает, чтобы он умел сохранять улыбку на лице, потому что чувствует, что огорчает близких, когда внутри появляется грусть, что он, например, уже не увидит сестру взрослой, не сможет разделить с ней радостные моменты, грустные, не сможет стереть слёзы с её лица после окончания первых отношений, ничего не сможет сделать. Она навсегда останется для него лишь малышкой, которая забирается в его кровать в грозу, приносит все свои рисунки, чтобы показать ему первым, и делится даже самым любимым сладким.

***

искаженные воспоминания

      Начавшийся за пределами дома дождь закрыл двери, когда Джисон хочет вытянуть Минхо на улицу погулять. Ему хочется показать район своего детства, качели, с которых он упал в пятилетнем возрасте, поворот, где разбил коленки, учась кататься на детском велосипеде, и ещё один, когда понял, что научился кататься на двухколесном.       Джисона можно понять: ему пришлось стать взрослым и сильным слишком рано, он просто хочет снова почувствовать себя ребёнком, пройтись по улочкам, которые хранят в себе счастливые воспоминания, и хоть на один момент забыть о чувстве утраты такого важного времени, поделиться чем-то тёплым, хранящимся в сердце под всеми воспоминаниями о словах врачей и медицинских фактах, которые он не должен был знать в принципе. Минхо понимает. Он видит невыраженную боль и немую просьбу в глубоких тёмных глазах.       Но дождь сделал своё дело, и Минхо с облегчением выдыхает, благодаря его за это. Он с радостью бы сходил, но в другой день, не тогда, когда видит, что Джисон уже устал, хоть и старается не показывать этого.       Минхо неловко переминается в комнате Джисона, не зная, куда сесть, на что тот молча кивает на кровать, с которой стаскивает плед.       — Ляжем сегодня пораньше? — спрашивает Минхо, заглядывая в глаза Джисону. Спрашивает не столько от желания спать, хотя и чувствует, что уже хочет, сколько от желания, чтобы отдохнул младший. Джисон кивает, поджимая уголки губ расстроенно. — Погуляем завтра?       — Мне завтра в больницу с утра, — вздыхает парень, забираясь под толстое одеяло. — Может, вечером?       Минхо ложится рядом, но укрываться не спешит, комкая ткань в ладонях.       — Да, вечером идеально.

***

без всякой надежды

      — А вон на той перекладине старшие учили меня подтягиваться, — радостно говорит Джисон, указывая в сторону детской площадки. Минхо идёт рядом, согревая руки в карманах спортивных штанов, и смотрит на парня, на счастливое выражение лица и пушащиеся от влажности после недавно прошедшего дождя волосы. — А там мы прятались от соседской собаки. Это был золотой ретривер, но тогда мы его боялись, потому что он был большим, а мы боялись всех больших собак. Глупо, да? Мы были такими детьми.       Джисон ещё несколько минут водит Минхо по узким улочкам, рассказывая истории о глупостях детства, но в конце концов его речь замедляется, а ноги уже еле плетутся.       — Давай сядем? — обеспокоенно просит Минхо, заметив лавочку под деревом. — Я что-то устал, — добавляет, заметив, что Джисон уже готов с протестом мотнуть головой.       — Спасибо, — неловко поджимает губы Джисон, когда они занимают скамейку с облезшей на ней краской. Парень растирает предплечья ладонями, и Минхо, заметив, снимает олимпийку, накидывая её на плечи младшего. — Знаешь… Когда я был маленький, я представлял, как в этом возрасте буду сидеть с девушкой или парнем после первого свидания. — Минхо хихикает, и Джисон переводит взгляд с покосившейся качели на него, подняв брови. — Что? Скажи ещё, что сам мелким не представлял будущие отношения.       — Представлял, почему же, — пожимает плечами Минхо.       — И чего ржёшь тогда? — насупливается Джисон.       — Это нервное, — откашлявшись, отвечает Минхо. — Просто…       — Иронично, что у меня никогда не было и уже и не будет отношений, да?       — Ну, я бы другие слова подобрал.       — Но правда есть правда, — хмыкает Джисон, поникнув. — Я даже не целовался никогда, — уйдя в себя, усмехается он.       Минхо молчит, разделяя грусть с Джисоном на двоих. Судьба младшего жестока настолько, что это задевает даже Минхо до больно кольнувшего сердца. Что чувствует сам Джисон, Минхо и представить не может. Каково это — знать, что тебе осталось жить всего несколько месяцев? Каково это — ожидать смерти, не зная, что будет после неё? Минхо так сильно хотел бы узнать ответы на все экзистенциальные вопросы, чтобы успокоить Джисона, чтобы убедить его, что всё будет хорошо. Чтобы обнадёжить самого себя, что это не конец, что они ещё встретятся. Так больно находиться рядом, зная, что время утекает сквозь пальцы и совместные моменты ограничены. Потом останется только пересматривать их тёмными ночами на реверсе за закрытыми веками, которые не смогут сдерживать солёные капли.       — Ну, с этим ещё можно что-то придумать, — улыбается слабо Минхо.       Джисон недоверчиво поднимает голову на Минхо, прищурившись, на секунду переводит взгляд на губы старшего, после возвращая к глазам, выдыхает.       — Я правильно… Ты имеешь ввиду?..       — Угум.       Джисон передёргивает плечами, пуская смущённый смешок, отводит взгляд. Минхо видит, насколько тому неловко.       — Не знаю, Хо. Я бы хотел, чтобы это было по любви.       — Ну, значит мне остаётся тосковать со своими чувствами к тебе одному, — шутит Минхо, вызывая ответный смех Джисона, тем самым разбавляя атмосферу.       — А если…       — Если передумаешь, то просто сделай. — Кивает Минхо, понимая, что хотел спросить Джисон.

***

это неописуемое чувство

(нет)

      Дни сливаются в одну череду моментов. Минхо каждый день просыпается один, потому что Джисон рано уходит в больницу. Врачи вообще хотели перевести его в хоспис, беспокоясь о парне, но мама младшего по его просьбе договорилась, что он будет приходить на необходимые —уже только паллиативные — процедуры, но при этом жить будет дома. Его жизнь и без того предопределена, а проживать её остаток в окружении стерильности не столько физической, сколько наполняющей жизнь, выглядит совсем не заманчивым. Наоборот, так, без какой-то радости и ощущения дома, здоровье быстрее подведёт.       В один из таких дней уже через пару недель нахождения в доме Джисона женщина ловит Минхо, сидящего на кухне и потягивающего чай, от которого исходит пар. Минхо старался избегать женщину, чувствуя неловкость не только из-за того, что по сути живёт у них, но и из-за того, что не знает, как вообще говорить с родителем, который вот-вот потеряет своего ребёнка.       — Минхо, — начинает она, присев напротив с такой же кружкой с тем же самым чаем. Зелёный. Говорят, усиливает действие химиотерапии. — Ты не подумай, я не против, что ты общаешься с Джисоном, наоборот рада, что ему есть с кем провести время, но… — Минхо сглатывает, опустив глаза в полупрозрачную жидкость. Чувство, будто его сейчас будут за что-то отчитывать. Родители так иногда делали в детстве, когда он совсем наглел и просил уже десятую конфету за день. Вроде и из лучших побуждений, а чувствуешь себя всё равно как обруганный пёс, который не может сторожить дом. — Я просто хочу попросить тебя не разбивать ему сердце. У него и без того оно разбито такой судьбой, не нужно ещё хуже делать.       — Это не его прерогатива, — поджав губы, мотает головой Минхо. — С разбитыми сердцами останемся все мы после его ухода, но я ни за что не сделаю это с ним, — зажмурившись, чтобы не выпустить слёз, отвечает Минхо, успокаивая женщину. С каждым днём его собственное сердце болело всё больше, не желая расставаться со ставшим таким родным Джисоном, в то время как сердце того имело всё меньше и меньше сил для поддержания жизни.       — Когда он был маленьким, он собирал комиксы про супергероев, — с ностальгической улыбкой говорит женщина, которая меркнет, когда она продолжает: — Говорил, что когда вырастет, будет спасать других от разбитых сердец. А в итоге вон как вышло… Притом это всё завертелось так быстро. Ему просто стало плохо на экзамене, в тот же день выяснилось, что он уже на третьей стадии, а всего через пару месяцев, несмотря на всё лечение, на все попытки сделать хоть что-то и спасти его, рак спрогрессировал уже до четвёртой. Если бы мы только заметили хоть какие-то симптомы раньше…       Женщина оставляет сожаление недосказанным, а Минхо опускает глаза в кружку, которую вертит руками. Свет от потолочной лампы отражается на поверхности чая, бликуя, и картинка расплывается перед глазами Минхо. Его нос начинает щипать от обиды за Джисона, а плечи подрагивают.       — Мне бы так хотелось узнать его раньше, чтобы разделить больше моментов с ним, — сломано шепчет Минхо, шмыгая носом и вытирая его тыльной стороной ладони. — Извините. Вам и так тяжело, а тут ещё я.       Мама Джисона встаёт, оставляя кружку на столе, и подходит к Минхо, обнимая его за подрагивающие плечи.       — Всё хорошо, Минхо. Всё равно ничего не поделаешь. Нам остаётся только быть здесь для него, и после хранить память о нём, насколько больно бы это не было.       Дни сливаются в одну череду, которая мелькает перед глазами, поддаваясь течению времени. Минхо даже не успевает зацепиться за что-то, чтобы убедиться, что он точно запомнит это. А запомнить хочется многое, потому что воспоминания — это всё, что ему останется. Воспоминания и разбитое раком сердце.       Они часто разговаривают. Иногда гуляют. Проводят время с Нари, смеясь с её детской непосредственности и веры в чудеса. Хотелось бы, чтобы чудеса и правда существовали. Чтобы одно из чудес помогло Джисону победить рак, который с каждой минутой, с каждым пролетевшим днём пожирает всё больше и больше ещё здоровых клеток, которых становится слишком мало. Скоро совсем не останется.       Минхо часто смотрит на Джисона. Ни о чём не думая, просто лежит и обводит взглядом его черты, когда тот чем-то занимается, когда спит, когда он в спокойствии или радуется, когда грустит или сдерживает слёзы. Минхо не заметил, как начал считать глаза Джисона любимыми, не заметил, как улыбка младшего пробралась в его сердце, вызывая жгучее тепло внутри вперемешку с грустью, что всего через несколько недель эта улыбка останется только в памяти и на фотографиях, которые Минхо с одержимой щепетильностью сохраняет в отдельной папке, даже самые неудачные и смазанные, но особенно те, где Джисон выглядит счастливым.       Джисон в один из дней делится, что хочет снова сходить в парк аттракционов, чтобы ещё один, последний, раз почувствовать себя ребёнком. Через неделю Минхо отводит его туда. Они три часа переходят с аттракциона на аттракцион, Джисон не сдерживает улыбку, а его глаза полны такой искренней радости.       В тот день Минхо понимает, что влюбился. Окончательно и безвозвратно.       Когда они покупают сладкую вату на закате, Джисон говорит:       — Это первый раз за долгое время, когда я действительно чувствую себя живым.       Сердце Минхо пропускает удар на этих словах, а дыхание застревает в горле. То, как Джисон говорит это — задумчиво, тихо, словно слова не предназначались для слуха Минхо, — словно облило его ледяной водой, заставив кое-что осознать.       — Чувствуешь?.. — бормочет Минхо, отводя взгляд от лица Джисона на бегающих по парку детей. Радостных, ещё не знающих, что такое смерть. Когда-то и Джисон, и Минхо были такими же. Сейчас один из них уже в объятиях смерти, несмотря на юный возраст, а другому предстоит навсегда потерять свою первую любовь.       — Да. Чувствую себя живым. И… Ты говорил просто сделать? — неуверенно бросает Джисон риторический вопрос, вдруг останавливаясь в тени дерева и дёргая Минхо за руку, чтобы развернуть его к себе.       Он колеблется, видя непонимание в глазах Минхо, но всё же собирает в себе силы на то, чтобы чмокнуть его в щёку, хотя взгляд Джисона остаётся зафиксированным на губах Минхо. Минхо нахмуривается, не осознавая, что только что произошло, и поднимая ладонь, чтобы невесомо коснуться своей щеки, где остался призрак губ Джисона.       — И я чувствую, что влюбился, — легко пожимает плечами Джисон, словно и не волнуется вовсе. А может, и правда не волнуется. Минхо помнит, что Джисон как-то сказал, что не хочет думать, а просто делать то, что хочется. Хотя бы сейчас, когда времени на сожаления и бесконечные переосмысления своих действий уже не осталось. — Не знаю — из-за чего, не знаю — как, но что произошло, то произошло. Но если ты не чувствуешь то же, то всё в порядке.       Минхо мотает головой, притягивая Джисона в свои объятия, и утыкается носом в его волосы, пряча свои намокшие от облегчения глаза за закрытыми веками.       — Я тоже влюбился. Давно уже, если честно. Просто не говорил ничего, чтобы ты не чувствовал себя неловко.       После этого сразу становится как-то легче и тяжелее одновременно. Легче, потому что больше не приходится скрывать свои чувства, потому что можно просто обнять, сказать всё, что хочется, но тяжелее, потому что Минхо всё ещё не говорит о том, насколько ему будет не хватать Джисона, как только всё закончится. Минхо и сам не знает, насколько больно будет, даже представить не получается, да и не хочется представлять что-то плохое, когда пребываешь в хорошем моменте.       Минхо просто старается ловить каждую секунду совместных моментов, создавать воспоминания, которые будут хоть немного согревать после.       Сожаление о невозможности провести больше времени вместе порой сковывает его, перехватывая дыхание, но Минхо каждый раз прячет это от Джисона, давая волю своим страхам только по ночам, когда тот уже спит. И это — прятать свои страхи даже от самого себя — не так уж и сложно, как ему казалось. Он просто меняет фокус своего внимания с себя на Джисона, поддерживая его, помогая со всем, с чем нужна помощь, разделяя каждую улыбку, потому что невозможно сохранять невозмутимое лицо, когда он смотрит на округлившиеся в радости щёки своей до невозможности сильной первой любви.       Минхо даже не представлял, что может чувствовать так много всего одновременно. Не думал, что может в принципе чувствовать так сильно и ярко.       Но он чувствует.       И это, наверное, самое прекрасное, что подарил ему Джисон.

***

он момент

(пепел)

      — Так грустно, что у меня не будет всех тех первых моментов, которые бывают в жизни у каждого, — оторвавшись от телефона с открытым чатом с другом, где тот рассказывает о своём первом свидании, задумчиво роняет Джисон. Минхо, лежащий на кровати под боком, поднимает оторопелый взгляд, нахмурившись. Он старается считать с лица Джисона его эмоции, чтобы понять, как поддержать его и нужна ли вообще ему сейчас поддержка, или ему просто нужно выговориться, чтобы стало полегче. Но Джисон выглядит слишком задумчивым, пожирая глазами настольную лампу, из-за чего зрение сужается до одной точки и напоминает туннель. — Выпускной, первый переезд, первые пары в университете, новые знакомства, которые впоследствии перерастут в дружбу на всю жизнь, первый секс, первое расставание, которое многому научит, первое похмелье, первое… — Джисон закусывает губу, чувствуя подступающие слёзы, но даже не стараясь их сдержать. — Не знаю, я просто чувствую, что моя жизнь такая неполноценная без всего этого. Она и без того неполноценная, потому что с ограниченным сроком, так ещё и не иметь возможности понять всё это…       — Хэй, идём сюда, — сев повыше, тихо говорит Минхо. Джисон подтягивается к нему, ложась мокрой щекой на плечо, но Минхо абсолютно наплевать, что будет мокро.       — Я всё это время так сильно боялся доставить боль другим тем, что умру, что совершенно не думал о том, что теряю сам, — шмыгнув носом, стыдливо роняет Джисон. — Я просто, не знаю, мне так обидно из-за того, что у меня не будет всего этого.       Минхо поглаживает волосы Джисона, слушая всё то, что обижает младшего, разделяя с ним его негодование. Он словно побывал в его шкуре, прочувствовав все эти эмоции на себе, отчего слёзы начинают скатываются по холодным щекам сами по себе, падая на макушку Джисона.       — И знаешь… Я просто чувствую, что ты моя первая любовь и единственная, — уже успокаиваясь, шепчет Джисон. — И я так благодарен тебе за то, что ты подарил мне это чувство, но мне так неудобно из-за того, какую боль я могу причинить тебе своей смертью.       Минхо вздрагивает на последнем слове Джисона, словно впервые осознав, что тот действительно умрёт. Это неизбежно в их случае.       — Ты моя тоже, — собравшись с силами, отвечает Минхо, чуть сильнее сжимая младшего.       — Нет, — опускает голову Джисон, грустно покачивая ею из стороны в сторону.       — Да, — возмущается Минхо громче, вмиг почувствовав раздражение. Словно Джисон хочет искоренить чувства Минхо, чтобы ему не было больно. — Ты моя первая и-       — Первая, но не единственная, — перебивает его Джисон. — Не спорь. Ты упёртый как баран и, возможно, ты несколько следующих лет будешь один, но в конце концов ты снова влюбишься. И я искренне желаю этого. Я не хочу, чтобы рак разрушил и твою жизнь тоже, пусть даже косвенно.       Минхо замолкает, переосмысливая слова младшего. Удивительно, насколько хорошо он понимает человеческую природу в свои неполные 18 лет. Удивительно, насколько он… он. Минхо уверен, что некоторые даже мысли не смогли бы допустить о том, что их любовь будет с кем-то другим после такого. Минхо сам бы не был настолько великодушным. Но… точно ли от великодушия он всё это говорит?       — Ты… Ты считаешь нашу… нас ошибкой? — хмурится Минхо от пришедшей ему в голову мысли.       — Нет. — Мотает головой Джисон, тоже нахмурившись. — Боже, нет, никогда в жизни. Даже если это и ошибка, то это самая приятная ошибка в моей жизни. Но нет, я не считаю это ошибкой. Мне лишь грустно, что я… Что ты влюбился в такого человека, как я. Такого человека, который-       — Не смей говорить, что ты ошибка, — прикрикивает Минхо, сам от себя не ожидая этого, когда вдруг понимает, к чему ведёт Джисон. Когда понимает, что Джисон считает ошибочным лишь себя.       Минхо сползает с подушки ниже, ложась на бок лицом к лицу с Джисоном. Тот опускает голову, поджав губы, но Минхо проводит пальцами по его щеке и задерживается на подбородке, поднимая голову младшего на себя.       — Ты не ошибка. Слышишь? — Джисон кивает с сомнением и вздыхает, а Минхо морщится. — Как ты вообще мог подумать такое? Сони, ошибка это всё вокруг: что рак начал образовываться в твоём теле, что ты проживёшь так мало, что твой отец ушёл, как только узнал о болезни, из-за чего тебе теперь больно, да даже погода за окном, которая не позволяет нам посетить все места, которые ты хочешь мне показать. Всё это ошибка. Но никогда не ты. Чёрт, если уж на то пошло, ты чудо, а не ошибка. Это прямо противоположно. Ты чудо. Никогда не думай, что ты ошибка.       Закончив, Минхо старается отдышаться, а Джисон смотрит на него всего мгновение и подаётся вперёд, приникнув к губам оторопевшего Минхо. Он моргает пару раз, пока Джисон боится пошевелиться, переживая, что сделал что-то лишнее, что-то не так, а после Минхо закрывает веки и притягивает Джисона за шею ближе, уже по-настоящему целуя. Разделяя с ним и свой первый поцелуй.       Мама Джисона, проходившая мимо комнаты сына и услышавшая начало признания сына, села на табуретку около стены, не доходя до своей комнаты. Женщина прикрылась ладонями, чтобы парни в комнате не услышали её всхлипов, вызванных обидой за участь своего сына.

***

воспоминания

      Через пару недель после их общего первого поцелуя, полных разделённых в тайне ото всех поцелуев и тёплых объятий, которых никогда не будет достаточно, погода на улице совсем разыгралась, а жаркое солнце прогрело асфальт. Минхо, вспомнив, что Джисон как-то говорил ему, что любит бывать на воде, предупреждает маму младшего, собирает вещи и, по возвращении того из больницы, разворачивает его на пороге.       — Мы едем на озеро, — просто говорит он, шнуруя свои кроссовки, пока Джисон, словно бедный родственник, стоит в дверном проёме, не понимая, закрывать ли ему дверь за собой.       — На озеро?       — На озеро, — кивает Минхо, выпрямившись. — Я взял бутерброды, полотенца и сменную одежду. Мы ненадолго, чтобы не устать.       Дорога до озера, которое нашёл на картах Минхо, занимает чуть более часа, так что, когда они расстилают плед на песчаном береге, оба уже безумно голодные. Солнце стоит в зените, припекая кожу и головы парней. Бутерброды кажутся вкусными, как никогда раньше, то ли от голода, то ли от окружения природы, то ли из-за того, что Джисон чувствует заботу Минхо даже в виде этих самых кусков хлеба с беконом и сыром.       Вода, как парное молоко, приятно обволакивает тела, когда оба заходят в озеро, чтобы поплавать и подурачиться. Чтобы почувствовать то детское ребячество, которого так не хватает в окружении взрослых проблем и потерь.       — Когда я был маленький, мы с родителями поехали на Чеджу. Я там подружился с одним мальчиком и мне было так весело тогда, — улыбаясь, вспоминает Джисон, обтираясь полотенцем. — Сейчас я словно попал в то же мгновение. Спасибо, Хо.       Минхо щурится от солнечной улыбки младшего, которая того и гляди выжжет сетчатку не в пример солнцу над их головами, и кивает, словно говоря «да не за что».       Когда они сходят с электрички, возвращаясь домой, Джисон начинает дышать с одышкой, хватая ртом прогретый уличный воздух. Минхо, заметив это, снимает с себя кепку и натягивает поверх пушистых волос младшего взамен забытой на пляже, заправляя особенно непослушные пряди за уши.       — Нормально? — с сомнением спрашивает Минхо, переживая за самочувствие Джисона.       Тот кивает, слабо улыбаясь, вздыхает и отвечает:       — Из-за жары тяжело, но в целом нормально. Не переживай.       Минхо жуёт губу, продолжая идти по направлению к дому, всё ещё переживая, но тревога стихает тем больше, чем ближе они подходят к дому.

храм космоса

      Но чем дольше оттягиваешь момент, тем он неизбежнее.       В начале августа Джисона госпитализируют. Клиническая смерть, остановка сердца на две минуты.       Врачи скорой даже удивились, когда увидели изменение сплошной прямой на кардиомониторе. Сказали, что это чудо.       Минхо же подумал, что Джисон вернулся, потому что захотел отхватить у смерти ещё кусочек жизни.       Они проводят в больнице почти две недели: Джисон в палате, Минхо же — ночуя на креслах около палаты, после чего с боем Джисону удаётся вырваться из стерильных стен, от которых уже тошнит.       Первый момент, когда Минхо осознаёт, действительно осознаёт, а не просто знает, насколько мало времени у них осталось и насколько больно ему будет потерять Джисона, к которому он прикипел всеми своими клеточками.       Первый момент, когда Джисон перестаёт бояться и лишь составляет мысленный список, что ему обязательно нужно успеть сделать.       И то немногое время, что осталось у них в запасе.       После первой смерти Джисона, Минхо лишь острее почувствовал его нехватку. Джисон старается проводить много времени с сестрёнкой и матерью, не жалуясь ни на усталость, ни на нежелание делать что-либо.       Нари как-то подходит к Минхо с рисунком в руках, когда Джисон мылся в душе.       — Джисону понравится? — с сильной надеждой в глазах спрашивает она, наклонив голову к плечу и показывая Минхо рисунок в вытянутых руках. — Это мы все на Луне. Вот: мама, Джисон, ты и я. На Луне ведь нет больниц, правда? Там всё хорошо?       Минхо сглатывает, обводя взглядом рисунок, полный скрытой надежды. Он прикрывает глаза на секунду, и в голове сама по себе возникает картинка, как пару дней назад они втроём читали «Маленького Принца»: взгляд Джисона, полный любви к сестре, был направлен на сестрёнку, пока его спокойный голос читал сказку, которую он за несколько месяцев обожания Нари этой истории выучил наизусть, что даже не нужно было заглядывать в текст, чтобы продолжать рассказывать.       — Обязательно понравится. Подари ему, когда он выйдет из душа, — воодушевляет девочку Минхо, погладив её плечо. Жест, больше направленный на то, чтобы облегчить собственную боль, нежели поддержать ребёнка, который не осознаёт всю ситуацию.       Джисон не забывает и о Минхо, который не перестаёт удивляться, как младший не устаёт от такого количества общения и социальных взаимодействий, но не ревнует и не пытается перетянуть всё внимание Джисона на себя. Это его семья, в конце концов, а Минхо — так, знакомый незнакомец, вдруг затесавшийся в жизнь и умирающее сердце.       Под конец августа, когда листья уже начинают окрашиваться в золото, а ливень стучать под оконному козырьку, Джисон просыпается посреди ночи и поворачивается лицом к ещё не спящему Минхо.       — Я так рад, что я успел хотя бы на это недолгое время почувствовать, что моё сердце принадлежит не болезни, — хриплым ото сна голосом признаётся он, рисуя круги большим пальцем на ладони старшего. — Ты отвоевал его у рака, а я дарю его тебе, Минхо. Оно целиком и полностью, до каждого удара и сокращения, — твоё.       Минхо ошеломлённо открывает рот, не зная, что ответить на такое признание. В голове лишь:       — Я люблю тебя, Сони.       — Я чувствую. Спасибо, Хо, — отвечает Джисон прежде чем приникнуть к губам старшего.       В эту ночь ливень не прекращает стучать до самого утра, но в комнате жарко из-за приглушённых жарких выдохов разделённого на двоих дыхания. Минхо, уже исследовав душу и получив сердце Джисона, узнаёт его тело, пока Джисон безотказно разрешает ему делать всё, что захочется, и любит поцелуями, рассыпающимися по нежной коже.

***

авенуар

      Они создают много чего-то совместного. Чего-то, что у Минхо потом будет ассоциироваться лишь с Джисоном. Возможно, зря. Возможно, не стоит этого делать, чтобы потом не чувствовать боли свыше той, которая будет и без лишних напоминаний.       Но несмотря на всё, что будет потом, Минхо не жалеет, когда составляет плейлист для Джисона, взамен тому, под которым они познакомились. Тот и правда слишком грустный, а Минхо хочется, чтобы Джисон был счастливым так долго, как он ещё сможет. Но хоть плейлист и состоит из песен с энергичными мотивами, оба плачут, слушая строчки о любви в одних проводных наушниках, разделённых на двоих, под покровом ночи.       Минхо не жалеет и когда удаляет фотографии с университета, потому что телефон кричит о нехватке памяти, а ему очень хочется сохранить больше фото Джисона. Особенно фото, где младший улыбается. Сердце Минхо каждый раз трепещет, потому что улыбка Джисона — это самое прекрасное, что он когда-либо видел. Самое любимое.       Он даже ставит фотографию Джисона на заставку телефона, как один из тех сопливых подростков, влюблённый по уши. Но Минхо наплевать, потому что он и есть влюблённый по уши. Джисон потом ещё два дня смущается при каждом взгляде на телефон Минхо, но ничего не говорит.       Минхо не жалеет, когда Джисон притащил уличного кота после возвращения из больницы, и Минхо, увидев умоляющие глаза младшего, даёт обещание забрать его с собой после всего. И хоть пушистый мурчащий клубок будет постоянным напоминанием на протяжении нескольких лет, и хоть жизнь котов короче человеческой, что гарантирует ещё одну боль впоследствии, Минхо не жалеет, что даёт это обещание, потому что сияющие глаза Джисона заслуживают хоть всей боли этого мира.       Минхо в принципе не жалеет. Джисон искоренил эту привычку, а взамен научил наслаждаться настоящим, потому что будущее никогда не гарантировано, и Джисон — живой тому пример. Живой. Но с ограниченным временем в запасе, которое не перестаёт утекать, как песок сквозь пальцы.       И Минхо чувствует это ещё ярче, когда в середине августа Джисон снимает свой браслет и надевает его на запястье Минхо с дрожащей улыбкой. Минхо видит сожаление во взгляде Джисона, видит его боль, которую тот старается скрыть улыбкой, видит его мысли.       Джисону больно оставлять Минхо. И Минхо понимает это как никто другой.       И в тот момент Минхо чувствует сожаление. Не за то, что ответил на комментарий Джисона под тем видео на ютубе, не за то, что приехал, не за то, что влюбился, не за то, что обрёк себя, и Джисона в придачу, на болезненное расставание, но за то, что это расставание вообще должно наступить. Сожаление за то, что у Джисона такая судьба. Что сердце Джисона уже остановилось один раз, что он скоро умрёт, что многие его мечты так и останутся мечтами, а сам Джисон продолжит жить лишь в качестве воспоминаний в памяти всех тех людей, кому посчастливилось стать близким человеком для Джисона, кого он впустил в своё сердце, кого он сделал так или иначе счастливее своими словами, действиями, и просто существованием.       Сожаление за то, что Джисон винит себя, что ему придётся уйти и разбить сердца близким.       — Ты можешь не носить его, но я хочу, чтобы он был у тебя, — опустив голову, тихо говорит Джисон.       Минхо притягивает его к себе, чтобы скрыть слёзы, сорвавшиеся с ресниц, и запутывает поцелуй в волосах.       — Я не сниму, — шепчет он, обещая, с полной уверенностью, что сдержит свои слова.

***

Andrew Belle — In My Veins

4 утра

      Минхо просыпается от холода, пока за приоткрытым окном шумит ливень, не прекращавшийся несколько дней. Одеяло сползло, а футболка забралась на спине, позволяя холодному воздуху кусать чуть влажную кожу.       Свет от невыключенного ночника мягко рассеивается, не ударяя по глазам.       Минхо кряхтит, переворачиваясь на спину, а после садится и вытягивает руки вверх, чувствуя, как щёлкают позвонки в спине. Он потирает глаза, пытаясь понять, сколько сейчас времени.       Весь дом объят тишиной: не слышно ни шороха, кроме ливня, кажется, лишь набирающего силы и начинающего стучать всё громче и громче.       Минхо поворачивает голову и смотрит на Джисона, натянувшего одеяло до подбородка. Усмехнувшись про себя, он двигается на кровати, подтягивая один угол выше, чтобы тяжёлое одеяло не сползло на пол. Он нежно проводит пальцами по волосам, приглаживая растрёпанные пряди, и пробегается подушечками пальцев по щеке, сразу нахмурившись, но ещё не понимая.       Джисон не ворчит сквозь сон, как он обычно это делает, не переворачивается на другой бок, не дёргается. И он не двигается. Минхо наклоняется, прислушиваясь. Что-то не даёт ему покоя.       Джисон всегда, за все почти три месяца, что Минхо провёл в этом доме, спал очень беспокойно, часто — пинал Минхо ногами, пока ворочался во сне, и постоянно давал хоть какую-то реакцию, когда взгляд Минхо скользил по нему, такому красивому в безмятежности сновидений.       Но Джисон не двигается.       Он не сопит шумно, не ворчит, не отмахивается от руки Минхо, как от назойливого комара.       Улыбка сползает с лица Минхо ещё до того, как в голову приходит мысль. Пальцы Минхо переходят с щеки на губы Джисона и застывают под носом, но Минхо не чувствует потока воздуха, от которого обычно бегут мурашки из-за разницы температур.       Минхо мотает головой и стягивает одеяло с Джисона, хотя уже понимает, в чём дело.       Джисон не двигается. Его грудная клетка застыла, как и диафрагма, не выполняющая более своей функции.       Джисон не дышит.       Минхо прислоняет пальцы к Яремной вене на шее, где всегда отчётливо стучит пульс. Но ничего. Только мягкая кожа, чуточку холоднее, чем всегда.       — Нет-нет, — мотает головой Минхо, подрываясь с кровати и включая верхний свет, который неприятно ударяет по глазам, привыкшим к полумраку. Он возвращается к Джисону, забирается на кровать с ногами и тормошит парня за плечо. — Ну же! Джисони, проснись.       Глаза наполняются слезами, размывая картинку перед глазами, но Минхо отчаянно смаргивает их, пытаясь разбудить парня, продолжающего мирно спать.       — Джисон! Не время для шуток, проснись, — прикрикивает Минхо, не в силах контролировать свой голос. Горло сжимается спазмом, но он упрямо повторяет имя Джисона, постоянно проводя по его лицу, чтобы убрать чёлку с глаз, но непослушные пушистые волосы так и норовят упасть обратно.       — Минхо? — доносится со стороны двери детский голос.       Минхо резко оборачивается на девочку, стоящую в дверях и прижимающую к себе игрушку-зайца, которую утащила несколько дней назад к себе в кровать. Парень подскакивает с кровати и подходит к Нари, закрывая обзор на кровать своей спиной. По лицу текут слёзы, но он не придаёт им значения, опуская ладонь на детское плечо, чуть сжимая, чтобы перевести фокус внимания на себя.       — Ты чего проснулась? Ещё ночь, нужно спать, — шепчет он. — Пойдём, я отведу тебя в кровать.       Он поднимает Нари на руки, выходя из комнаты, прикрывая за собой дверь и пытаясь проглотить комок в горле.       — Братик в порядке? — хмурится девочка, перебирая волосы Минхо, держась за его шею.       — Он просто спит, — поджимает губы Минхо, пытаясь убедить и себя в этом.       Он укладывает Нари в кровать, подтыкает одеяло и сидит пару минут, поглаживая её волосы, пока она не начинает тихо сопеть, а потом стучится в дверь комнаты матери Джисона, которая сразу открывает её и застывает на пороге.       — Джисон? — лишь спрашивает она, а Минхо кивает, закусывая губу, и всхлипывает, опустив голову. Женщина обнимает его, поглаживая спину, пока Минхо цепляется за её плечи, как за спасательный круг, и задыхается от слёз.       Он возвращается в комнату Джисона вслед за его матерью и садится на пол около стены напротив кровати, подтягивая колени к груди. Слёзы стекают по его щекам, раздражая кожу, когда женщина вызывает скорую и суетится около сына. Он не находит в себе сил, чтобы подняться и чем-то помочь, сделать хоть что-то. Он лишь наблюдает, чувствуя, как сердце в груди сжимается, не давая сделать полноценный вдох. Минхо продолжает сидеть, смотря на неподвижного Джисона, когда в комнату заходит врач скорой и что-то делает, когда к нему обращаются, говоря что-то, чего он не слышит. Он не отводит взгляда от парня, когда чувствует жгут на руке, чуть выше локтя, и укол иглы, через которую в вену вводят препарат.       Минхо только смотрит на Джисона, не веря, что это его конец. Их конец.       Минхо чувствует, как слёзы снова скатываются по щекам, а образ Джисона в воспоминаниях словно начинает растворяться, перекрываясь картинкой, которую он видит перед глазами.       Джисон больше не дышит. Он умер в последнюю неделю августа, пока Минхо спал рядом. Джисон умер, когда Минхо надеялся, что у них ещё есть в запасе хотя бы несколько дней, что Джисон успеет застать золотую осень и отметить свой восемнадцатый день рождения.       Минхо знал, что время Джисона ограничено, но каждый день, закрывая глаза, желая парню спокойной ночи и слыша такое же пожелание в ответ, продолжал надеяться на ещё один день. Минхо никогда не думал, что, проснувшись, увидит не мягкую улыбку тёплыми глазами, а встретит смерть, забравшую его первую любовь.       Надежда всегда была сильнее страха.       В эту ночь Джисон не пожелал ему спокойной ночи. В эту ночь, дождливую и беспокойную, Джисон умер.       Минхо когда-то сказал Джисону, что он взрослый мальчик и что переживёт. Но сейчас, когда медикаментозный сон утягивает его своими цепкими лапами, Минхо лишь хочет быть рядом с Джисоном рука об руку.

***

Tony Ann — RAIN

онемение

(инерция)

      Последующие дни проходят как во сне. Хотя, вернее будет сказать, как в кошмаре.       Минхо находится в каком-то вакууме, куда не пробирается ни одна мысль. Он смотрит, как мама Джисона суетится, организуя похороны, как не понимающая, куда исчез Джисон, Нари продолжает рисовать цветными карандашами, как приходят и уходят неизвестные люди. Минхо не понимает, что он здесь делает, если приезжал ради Джисона, а сейчас Джисона больше нет. Он раскрашивает рисунки, сидя рядом с Нари, чтобы чем-то занять руки, пока в голове пустота, а потом идёт помогать матери Джисона на кухне.       Пустота не только в мыслях, но и где-то внутри. Минхо чувствует её, но пока не понимает. Словно он что-то потерял, но никак не может вспомнить, что именно. Он знает, что он потерял — родственную душу, единственного человека, с кем ему было настолько комфортно за всю свою жизнь, — но словно ещё не успел осознать.       Ночами становится особенно тяжело: кровать кажется слишком пустой, одинокой и холодной, комната слишком большая в отсутствии своего владельца. Минхо чувствует себя вором, занимая кровать, принадлежащую Джисону, хоть тому это уже и безразлично.       Часов в пять утра, прямо перед рассветом, каждый день ему звонит мама. Даже если Минхо не хочет ничего говорить, она просто молча находится по ту сторону звонка, давая понимание, что она рядом и поддержит его. Потом женщина уходит на работу, вновь предлагая Минхо не дожидаться похорон, а вернуться домой, а Минхо забывается на пару часов беспокойного сна.       Он не знает, почему похороны так затягиваются, но он не может пропустить их. Он пообещал Джисону, что будет на них. И пусть Джисон уже не сможет узнать (хотя Минхо хочется верить, что он не просто пропал, что он не растворился, умерев), но выполнить своё обещание он обязан. Если не ради Джисона, то хотя бы ради себя и матери Джисона. Нари ещё маленькая и вряд ли понимает, что происходит. А вот мама Джисона стала выглядеть совсем плохо за последний месяц, когда врачи уже даже не старались обнадёжить, сами удивляясь, как Джисон ещё держится. Под глазами женщины залегли тёмные круги, уже не перекрывающиеся косметикой, лицо как-то осунулось, а в волосах стало больше седых прядей.       Минхо старается лишний раз не пересекаться с ней, не понимая, что сказать, но она каждый раз подлавливает его и благодарит за помощь и поддержку.       Останься она сейчас совсем одна с необходимостью заботиться о Нари, ещё совсем маленькой, совсем бы расклеилась, наверное.       И может проходит и не так много времени, как кажется Минхо, он насчитывает две одинокие ночи и пять молчаливых разговоров с матерью, но ощущение, что прошла целая маленькая жизнь перед моментом, когда он начинает надевать костюм, собираясь провожать Джисона в последний путь. Внутри засела противная пустота, а все действия Минхо выполняет на автомате, не допуская ни единой мысли, боясь, что если начнёт думать, то уже не остановится плакать.       Он удивляется, когда замечает на подъезде к кладбищу машину своих родителей и переминающегося с ноги на ногу друга Джисона. Даже Нари было решено оставить дома, чтобы не травмировать детскую психику.       Он легонько кивает парню, с которым не успел много пообщаться, и приник в материнские объятия, чувствуя такое необходимое родное тепло. Последний раз он видел её несколько месяцев назад, и только сейчас Минхо понимает, как ему не хватало её.       — Скоро всё закончится. Продержись ещё немного, — мягко говорит она, трепя по волосам сына. Минхо кивает и задушено вздыхает. Скоро всё закончится. Скоро он уже не будет иметь ничего связывающего с Джисоном, кроме воспоминаний, пока ещё ярких, но и они со временем поблекнут в его памяти под давлением времени.       Но Минхо держится. Держится, потому что больше ему ничего не остаётся. Держится, когда замечает уже стоящего около вырытой ямы мужчину и смутно припоминает его более молодого с детского фото Джисона. Ничего не говорит, потому что это последний момент Джисона, последний момент для его близких, даже тех, кто пропал, когда узнал о болезни. Минхо знает, что Джисон хотел бы увидеть отца, пусть даже и так. Этот момент некрасиво будет перетягивать на себя, озвучивая свою обиду за любимого им человека. Ему здесь не хуже всех, матери Джисона — вот кому.       Женщина сдерживает слёзы, прощаясь с сыном, лежащим в гробу из тёмного дерева, последний раз видя его не на фотографиях и в картинках памяти. Она помнит момент, когда впервые взяла его на руки, такого маленького и сморщенного. Это её первый ребёнок, который многое подарил ей. Родители не должны хоронить своих детей. Как бы не так, потому что в мире слишком много детских надгробий и кто как не родители займутся всей организацией.       Минхо смотрит, как мама Джисона что-то шепчет, стоя рядом с телом сына. Слёзы перекрывают ей обзор, но ни одна капля не покидает пределы глаз. Она будет переживать потерю потом, за закрытыми дверьми, оставшись в одиночестве в плену воспоминаний и страхов, что она была недостаточно хорошей матерью для сына. Но не сейчас, когда здесь всё ещё слишком много людей вокруг.       Минхо видит её боль, когда она отходит от гроба, давая время остальным проститься с Джисоном, даже если и хочется провести последние минуты перед тем, как гроб опустится в землю, не отходя от него.       Минхо тяжело от тишины, стоящей меж деревьев. Даже вороны, свободно разгуливающие меж надгробий, молчат. Ещё тёплый ветерок позднего августа предвещает начало осени и словно поддерживающе подталкивает Минхо к Джисону. К его первой любви, которой не суждено продлиться вечно. Минхо чувствует в этих касаниях самого Джисона, но всё ещё держится. Он не говорит ничего, стоя над его телом, потому что Джисона там, меж клетками тела, больше нет. Минхо просто смотрит, стараясь запомнить каждую чёрточку, которые ещё неделю назад исследовал губами, пока время не начинает поджимать. Хотя будь у него всё время мира, ему бы и этого не хватило.       Минхо держится. Он держится-держится-держится. Умоляет себя держаться. Просит Джисона мысленно, чтобы ему хватило сил не сорваться прямо на кладбище, но когда работники ритуального агентства закрывают крышку гроба и начинают опускать его в вырытую ещё ночью могилу, Минхо больше не находит сил, чтобы продолжать держаться. Он чувствует, как его губы начинают дрожать в попытке сдержать вырывающиеся слёзы, а дыхание будто кто-то перекрывает, из-за чего он шумно втягивает крохи кислорода. Мама отводит его, почти трясущегося, к машине, открывая дверь пассажирского сидения, и усаживается на корточки около него, щёлкая крышкой бутылки воды. Минхо жадно выпивает половину, только тогда начиная дышать более спокойно.       — Когда я была примерно в твоём возрасте, — начинает женщина, вздохнув. Она легонько постукивает по коленке Минхо, обтянутой брючной тканью, и дожидается, когда он обратит на неё внимание, после чего продолжает: — Я хоронила своего отца. У меня тоже началась паника, когда гроб начали опускать в могилу. Тогда казалось, что слёзы, застрявшие в горле, больше никогда не дадут мне дышать свободно. А когда мне стало полегче, когда похороны уже заканчивались, мне на нос села бабочка. Обычная белая бабочка-капустница, а люди восприняли это за знак, что жизнь продолжается. Мне тогда хотелось кричать, что жизнь не может продолжаться после такого, но… Жизнь и правда продолжается. Хочешь ты этого или нет, время будет идти. Хоронить близких всегда сложно, независимо, родной ли это человек по крови или родной твоей душе. Независимо от возраста. Смерть просто приходит, тут ничего не поделаешь, Хо. Просто… Постарайся найти какой-то свой знак. Который поможет тебе двигаться дальше и который будет напоминать, что жизнь продолжается.       Минхо кусает губы, пытаясь проглотить комок в горле. Слёзы уже не льются, они лишь тихонько, почти незаметно скатываются по щекам, раздражая кожу. Достаточно, чтобы потом было больно, но слишком слабо, чтобы обращать на это внимание. Парень кивает, стараясь заверить маму, что всё будет в порядке. Что он будет в порядке. Говорит:       — Со мной всё будет хорошо.       Слабо улыбается, но не может продолжать держать уголки губ приподнятыми, когда женщина качает головой.       — Не будет. И это нормально. Но я буду рядом, чтобы помочь тебе, если понадоблюсь.       Минхо шмыгает забитым носом, кивая благодарно, и удивляется, когда слышит далёкий раскат грома и следующий за ним шум, приносящий с собой ливень.       — Даже природа оплакивает его, — задумчиво роняет женщина, поднимаясь, чтобы вытащить зонт из багажника.       — Или пытается смыть всю боль, которую принесла его смерть.

***

Elias — Let Me Be The One

заключение

(сейчас)

      Минхо кажется, что он не справляется.       Он уехал домой, который более не ощущается родным, тем же вечером, попрощавшись с матерью Джисона и Нари и пообещав приезжать иногда. Приезжать-то он точно будет, но не уверен, что наберётся сил заглянуть к ним после кладбища.       Минхо кажется, что он не справляется и что вряд ли у него это когда-либо получится.       Он неделю не вылезает из кровати, обложившись подушками и завернувшись в пуховое одеяло, обнимая их кота и плача, пока пересматривает любимое аниме Джисона раз за разом, словно стараясь найти в нём тайное послание. Сейчас, когда Джисона уже нет рядом и больше никогда не будет, Минхо начинает понимать, почему парень так любил именно это аниме. Он жалеет, что не понял этого раньше, чтобы обсудить это всё.       Минхо чувствует только пустоту внутри. Голова болит от постоянных слёз, мышцы затекли, а сердце разбито. Кажется, именно это ощущение, словно кто-то сжал мышцу, перекачивающую кровь, не давая ей выполнять свою функцию, и зовётся разбитым сердцем.       Его мама несколько раз в день заглядывает в комнату с тарелкой супа или кружкой горячего шоколада, но каждый из разов Минхо не может найти слов, чтобы сказать хоть что-то. Его не хватает даже на банальное «спасибо», потому что он чувствует слишком много стыда за себя. За то, что влюбился в неподходящее время, в парня, жизнь которого была предопределена и обречена. Минхо стыдно, что обещал родителям, всегда старающимся поддержать и понять, хорошо учиться и прожить хорошую жизнь, но сейчас словно не способен ни на что из этого. Ему стыдно перед Джисоном, которому он тоже обещал, что будет в порядке, но это «в порядке» пока даже не предвидится.       Он с удивлением обнаруживает, что уже тринадцатое сентября, когда выходит из комнаты, чтобы принять душ и сменить одежду. Желание увидеть Джисона в его день рождения появляется само собой, так что он покупает билет на поезд ночью уже четырнадцатого сентября и тихонько выскальзывает из квартиры рано утром, спеша на вокзал. Оставляет в комнате лишь записку, чтобы мама не волновалась.       Сентябрь этого года выдался мрачным и сырым, и Минхо жалеет, что не надел куртку потеплее, когда подходит к кладбищу. Всю дорогу от вокзала он шёл пешком, стараясь как-то морально настроить себя, но вряд ли получилось это сделать хоть на толику.       Небо затягивается низкими тучами, которые блокируют солнечный свет, из-за чего кажется, что уже поздний вечер, хотя телефон показывает только начало шестого часа. У Минхо нет много времени, обратный билет куплен на девять вечера, а дорога от кладбища до вокзала займёт не меньше часа пешком.       Он сглатывает, замечая розовые гвоздики, одиноко лежащие на земле, и кладёт рядом красные паучьи лилии, надеясь, что это будет последнее прощание, после которого Минхо всё же сдержит обещание, данное Джисону, и сможет продолжить жить дальше.       Он садится на уже промёрзшую землю и слабо улыбается, смотря на фото Джисона, стоящее в рамке, пока памятник ещё не установлен. Глупо разговаривать всего лишь с фотографией, зная, что тебя не услышат. Минхо, тем не менее, хочется надеяться, что он останется услышанным.       — Привет, Джисони, — тихо говорит он слабым голосом. Голосовые связки неприятно сдавливает комком слёз, а дышать становится тяжелее. Голос звучит хрипло из-за двухнедельного молчания. Холод, идущий от земли, пробирает до костей. Минхо удивится, если не заболеет после этого дня. — Ты бы меня сейчас поругал, что я не слежу за своим здоровьем и сижу на холодной земле, — болезненно усмехается Минхо и шмыгает носом. — Но тебя здесь нет, чтобы поругать меня. Знаешь… Я не думал, что это будет настолько больно. Я, само собой, понимал, что будет тяжело, даже когда покупал билеты к тебе, уже тогда я знал, что тяжело будет прощаться. Но не думал, что это будет настолько тяжело. И я так и не прочитал письмо, которое мне передала твоя мама. Оно лежит на столе под лампой в моей комнате, и я часто смотрю на него, но никак не могу набраться сил открыть и прочитать. Может, завтра смогу?       Минхо замолкает, смотря на дерево, с ветвей которого опадают листья. Когда Минхо был маленьким, он всегда восхищался периодом листопада. Восхищался этим мягким падением листьев, их шуршанием, когда они покрывают землю. Сейчас Минхо видит в этом только смерть. Он видит, как золотые листочки стараются держаться и не поддаваться наттиску холодного ветра, но всё равно отрываются от ветвей. А дерево остаётся голым и одиноким до следующей весны. И так по кругу. Минхо шмыгает носом. Джисон тоже старался держаться, но рак, как и осенний ветер для ослабленной осенней листвы, слишком силён для людей.       — Прости меня, — выдыхает он. — За это время, что тебя нет, я столько всего надумал. Я не сдержал обещание, — опускает Минхо голову, покачивая ею, пока его пальцы дёргают заусенцы. — Я не в порядке. Было слишком безрассудно обещать такое, никогда не сталкиваясь со смертью прежде. Ты, наверное, и без меня знал, что это заведомо ложное обещание. Но я обманывал и себя тоже. И я… За что мне более стыдно, так это только за то, что в какой-то момент я словил себя на мысли, что ненавижу тебя. Знаешь… Ты убийца, Джисон. И рак внутри тебя тоже был убийцей. А знаешь почему? Я чувствую, как умираю день за днём. Вслед за тобой, — Минхо прерывается, всхлипывая, мотает головой и поднимает взгляд, смотря прямо в глаза Джисона. Удивительно, насколько живым выглядит взгляд, запечатлённый на фото. — Но это не так, если быть более честным. Я сам на это подписался, я знал, чем всё закончится. Я не ненавижу тебя, просто мне слишком больно, чтобы продолжать любить тебя, не имея возможности быть с тобой и дальше. Пока что. Надеюсь, ты простишь мне эту слабость. Потому что я знаю, что, как только мне станет чуточку легче, как только я научусь жить без тебя, вот тогда я позволю своим чувствам к тебе снова появиться. А пока что они прикрыты ненавистью не столько даже к тебе, сколько к этой бессмысленной смерти. Прости меня за это. Да и за всё остальное тоже прости.       Минхо проводит замёрзшими ладонями по щекам, стирая слёзы, сглатывает и достаёт телефон из кармана, проверяя время. Он открывает галерею, в которой находится целая папка с фотографиями Джисона и совместными. Но Минхо открывает фото, где его нет на снимке, потому что смотреть на них, когда всё ещё думается, что это было лишь плохим, и одновременно слишком хорошим, чтобы быть реальностью, сном, не хватает сил.       — Я не хочу возвращаться в медицинский, знаешь? Я думал об этом уже давненько, ещё когда… Ещё когда ты был жив, но… Не думаю, что смогу стать хорошим врачом, не веря, что медицина действительно может помочь. Врач это призвание. И это точно не моё призвание.       Минхо покусывает губу, осматривая темнеющий горизонт, и замечает стоящую у входа на кладбище фигуру. Он поднимается, отряхивая джинсы, и улыбается фотографии.       — Я надеюсь, что сейчас у тебя всё хорошо, Хани. Не переживай там обо мне. Я буду в порядке. И я… я люблю тебя. А к тебе следующий посетитель, — поднимает уголок губ Минхо, пропуская ироничный смешок. Он стоит ещё пару минут, стараясь отпустить Джисона из своей жизни, желая оставить всю боль здесь и сейчас, чтобы, как и обещал ему, двигаться дальше, и разворачивается, медленным шагом покидая кладбище, на котором Джисона точно уже нет.       — Не ожидал увидеть Вас, — зло бросает Минхо, поравнявшись с отцом Джисона.       Мужчина виновато опускает голову, исследуя опавшую листву под ногами.       — Джисон был моим сыном. Он им и останется. Я ушёл не потому, что не любил его. А потому, что любил слишком сильно. И смотреть… — он затихает, подбирая слова, откашливается, прежде чем продолжить: — Смотреть, как твой ребёнок умирает, и не иметь возможности ничем ему помочь, а лишь сделать больно своим взглядом… Стоило ли оно того? Я лишь желаю тебе никогда не узнать ответ на этот вопрос. И тем не менее спасибо, что был рядом с ним. Он сказал, что очень любил тебя.       Он кивает, прощаясь, не дожидаясь ответа, и продолжает свой путь к могиле, которая должна была быть его, место было куплено и оплачено заранее. Но вместо отца под землёй лежит его сын, которого он покинул. Минхо прищурившись смотрит вслед уходящему, не понимая, когда Джисон успел сказать ему хоть что-либо.       Джисон оставил столько загадок после своей смерти, ответы на которые Минхо, кажется, не найдёт до конца своей жизни. Он улыбается, смотря, как мужчина подходит к Джисону. Минхо знает, что парень был бы рад увидеть отца.       Минхо покидает кладбище, слыша раскат грома.

***

polnalyubvi —Прости

пока не забудешь

      Где-то Минхо прочитал, или услышал, — уже и не вспомнит — фразу, что первый год после смерти человека самый сложный. Ты учишься жить без родного, справляешь все праздники, когда-то совместные, уже без него. Первый год — это время, когда уже не получится услышать поздравление на день рождения и тайком рассказанное желание, загаданное на поджённой бумажке. Бред, думал Минхо. Его это не могло коснуться, он ведь ни один праздник с Джисоном и не провёл, чтобы было с чем сравнивать.       Но оказалось, что правда.       Октябрь подходит к концу, наступает его день рождения, когда он осознаёт, насколько же это правда.       Весь день ему интересно, что бы пожелал ему Джисон, как бы они провели этот день. Он слушает поздравления от матери и отца, от бабушки, прочитывает коротенькое сообщение от друга Джисона, с которым они периодически обмениваются простым «как ты?». Минхо кивает и улыбается, благодарит, обнимая, но в мыслях лишь Джисон и интерес, как бы это чувствовалось, если бы это был он.       Под вечер Минхо закрывается в комнате, поблагодарив родителей ещё раз, и достаёт письмо, написанное Джисоном за несколько дней до смерти, если судить по дате на конверте, и переданное Минхо матерью Джисона. Он так и не открыл его. Вернувшись с кладбища в родной город посреди ночи, ему хотелось лишь спать, что он и сделал, а потом было просто страшно открывать. Было страшно снова онеметь, когда он только начал стараться жить.       Сейчас же момент кажется подходящим. Минхо соскучился по парню, а невозможность получить от него хоть словечко заявила свои права на то, чтобы испортить этот день.       Минхо садится на кровать, облокачиваясь о стену. Настольная лампа подсвечивает плотную бумагу с аккуратным почерком, которым выведено имя Минхо.       Он боится.       Боится не получить желаемых слов и боится получить слишком много тех слов, которые желает. Он мнёт уголки конверта неслушающимися пальцами, обводит взглядом каждую буковку и, когда страх начинает нашёптывать не открывать конверт вовсе, аккуратно отклеивает бумажный скотч.       Глаза пробегаются по двум исписанным листам, Минхо гладит пальцами буквы, отчётливо чувствующиеся на бумаге, прикрывает глаза и вздыхает, возвращая взгляд к началу.       «Прости.       За то, что решил написать твоё письмо первым, поэтому оно может выйти плохим, за то, что появился в твоей жизни, за то, что умер. Я знаю это — что я умер, — потому что иначе ты бы не читал это. И за то, что не решился сказать это лично, тоже прости.       Боже, знал бы ты, каким виноватым я себя чувствую. Во мне так много этой вины, что я удивлён, как ты ещё не заметил. Но правда в том, что любви во мне больше, чем вины. Вот это, я надеюсь, заметно.       Я так люблю тебя и благодарен тебе. Казалось бы, простой комментарий, но я тогда был в отчаянии. Думал, зачем и дальше приносить боль окружающим, если можно просто всё закончить здесь и сейчас. Дал себе срок в неделю, а потом появился ты. И этот срок растянулся на срок, отведённый мне не мною самим, а раком. Ты спас меня, Хо. Даже если тебе так не кажется, даже если ты винишь себя за что-то. Не вини себя. Вообще ни за что. Ты всё сделал так, как надо, так, что лучше и быть не могло.       Ты чудо. Моё чудо. Ты спас меня.       Я так боюсь умирать. Не потому, что хочется жить дальше. Хотя хочется. Потому что боюсь оставлять тебя. Мама справится, я знаю. Ради Нари у неё получится. И ты справишься. Ты сильный. Но я так боюсь причинить тебе боль своим уходом. Надеюсь, ты не возненавидишь меня за это. А даже если и возненавидишь, знай, что всё в порядке. Я не обижусь. Я виноват.       Возможно, родись мы в другое время в другой вселенной… я был бы счастлив провести с тобой больше времени, столько, чтобы создать гораздо больше воспоминаний и не жалеть об упущенных моментах.       Но, в любом случае, я благодарен и за все эти моменты. И за те, которые ещё успеют появиться, хоть их и будет немного. Я уже чувствую, что скоро всё закончится. Прости, если на что-то у меня не хватило сил. Я постараюсь сделать всё, что захочется, но моё тело умирает, в то время как душа только-только начинает хотеть жить.       Я люблю тебя, Минхо. Так сильно, как не думал, что вообще возможно. Ты моё счастье. Моё спокойствие, накрывающее мягким пледом после бессонной ночи или стрессового экзамена. Ты моя первая и единственная любовь. Я буду всегда любить тебя.       А ты, если не возненавидишь меня, люби, но… не люби так сильно, чтобы провести в этом чувстве всю жизнь. Со временем чувства в любом случае притупятся, такова человеческая природа. Но не смей из чувства любви ко мне не принимать чью-либо ещё любовь. Просто будь счастлив, прошу тебя. Живи, люби и будь любимым, занимайся тем, чем хочешь, и не забывай следить за здоровьем.       Мне так много хочется тебе сказать, но я не знаю, какие слова к этому всему подобрать, поэтому буду заканчивать.       Ты большой мальчик, но иногда даже большие мальчики могут не справляться. И это нормально. Дай себе время.       Не потеряй себя после моего ухода и не старайся меня найти. Когда-нибудь мы ещё и так встретимся. Просто дождись, не ускоряй. Если что-то по ту сторону существует, то я буду приглядывать за тобой. Я не забуду тебя, Минхо.       Люблю тебя.       До встречи на той стороне,       моя первая и единственная любовь»       Он не поставил точку, — думает Минхо, вытирая щёки рукавом пушистого свитера с вышитыми на нём котятами. А потом замечает, что на обороте остались ещё слова.       «P.S. Я записал для тебя трек. Подумал, что рано или поздно мой голос подзабудется, и, возможно, ты захочешь снова услышать меня. Это твоя любимая песня, хоть она и грустная. Флешка тоже в конверте.       P.P.S. Я пишу это, пока ты спишь, и постоянно смотрю на тебя. Ты такой красивый. Чёрт, мне уже так не хватает тебя. Извини за всё плохое, что произойдёт, и спасибо тебе за всё то, что ты подарил мне»

***

ностальгия

(одно сердце)

      Августовский полдень ослепляет солнцем, отражающимся в зеркале. Пропотевший Минхо валится на паркет, тяжело дыша, когда последний аккорд с голосом Джисона растворяется в воздухе танцевальной студии, и тянется к бутылке воды.       — Сегодня хорошо поработал, — улыбается преподаватель, выключая колонку. — Ещё немного, и ты будешь готов к конкурсу.       — Спасибо, — улыбается Минхо, вытирая тыльной стороной ладони воду с губ. Он тяжело дышит, стараясь восстановить дыхание. Он хочет подготовиться к конкурсу максимально хорошо, чтобы одержать победу. Не для себя. А в качестве благодарности Джисону. Именно поэтому он и выбрал песню, записанную им.       — Завтра в то же время? — спрашивает преподаватель, собирая свои вещи перед уходом.       — Послезавтра. Завтра у меня планы, — мотает головой Минхо и поднимается на ноги, подходя к стулу, на котором лежит его сумка. Он достаёт телефон, просматривая уведомления.       — Тогда до послезавтра, — слышит он за спиной, после чего дверь закрывается.       Минхо тоже подхватывает сумку, спеша покинуть здание. Душ он примет уже дома. Парень чувствует лёгкую усталость в мышцах, пока переходит дорогу и поднимается в квартиру, но не жалеет. Джисон научил его ни о чём не жалеть, и хоть Минхо подзабыл об этом в первое время после его смерти, но как только боль отступила, позволив снова задышать полной грудью, он вспомнив все уроки, которые подарил ему Джисон, сам того не осознавая.       Не возвращаться в медицинский было правильным решением. Преподаватель, принимавший заявление об отчислении, вздохнул тогда, с грустью поглядывая между листом бумаги и Минхо.       — Ты уверен? Ты мог бы стать прекрасным врачом.       Минхо лишь улыбнулся и кивнул, потрогав браслет, который он не снимал, как и обещал Джисону.       — Я стал им. Для одного единственного пациента, — ответил он, перед тем, как навсегда уйти из медицинского университета. И вместо страха перед упущенной возможностью Минхо чувствовал лишь облегчение и уверенность, что поступает правильно.       За этот год он снова вернулся к танцам и начал вести класс ребят от двенадцати до четырнадцати лет, каждый раз радуясь, когда у них получается.       Минхо часто думает о Джисоне и его влиянии на свою судьбу. Если бы не он, Минхо сейчас бы готовился возвращаться на третий курс университета, после чего последовали бы очередные бессонные ночи и попытки впихнуть невпихуемое в мозг. Он бы так и продолжал чувствовать себя не на своём месте, не понимая при этом, в какую сторону вообще стоит двигаться дальше.       Иногда в голову закрадываются мысли, что Джисон был его ангелом, который появился в нужное время и развернул с неверного пути, подсказав нужное направление. Возможно, их встреча была предопределена. Сколько бы Минхо не думал об этом, всегда кажется, что вся его жизнь вела его к встрече с Джисоном. Даже то, что он поступил в медицинский сблизило их жизненные нити. Ведь, не поступи он в медицинский, какова вероятность, что он нашёл бы тот плейлист на ютубе именно в тот момент и написал бы тот комментарий? Какова вероятность, что они вообще познакомились бы, если бы не те проклятые конспекты, которые Минхо выкинул через пару месяцев после того, как вернулся в свою квартиру?       Мизерная.       Но Минхо благодарен медицинскому хотя бы за факт того, что из-за учёбы он познакомился с его первой любовью.       Минхо сбрасывает кроссовки у входной двери и проходит в комнату, чтобы поставить телефон на зарядку. На тумбочке стоят две рамки: одна с его любимой фотографией Джисона и другая с их совместной. Рядом же стоят цветы, которые он купил с утра на завтра. Завтра — год как не стало Джисона, и Минхо заранее купил билет и распланировал дни так, чтобы успеть съездить к парню и встретиться после кладбища с матерью Джисона и его сестрой, чтобы посадить вишню, которая будет жить и хранить в себе память о парне с самой красивой улыбкой, которую когда-либо видел Минхо.       Порой он задавался вопросом, сколько времени бы ушло, чтобы отпустить, забыть и переключиться на что-то другое после смерти Джисона, будь он старше. Тем не менее, забывать его не хотелось. Джисон подарил ему множество ценнейших моментов, Джисон сделал его счастливым, Джисон, сам умирая, научил его жить и помог понять, что такое — любовь. Но переключиться на что-то другое было просто необходимо. Минхо чувствовал, как его затягивает в те холодные и одинокие осенние месяца, но не понимал — куда. И, будь он старше на десять-двадцать лет, возможно, он бы и не смог уже перевернуть страницу и продолжить жить. Он и сейчас не сможет жить, словно этот человек, который будет всегда сохранять своё место в его сердце, не оставил последствий, но Джисон был прав. Нужно жить дальше.       Наверное, в этом и есть огромное преимущество молодости. Взрослые порой часто не могут забыть и сменить парадигму. Минхо слышал истории, как женщины и мужчины умирали всего через несколько месяцев после своих возлюбленных, словно шли за ними. И как бы ему иногда ни хотелось вновь увидеть Джисона, он дал ему обещание. Обещание жить полной жизнью и дождаться своего времени, а не ускорять его.       Минхо оставляет телефон на зарядке и задерживается у рамки, обводя кончиком пальца улыбку Джисона, чувствуя лёгкую тоску и ностальгию по моменту, когда это фото было сделано. И любовь. Любовь к Джисону и к жизни, которую теперь ценит.       Он разворачивается, направляясь в ванную, пока их общий кот путается в ногах Минхо, выпрашивая ласку. Вдруг, его посещает чувство, что, учитывая все события, произошедшие с ним за последние полтора года, Минхо на правильном пути. В комнате становится темно из-за пасмурного неба за окном, по которому начинают ударять первые капли моросящего дождя.

***

      — Смотри, — шепчет Минхо ветру, когда закапывает саженец вишни, — твои корни всё равно прорастут в будущее.

***

Чеджу. 2004 год

      — Ты строишь замок? — спрашивает мальчик, плюхаясь рядом на песок.       — Да. В нём будет жить много-много котят! — восторженно говорит мальчик на пару лет старше и вытаскивает язычок, усердно вырезая окошко.       — Кла-а-асс. Можно я помогу? — восторженно спрашивает первый мальчик, поднимаясь на ноги.       — Давай. Меня зовут Минхо, а тебя? — наклоняет голову к плечу Минхо, протягивая лопатку в знак знакомства.       — Я Джисон, — улыбается мальчик, беря лопатку и опускаясь на коленки, чтобы помочь со строительством замка для котят.