О нас никогда не напишут песню про любовь

Мия, блин, ненавидит состязаться с Рэки на «S». Или вообще где угодно. Это неважно. Важен даже не сам процесс — а то, что всегда, неизменно бывает после него. Эти чёртовы слизняки с их чёртовыми PDA. Стоит кому-то из них закончить гонку — даже самый лёгкий маршрут трассы! — и тут же начинается. Плевать, выиграл кто-то из них или проиграл — это всё равно всегда венчается затянувшимися праздничными объятиями, слишком личными взглядами, тихими перешёптываниями и смешками, другой подобной ерундой. Каждый. Проклятый. Раз. Почему тогда Мия ненавидит состязаться только с Рэки из них двоих? Да просто так. С Лангой хотя бы сам процесс гонки отличается спортивным азартом, каким-то куражом. Если так можно сказать, Хасегава раздражает Мию куда меньше, чем Рэки. Но всё ещё раздражает — как только руки Ланги оказываются в непосредственной близости от Рэки, так всё, их правда друг от друга не оторвать. Бесят. Спасибо, что хоть не сосутся прилюдно на глазах у всех. Это был бы уже совсем перебор, Мия тогда не ручается за то, что его не стошнит. Что ж, да. Даже при всём своём негативе Мия вынужден признать — могло бы быть хуже. Намного хуже. Но эта гипотетическая перспектива так и не спасает его от того, чтобы закатить глаза от очередного зрелища Рэки, который почти висит на шее Ланги, а тот в ответ смотрит такими преданными и влюблёнными глазами, что иначе как собачьими их не назвать. Ещё и эти их переплетённые руки, постоянный тактильный контакт. Фе. — Снимите комнату, придурки! — прикрикивает Мия в их сторону, пока сильнее, чем нужно, топает на свой скейт, а тот в ответ больно врезается в его руку. Рэки реагирует мгновенно, но чёрт — даже так их руки не расцепляются. — Чего? Мы даже не встречаемся! Ну это же попросту смешно. — Ага-ага, ври больше, — уже тише фыркает Мия, а потом ехидно щурится и добавляет: — А Ланга точно в курсе об этом? Неугомонный Рэки, к тому же ещё и разгорячённый только что законченной гонкой, рвётся к своему оппоненту — подраться хотел, что ли? Глупость какая. Мия даже не думает отступать, но ему это и не нужно — Ланга просто не отпускает Рэки от себя, наоборот сжимает руки сильнее, и его рывок в сторону Чинэна так и остаётся жалким спазматическим подёргиванием. А тут ещё из окружающей их толпы, увлечённой следующими гонщиками, выныривает Джо — в самый нужный момент он встаёт между Мией и по-прежнему бесполезно рвущимся Рэки. — Эй, разойтись, бойцы! — расставляет между ними свои сильные руки старший скейтер. — То, что на «S» нет правил, не разрешает свары из-за первой попавшейся глупости. — Это не глупости, этот кошкомальчик считает, что мы с Лангой встречаемся! — возмущается Рэки, однако вырываться прекращает, и Ланга как по команде тоже расслабляется, будто они представляет единый целый организм. Как и всегда, Хасегава почти ничего не говорит, только наблюдает. — А это не так? — удивлённо вскидывает брови Нанджо, выглядя так, словно он правда не ожидал, что Рэки и Ланга не встречаются друг с другом. — Нет конечно! — снова задыхается от негодования Кян. — Джо, какого чёрта?! На этот раз Ланга всё же упускает парня из своих объятий, когда Рэки кидается ближе к Коджиро, — только в последний момент он успевает обхватить его запястье. Вот только этого явно недостаточно, чтобы удержать горящего праведным гневом Рэки. Мия мысленно готовится уклоняться от бестолкового размахивающих кулаков своего друга и инстинктивно немного приседает, как кот, услышавший громкий шум. Вот только драки так и не случается. Потому что Ланга не только не отпускает запястье Рэки, но и ещё говорит: — Рэки. Это всё, что он произносит вслух. Но почему-то этого одного негромкого слова оказывается достаточно, чтобы всего секунду назад кипящий Кян остановился, обернулся и даже перехватил руку Ланги в ответ, сжав пальцы поверх уже его пульса. — Да ладно, я же знаю, что тебе это тоже не нравится! Неужели не хочется раз и навсегда объяснить им всем, что мы не в отношениях? Как будто это так сложно понять. Несмотря на резкости, Ланга не выглядит уязвлённым или разозлённым. Он выглядит… да просто как обычно. Мия вот вроде и хорошо его знает, всё же они друзья, но в этот момент пробиться под невозмутимый ледяной панцирь безэмоциональности Ланги ему точно не под силу, он готов это признать. А затем происходит ещё одна эта их штука. Честно, Мия хочет включить её в список специфических PDA этих двоих голубков. Чёртовы бессловесные разговоры. Он не знает, как они это делают, но создаётся впечатление, что слегка склонённая набок голова Ланги и пристальный взгляд Рэки — это части какого-то их собственного языка, на котором они общались на недоступном всем остальным ментальном уровне. И да. Это тоже раздражает. То, что Мия не может понять, всегда его раздражает. Наконец Рэки, словно после долгого напряжённого спора, который никто больше не слышал, глубоко и шумно вздыхает и отпускает Лангу, только чтобы драматично всплеснуть руками в воздухе. — Бо-о-оже, ладно, ладно, я понял, даже не начинай эту тему, хорошо. Пойдём домой, всё равно настроения больше нет. Не объясняя больше ничего, они правда просто подхватывают свои скейты, разворачиваются и уходят. Конечно, соприкасаясь при этом по максимуму. А Рэки ещё и мимолётно показывает Мие язык, на что тот огрызается и отвечает неприличным жестом — правда, это Кян уже не видит, поглощённый каким-то приглушённым разговором с Лангой. Бесячие слизняки. Настолько бесячие, что Мия даже не так уж сильно оскорбляется, когда оставшийся рядом Коджиро неодобрительно цокает на его грубую жестикуляцию. — Ну Джо, ну ты же тоже это видел! Когда они уже признаются нам, что между ними самая до безумия сахарная любовь на свете? Это подвешенное состояние раздражает. Он только пожимает плечами, но даже так Мия всё равно рад, что не только он один это видит и хочет собственноручно поторопить. — Даже не знаю, — в итоге отвечает Коджиро. — Может, Рэки нужно ещё немного времени, чтобы привыкнуть к тому, что любить парней это не так страшно, как он считает. Надо как-то более осторожно намекнуть им, что мы точно не против, а не бросаться такими громкими резкостями. Как считаешь, Черри? Нанджо переглядывается с присоединившимся к ним Каору — Мия в пылу своего возмущения даже не заметил, в какой момент он к ним подошёл. И Каору слишком уж задумчиво смотрит вслед ушедшим парням — будто всё ещё может разглядеть всю эту сложную связь между ними, от которой Рэки так неистово отнекивался пять минут назад. — Знаете, если это дети говорят, что этих отношений нет… — кажется, что Черри очень тщательно подбирает слова, — …значит, их и правда нет. Мы должны им верить; не похоже, чтобы они врали. Мия только фыркает. Ну да, конечно. Если это не отношения, то что тогда? Дружба? Очень смешно: это так же далеко от дружбы, как сам Мия далёк от какого-нибудь балета или вроде того. Глупости. — Оу, вишенка, чего это ты такой сочувственный? — привычным подкалывающим тоном начинает Джо. — Всё же утомился от общества железяки без капли эмпатии, хм? Каору в ответ только смеряет его оценивающим взглядом. — От твоего общества я в любом случае утомляюсь куда быстрее. Из двух зол предпочту меньшее. — Так ты признаёшь, что Карла — это зло? — Я признаю, что ты горилла! Аргх. И эти туда же. Иногда Мие кажется, что он единственный здесь обладает мозгом. Оставив Джо и Черри за их любимым занятием препирательств друг с другом, Мия желает только одного — потеряться в толпе ещё на пару часов, чтобы потом прийти домой и свалиться спать вплоть до будильника завтра с утра в школу. — А куда это Ланга и Рэки ушли? Я думал, они сегодня на весь вечер. Что-то случилось? Как по команде, на него натыкается Шэдоу. Такой наивный и прямолинейный Шэдоу, что Мие даже хочется закатить глаза. Ну разве это не ирония, что самый обычный и гетеросексуальный из них — поехавший парень с клоунским гримом и рыжим ирокезом? У вселенной определённо дерьмовое чувство юмора. — Ушли сбивать своё сексуальное напряжение, — ворчит Мия, а потом отмахивается от непонимающего выражения лица друга. — Ой, забей, клоун, ты слишком нормальный для этого. — Эй! Это оскорбление! Ответишь ещё за свои слова, я бросаю тебе вызов! — В следующий раз, неудачник. «Мы должны им верить» — ага, как же, Черри. Эти два идиота просто сами не знают, что между ними происходит. Конечно, не Мии их на истинный путь наставлять, но правда — путь они наконец либо переспят, либо прекратят делать вид, будто у них вечный медовый месяц задолго до свадьбы. Смотреть тошно. … Нанако Хасегава на самом деле очень любит этого мальчика Кяна. Ей никогда не хватит слов, чтобы выразить свою радость от того, что именно с ним подружился её закрытый и почти асоциальный сын. У Ланги имеется достаточно проблем с общением, чтобы каждый новый этап взросления и социализации становился целым испытанием, и именно поэтому Нанако на самом деле так нравится этот Рэки. Милый, открытый и позитивный мальчик. Ланге так повезло, что из всех возможных вариантов это именно Рэки решил сделать его своим другом. Не какая-то подозрительная компания хулиганов, не высокомерные подростки-эгоисты, которых в их возрасте предостаточно. Нет, другом Ланги стал этот солнечный парень с чистым сердцем и горящими от неугасающей энергии глазами. А может, речь тут шла и не только о дружбе. Видите ли, в чём тут дело. У Нанако есть глаза. Она может ими смотреть — и видеть самые очевидные вещи, которые пытаются скрыть эти недальновидные тинейджеры. Те не такие уж скрытные, как хотят о себе думать. Поэтому Нанако постепенно начинает отмечать все эти очевидные проявления того, что её сын пока не отваживается честно сказать ей в лицо. Огромное количество проводимого вместе времени. Почти постоянный тактильный контакт — и это с Лангой, который в целом едва переносит касания людей и быстро утомляется от любого человеческого общества. Они часто даже спят вместе! Нанако своими глазами видела это несколько раз! Да что там — она и прямо сейчас на это смотрит. Вообще-то, она пришла разбудить Лангу в школу. Тот вчера вернулся домой достаточно поздно, и она хотела убедиться, что он не проспит будильник и точно поднимется вовремя, чтобы везде успеть. Однако сейчас… У неё не поднимается рука, чтобы даже постучать по косяку двери. Что уж говорить об оклике сына по имени. На кровати Ланги прямо поверх одеяла свернулись оба парня, совершенно без чувства личного пространства или каких-либо границ между ними. Конечно, они полностью в одежде, чему способствуют более прохладные ночи в последнее время — но даже так они переплетены очень близко друг к другу. Различить, где кто, можно только по одежде и слегка различающемуся оттенку кожи. Пока Ланга более-менее спокойно и ровно лежит на спине, Рэки в то же время почти полностью накрывает один его бок и цепляется всеми возможными способами: его нога перекинута через бедро Ланги, а рука тянется где-то поверх рёбер, чтобы потом исчезнуть за спиной Хасегавы, где Нанако не может её видеть со своего места в дверном проёме. Куда больше её взгляд прикован к тому, как одна из ладоней Ланги заземляюще покоится между лопатками Рэки и словно придерживает его, чтобы точно никуда не ушёл, не исчез. Возможно, крепче, чем стоило ожидать от простого мирного сна. Возможно, за этим стоит какая-то их история, которую Нанако не знает. А ещё парни делят одну подушку. И тёмно-рыжие волосы склонённой головы Рэки должны заметно щекотать подбородок Ланги при каждом вздохе, но тот даже во сне и не думает отодвигаться, а только прижимается сильнее. Момент затягивается и становится неприлично долгим. Вплоть до неловкости. Ничто из этого не сексуально, даже близко нет, но всё равно… Нанако чувствует себя очень неуместно. Как будто подглядела за тем, чего определённо точно не должна видеть. И ей давно бы стоило уйти, либо всё же решительно разбудить их обоих, но… Она позволяет себе ещё секунду посмотреть на такое расслабленное, умиротворённое выражение лица сына, каким оно уже давно не было днём, при бодрствовании. Слишком давно. А потом Нанако всё же отступает назад. И аккуратно, почти неслышно притворяет за собой дверь в комнату Ланги. Ничего, у них ещё есть время. Она может разбудить их и на двадцать минут позже. Кажется, им это нужно. Пусть выспятся получше, ведь впереди их ждёт такой долгий день. Погружённая в свои размышления, мать отправляется на кухню, где, всё так же пребывая в раздумьях, она решает приготовить на завтрак что-нибудь более вкусное. Возможно, так она сможет занять руки чем-то полезным, прежде чем придёт время ей собираться на работу. Непроизвольная улыбка проявляется на лице женщины, пока она выкладывает ингредиенты из холодильника. Для неё совершенно очевидно было это маленькое увлечение её сына. Можно сказать, что в первую же встречу, когда Нанако увидела Лангу рядом с Рэки, это стало совершенно бесспорно. Или, может быть, ещё чуть раньше. Вероятно, это началось даже до появления первых загадочных пластырей на руках её сына — все как один от падений со скейта, как она узнала позже. Да, определённо незадолго до них, вот так уже звучит более подходяще. С тех пор Ланга совершенно пропал. Но её материнское сердце радуется и оттого, что, очевидно, этот мальчик Кян пропал не меньше. Всё в том, как они касаются друг друга, обмениваются взглядами, даже просто существуют рядом — всё это напоминает Нанако её саму с Оливером в их лучшие годы. Или скорее в той неведомой вселенной, где они встретились ещё немного раньше, где смогли познакомиться в нежной школьной юности и уже тогда влюбиться друг в друга. Она ностальгически вздыхает и до ослепительности ясно представляет перед глазами своего любимого мужа, с его мягкой улыбкой и задумчивыми глазами. Рэки бы ему понравился, иначе просто и быть не может. На секунду Нанако даже хочется что-нибудь сказать этому ожившему образу Оливера в своей голове. Она продумывает слова, размыкает губы, готовая привычно искать утешение в этих односторонних разговорах… Однако вдруг останавливается. И вместо слов — снова медленно улыбается, бессильная противостоять тому, как где-то глубоко внутри поёт её душа, полная спокойствия. Впервые она чувствует, как весь страх, всё её волнение за сына ослабевают и отступают на пару шагов назад, слегка разжимая свои тиски вокруг её измученного сердца. Поддержка покинувшего её мужа становится не такой отчаянно необходимой, когда она лично и воочию видит, что Ланга в надёжных руках, буквально и фигурально. Ей есть на кого положиться, кому доверить его благополучие там, где она сама не может за ним уследить. Это неожиданно освобождает куда больше, чем она думала. Оливер среди волн её мыслей улыбается и одобрительно кивает. Неважно, кто это — парень, девушка, всё сразу или ни то, ни другое — для Нанако важно только то, что Ланга выглядит счастливым, что он в безопасности рядом с надёжным человеком. И неважно даже то, как они это называют — ещё дружбой или уже любовью — всё это второстепенно. Если у Ланги есть надёжная поддержка и защита — это единственное, что её волнует. Разве не в этом настоящий смысл родительства? Вырастить самостоятельного человека, а потом найти в себе силы отпустить его, удостоверившись, что он может справиться с испытаниями этого мира. И разве её Ланга не доказал уже множество раз то, насколько он сильный мальчик? А Рэки? На самом деле звучит так, что они должны стать идеальной парой… — Эм, мам, у тебя что-то на плите подгорает. Ох, точно! Как же она могла не заметить… — Ланга? — опомнившись, переспрашивает Нанако, найдя секунду посмотреть на сына в процессе спасания готовки. — Ты уже проснулся? Краем глаза она замечает, как Ланга в своей растянутой домашней футболке потягивается и протирает лицо, чтобы быстрее проснуться. На секунду Нанако кажется, что ладонью он особенно долго трёт то место на стыке подбородка и шеи, где полночи должна была находиться дикая шевелюра Рэки. Будто там остался ощутимый след от его волос, прожигающий кожу и оставляющий невидимую собственническую отметку. — Ага, будильник чудом поднял, — тем временем беспечно зевает Ланга. — Но я ещё должен успеть в школу, не волнуйся. — А Рэки? — осторожно уточняет женщина, намеренно делая свой тон максимально незаинтересованным. Даже так, снова отвернувшись к плите, она всё равно может понять, что её сын начинается улыбаться. Это что-то в воздухе, в атмосфере, в том, как вся комната становится чуть светлее, когда такой малоэмоциональный человек как Ланга по-настоящему искренне улыбается. — Он выспался хуже, чем я, — и его голос тоже полон тёплого на ощупь солнечного света. — Может, если я отнесу ему еду, он повеселеет? Это всё ещё едва пробудившаяся сосредоточенность его тона, настоящее размышление над чем-то таким простым почти вызывает у Нанако смешок, который она ответственно сдерживает, на секунду прикрыв позабавленно изогнутые губы запястьем. — Конечно, давай, — охотно соглашается она. — У меня тут уже как раз всё готово. Женщина отходит в сторону и с гордостью наблюдает за тем, как обрадованный Ланга накладывает сразу две порции завтрака для себя и своего друга и с благодарным кивком уносится в направлении собственной комнаты. — И передай ему от меня доброе утро! — Обязательно. Это очаровательно. Нанако ни за что в жизни не станет торопить ни своего сына, ни его милого мальчика с их признаниями, но она правда хотела бы знать, что сейчас между ними происходит. Пожалуй, спрашивать напрямую пока всё ещё рановато и слишком грубо, хотя… Уже давно это выглядит как нечто несоизмеримо большее, чем обычная дружба между двумя парнями, но она не знает, двигаются ли они дальше. Хотят ли они этого, готовы ли. Планируют ли что-то в качестве совместного будущего? У Нанако нет ни одного ответа, только бесконечные вопросы переживающей матери. Но ради Ланги она готова набраться терпения и дождаться, когда тот будет готов ей всё сам рассказать. Доверие — это очень важно в любых семейных отношениях, верно же? Верно. Однако потом она смотрит на то, как дремлющий на ходу Рэки, похожий на человеческое воплощение разрядившейся батарейки, не отрывает рук от Ланги, с трудом дотягивается до его плеча, где устраивает свою голову, по-прежнему едва ли открывая глаза. Его губы почти касаются шеи Ланги, пока он сонно трётся щекой о его плечо, словно непропорционально большой и при этом очень ласковый кот. А у Ланги так нежно подрагивают уголки губ, что Нанако опять хочется отвести взгляд, ведь это снова что-то такое личное, что она видеть точно не должна. …Видит бог, они не делают её задачу дождаться хоть сколько-нибудь легче. Только сложнее, если честно. Но она обещает себе справиться. … Есть у Ланги такая особенность — часто он слишком много думает. Вот только в отличие от Рэки, который почти любые свои идеи сразу же ещё и высказывает вслух, Ланга наоборот хранит большую часть своих мыслей при себе. Порой он буквально увязает внутри своей головы, подолгу бродя там кругами без выхода, и раньше это было его нормой. Вот только теперь у него есть Рэки. Рэки, которому интересны мысли Ланги, которому интересно, как и почему он думает, которому интересен сам Ланга в целом. Это непривычно. Ланга не уверен, что у него получается так уж хорошо адаптироваться к такому вниманию. Возможно, ему нужно чуть больше времени. Разбираться в себе и как-то меняться в соответствии с этим — очень сложная работа. И всё равно, сколько бы Рэки ни спрашивал, некоторые свои мысли Ланга всё же оставляет при себе. Например, то, что иногда он может услышать в школе. Школьные слухи обычно не являлись проблемой, их было легко игнорировать, ведь Ланга уж точно никогда не был из тех, кого волнует общественное мнение. Он не сомневался, что его и так считали странным, и это было нормально, он привык и не стремился кого-то переубеждать на свой счёт. По крайней мере, так было раньше. А времена, как говорится, меняются. Вообще, Ланге иногда казалось, что окружающие считают его глухим. Или как минимум слабослышащим — иначе как объяснить, что порой он мог оказаться в курсе вещей, которые точно не должен был знать? Или просто многие люди вокруг были довольно глупыми и недальновидным. Вариантов объяснений имелось много, вот только исход один — Ланга по некой причине прямо в этот момент слышит, как его одноклассники обсуждают что-то о нём. И о Рэки тоже. И если обычно его бы это не обеспокоило, то сейчас… — Слышали, новичок заметно подтянул каллиграфию? Как думаете, это ему Кян так помог, а? Они же вообще не разлепляются теперь, — усмехается парень, обращаясь к своей аудитории из компании хитро блестящих глазами девушек. Вообще-то, с улучшением письма Ланге помогал не только Рэки, но и Каору. Разумеется, он не поправляет одноклассников и продолжает делать вид, что ничего не слышит. Ведь какая разница, верно? Это не их дело. — О, тоже это заметил, да? Как думаешь, у них отношения? — подхватывает одна из девушек, и она кажется искренне заинтересованной в этой теме. Почему всех так беспокоит вопрос, встречаются они с Рэки или нет? Ладно ещё их близкие друзья или члены семьи, но вот совсем чужие люди… — Да не, вряд ли, — отмахивается парень, будто от чего-то совсем очевидного. — Кто бы вообще на такое добровольно подписался — сама подумай, это же нелепо! Они точно просто друзья. Что-то не так было в этих словах. Ланга просто не может понять, что именно. Но звучало всё слишком пренебрежительно. — Милые мои, да вы совсем хватку потеряли, как я смотрю, — вдруг вмешивается в беседу другая девушка, и её мелодичный голос кажется прикосновением к коже шёлка. Очень холодного шёлка. — Друзья? Эти двое? Ни за что. Хотите, докажу? — И как же ты это… — начинает было втянувшийся в азарт парень, но договорить не успевает — его собеседница склоняется ближе, и дальше их разговор Ланга уже не слышит. Точнее, не слышит слова. Но вот уловить пару сдавленных смешков и краем глаза заметить заговорщические кивки головами — это он вполне в силах. От ощущения чего-то недоброго по коже пробегают мурашки. Ланга одёргивает рукава рубашки ниже, натягивая их почти до костяшек, желая немного исчезнуть со своего места. Как жаль, что Рэки на этой перемене оставил его одного — он зачем-то побежал на первый этаж совсем недавно, буквально минуту или две назад. Возможно, если бы рядом был он со своей неугомонной шумной энергией, Ланга не смог бы слышать тот неприятный разговор вовсе… Мелодичный холодный голос окликивает его совершенно внезапно. — Хей, Хасегава! — девушка, которая до этого говорила что-то про «план», возвышается теперь над его партой. — Хочешь пойти на свидание завтра после уроков? Я знаю одно хорошее местечко неподалёку, тебе бы понравилось. Откуда она знает, что вообще может ему нравиться?.. Ланга позволяет себе посмотреть прямо на неё — и с лёгким удивлением отмечает, что правда не помнит её имя. Её зовут Аканэ? Кажется? Он очень сильно не уверен. Он всего несколько месяцев в этом классе, и многие люди всё ещё выглядят для него одинаково, особенно девушки. Но, наверное, она считается красивой. Тонкое телосложение, правильные черты лица, умеренная косметика и длинные, слегка вьющиеся каштановые волосы, вдобавок ещё и с определённым чувством вкуса в одежде. Всё портит только этот циничный взгляд. Она пытается его замаскировать и изо всех сил спрятать собственные глаза, постоянно смотрящие на окружающих сверху вниз, но Ланга видит лучше. Пожалуй, даже несмотря на эту мелочь любой парень посчитал бы за невероятную удачу саму возможность пойти на свидание с такой девушкой, как эта «Аканэ». Ланга пытается это понять. И не может. — Нет, спасибо. У меня, эм, смена на работе. Буду очень занят. Повисает молчание. Густое, приглушающее все остальные звуки вокруг них, раздающиеся в разгар перемены. Вся компания друзей «Аканэ» позади во главе с ней самой смотрят на Лангу с вопросом в глазах и каким-то неясным ожиданием, читающимся в самих их позах. Они выглядят так, будто… Будто он должен был добавить к своему ответу что-то ещё. Ланга не добавляет. Взгляд девушки спустя примерно десять секунд молчания совсем блёкнет и теряет последний интерес, будто Хасегава в секунду становится для неё абсолютно пустым местом, которое ровным счётом ничего не значит. — Ну, как знаешь, — наконец показательно равнодушно отзывается «Аканэ». Разворачивается и уходит обратно к своим друзьям. Ланга впервые расслабляется за всё время этого разговора. Он даже не замечал, что напряг все мышцы тела так, будто готовился к полноценной гонке с сильным соперником на самом сложном отрезке всей «S». Отчего-то Ланга чувствует себя униженным. Хотя даже ничего особенного не произошло, ему должно быть плевать на всё это, он должен игнорировать подобное. Почему-то не получается. ...Скорее бы вернулся Рэки. Одноклассники теперь переговариваются тише, и Ланга пытается, но не может перестать их слышать. Как будто теперь он против воли вынужден быть в курсе всего, о чём они говорят. — Видишь? Я же говорила, — с высокомерной уверенностью отмечает «Аканэ». — Так может, у него реально смена! — возмущается парень и тут же немного язвит: — Не всех могут обеспечивать родители, как тебя, знаешь ли. У девушки в ответ такой непоколебимый голос, будто она объясняет очевидные факты ребёнку, сверху вниз и с ощутимым снисхождением: — Не-а, не в этом дело. Он не предложил назначить другую дату для свидания, даже не задумался об этом — разве с ним не всё очевидно? Давайте ваши ставки: кто считает, что у Кяна будет точно такое же оправдание? Они в самом деле собираются делать ставки на это? — Ты что, и ему тоже предложить свидание хочешь? — с сильным удивлением ахает ещё одна из подруг. — Хм, ну а почему нет? — Даже по голосу можно услышать циничную усмешку «Аканэ». — По-моему, вполне весело. Хотя на него можно и надавить, чтобы точно признался, что у него есть чувства к другому человеку. К другому парню, конечно же. Ненадолго повисает пауза. Ланга машинально открывает тетрадь, в которой не может разобрать ни одного иероглифа. Кажется, что если он прямо сейчас ни на что себя не отвлечёт, то сделает какую-нибудь непозволительную глупость, за которую потом будет очень стыдно. — Нет, это уже перебор, хватит, — вдруг заметно громче и звучнее отрезает парень. — Да и звучит это недостаточно интересно. Чего ты вообще хочешь добиться? — Ага, да и предлагать свидание Кяну это как-то совсем… — подруга «Аканэ» хихикает высоким тоном, который режет слух. — А вдруг согласится, а? Будто это что-то плохое. Будто пойти на свидание с Рэки — это нечто забавное и слегка неприятное, раздражающее. Что можно представить только в нелепой, обидной шутке между друзьями. — Нет в вас азарта, мои дорогие, ну да ладно. Тогда смена планов… Они всей компанией принимаются оживлённо обсуждать идею зайти в какой-то магазин после уроков. Будто ничего особенного не произошло. А Ланга… Он не может оторвать взгляд от своей парты и непонятно как раскрытой тетради поверх неё. У него дрожит едва зажатая в пальцах ручка. Почему простая стычка с одноклассниками казалась сложнее, чем полноценное травмоопасное противостояние с Адамом?! Почему от последнего Ланга мог защитить Рэки, и он делал это, а сейчас… Не смог. Даже не попытался. Ланга не должен быть настолько плохим другом. Он должен что-то сказать, как-то осудить всех этих ребят, которые настолько сильно ошибаются. Должен сделать хоть что-то. И Ланга уже почти собирается с силами. Почти до конца составляет в голове ту гневную отповедь, которую готовится высказать прямо в лицо этой — да какая разница, как её зовут, теперь он не хочет даже знать! Он уже почти… — Бо-оже, эти очереди у автоматов с газировкой внизу сейчас — это просто ужас, я даже не представлял… — ровно в этот момент вернувшийся Рэки вдруг тормозит свою болтовню и взволнованно заглядывает в лицо друга. — Ланга? С тобой всё в порядке? Он не уверен. Рэки не знает, что случилось здесь всего несколько минут назад, и не знает, что эта пара рассеянных глумливых смешков, что разносятся сейчас по классу, — все они в его адрес. Ланга не успел. И ему мерзко из-за того, что в этот момент он чувствует в том числе облегчение. — А, да, — заторможенно отвечает он на вопрос, слишком глубоко в своей голове сейчас, чтобы говорить что-то более осмысленное. — У тебя руки дрожат. От одного этого замечания Ланга мгновенно опускает взгляд на ладони, ставшие будто чужими, в попытке проверить наличие тремора. И правда — его пальцы мелко подрагивают, как от шока или перенапряжения. На какое-то мгновение тело и правда ощущается словно неродным. Это пугает. Почти панически Ланга дёргается — удерживаемая до сих пор ручка тут же выскальзывает из пальцев и с шумом падает на парту, лишь чудом не скатываясь на пол. — Прости. Задумался. Его мозг отказывается сотрудничать и соображать, а врать под прямым прицелом вопрошающих янтарных глаз Рэки становится всё сложнее. Но именно в тот момент, когда Ланга подумывает о попытке сбежать и где-то немного походить и развеяться до конца перемены, Рэки вдруг без предупреждения обхватывает его руки своими, проводит бережно по костяшкам, словно пересчитывая их, и сжимает вместе, словно заземляя. Его руки такие ошеломляюще тёплые. Мозг Ланги замыкается и захлёбывается от одного только этого факта, и он резко не может думать ни о чём другом. Лишь о том, как приятно ощущается хватка почти горячих мозолистых пальцев Рэки, обёрнутых вокруг его, похолодевших от стресса. А ещё на лице Рэки проступает тот самый красноречивый взгляд — «я знаю, что с тобой что-то происходит, но если ты не хочешь, то мы не будем сейчас об этом говорить». Ланга ненавидит этот понимающий взгляд примерно так же сильно, как обожает его. — Ладно, как ты скажешь, — примирительно кивает Рэки, будто и вправду читает мысли Хасегавы, а потом мгновенно переводит тему: — Хорошо, что сегодня «S» не будет, а? Хоть выспимся нормально, а то я до сих пор на солнечный свет щурюсь. Ты как вообще до сих пор не уснул прямо посреди урока? Мне вот очень хочется. Он продолжает говорить. Его пальцы продолжают сжимать пальцы Ланги, потирая их фаланги друг о друга, согревая и как-то успокаивая, вытаскивая на поверхность его слишком отстранённое сознание. Не обращая внимания больше ни на что в этом мире, Ланга даже почти забывает о том, что говорили одноклассники совсем недавно. Почти. Но часть этого так и остаётся крутиться на границе его размышлений, повторяясь снова и снова, и он не может это остановить. Как семена, кинутые в давно подготовленную почву, почти сразу готовы дать плоды. Но Рэки держит его за руки так крепко. Улыбается так искренне. Ланга решает, что все большие, тяжёлые и комплексные мысли могут и подождать. … Ждать приходится недолго. Рэки точно ещё пару раз за день отмечает, что Ланга слишком задумчивый, слишком рассеянный, более молчаливый, чем обычно, и Кян точно тревожится из-за этого. Но Ланга ничего не может с собой поделать. У него есть навязчивое, устойчивое ощущение, что эти мысли важные, что он должен их обдумать, иначе упустит что-то очень значительное, почти судьбоносное. И это… сложно. Ланга не помнит, чтобы он вообще хоть когда-то думал об отношениях с кем-то. Сначала он был слишком мал и интересовался совершенно другими вещами. Потом умер его отец, и Ланга какое-то время считал, что сама его душа, способная чувствовать интерес вообще, умерла вместе с ним. А оживать она начала совсем недавно. Совсем недавно и благодаря Рэки. И даже так Ланге всё ещё было трудно думать хоть о ком-то в этом смысле. Конечно, было весело пошутить что-то про таких непонятных девушек или со стороны понаблюдать за развлечениями Джо в виде активного флирта со случайными незнакомками, но вот в глубине… Ланга не знает даже чего-то самого банального. Ему нравятся девушки? Ему нравятся парни? Что вообще значит это «нравятся» и как отличить это особенное чувство от всего другого, что он приносит ему удовольствие? Ланге нравится скейтбординг, потому что он чувствует себя снова живым, впервые за последние годы. Нравится проводить время в их стихийно образовавшейся компании друзей, настолько разных, что при любых других обстоятельств, кроме Адама, они точно даже дважды друг на друга не посмотрели бы. Нравится то, что образовалось у него с Рэки, вся эта связь, и дружба, и как они постоянно касаются друг друга, как говорят, доверяют… И ведь в этом всё дело, да? Ему нравится Рэки. Правда нравится. Очень сильно. Просто Ланга не может до конца понять, в каком именно смысле. Они друзья — хорошие, самые лучшие, и поэтому и кажется, что на самом деле это нечто большее, чем простая дружба. «Просто друзья», наверное, не чувствуют друг друга настолько инстинктивно и всегда правильно, не держатся за руки так крепко и не спят вместе, в обнимку, почти каждую ночь, ведь иначе собственная кровать теперь кажется слишком пустой и холодной. За всеми этими мыслями как-то незаметно оканчивается учёба, и Ланга на чистом автоматизме следует за Рэки в «DopeSketch» на смену, едва осознавая происходящее, но даже так всё равно умудряясь кивать в такт его бесконечным разговорам, которые идеально заполняют его молчание. Ему так повезло с Рэки, который на такое не обижается и просто даёт Ланге время поразмыслить самому. Конечно, потом будут вопросы, и много, но прямо сейчас Хасегава может продолжать мучить своё сознание вопросами, на которые у него нет ответов. ...Всего раз за всю рабочую смену он отрывается от своих мыслей надолго. И даже это становится подпиткой для тяжести проблемы, которую он пытается решить. Потому что Ланга видит, как один из покупателей, которому Рэки с увлечённым лицом рассказывает что-то о преимуществах разных скейтов, ведёт себя как-то… слишком навязчиво. Слишком близко. Этот парень пару раз касается локтя Рэки, обращая его внимание на себя, а один раз даже задерживает руку на его плече. Чересчур долго. И улыбается слишком открыто, смеётся над какой-то шуткой Рэки слишком долго, хотя уж наверняка она была не настолько примечательна. Обычно никто не понимает и не ценит юмор Рэки по-настоящему. Вроде как из его семьи к этому пониманию была близко только его сестра Коёми, а кроме неё — Ланга хотел думать, что это именно он сам подобрался ближе всего. Он, а определённо не этот случайный парень, от руки которого на плече Рэки Ланга теперь не может отвести взгляд. Так значит, это ревность? Он сейчас чувствует ту самую собственническую ревность, которую так любили романтизировать во всех этих книгах в мягких обложках, которые он время от времени видел в руках своей матери? Ланга пытается понять, что именно он ощущает. Но там нет ничего собственнического даже близко. Он не хочет единолично обладать Рэки или что-то в этом роде. Рэки прекрасен таким, какой он есть, — сияющим для всех солнцем, ярким и щедрым на тепло для каждого. (Ланга всё равно знает, что уставшим и более тусклым это солнце всё равно придёт к нему. Потому что Рэки всегда выбирает его, и он делает это сам, Ланге не нужно переживать об этом или бояться, что однажды Рэки к нему не придёт — такое попросту невозможно.) Да и вообще — он не ревнует к этому случайному парню. Ланга скорее беспокоится, что кто-то причинит боль Рэки, что кто-то поиздевается над ним или разобьёт ему сердце. Рэки заслуживает всего только самого лучшего — и в том числе лучшего партнёра, и за это Ланга и волнуется. По-дружески. Наверное. Или чуть сильнее. В любом случае, он не решается вмешаться и продолжает наблюдать. Наблюдать, как Рэки вежливо отстраняется от этого парня, хотя и продолжает ему солнечно улыбаться. Парень понимающе не настаивает, оплачивает свою покупку и вскоре уходит без каких-либо. А Рэки снова оказывается возле Ланги и продолжает рассказывать какую-то из своих бесконечно-сбивчивых историй с того момента, на котором остановился раньше, до обслуживания этого клиента. И всё снова хорошо. Может, всё же люди вокруг правы? Может, они должны начать встречаться? Представить это сложно. Но не невозможно? Наверное? Без опыта говорить и даже думать о таком Ланге трудно, а прежде он даже не собирался узнавать хоть что-то по этой теме, из-за чего сейчас его представления довольно размытые. Вообще, что отличает отношения от дружбы? — или, во всяком случае, их персонального, особенного варианта дружбы? И Ланга пытается сопротивляться первому же пришедшему в голову ответу, потому что он вызывает у него какое-то смутное, дезориентирующее чувство. Однако сегодня сам его мозг, видимо, работает категорично против Хасегавы. Так и получается, что вечером после школы и целого дня, проведённого с Рэки, он сидит дома у Кянов, в комнате своего друга, и думает о гипотетических отношениях с ним. И конкретно о поцелуе с Рэки. Это по-прежнему слишком сложно. Ему было отдалённо приятно, когда Рэки недавно был таким сонным и в этом состоянии оставил на шее Ланги пару смазанных, ненамеренных поцелуев — скорее просто случайных касаний губ к коже. Это было хорошо. Комфортно. В принципе, похоже на любое ласковое прикосновение от Рэки — разве что немного мягче. Ланга точно не был бы против повторить. Но в целом он слегка недоумевал от всеобщего ажиотажа в сторону такого взаимодействия. Может, при полноценном поцелуе губ в губы что-то меняется? Сложно такое представить, ведь Ланга никого раньше не целовал. Ему нужно было проверить это. С Рэки. Точно не с кем-то другим, даже думать о подобном не с Рэки дико. На удивление, Ланга почти не думал о том, что это может что-то разрушить. Где-то, кажется, говорилось, что поцелуй с другом, который не отвечает взаимностью на твои чувства, может разрушить всю дружбу. Но Ланге, честно говоря, было сложно в это поверить. Как что-то такое простое и мелкое может сломать целую дружбу? Может, у этих людей просто были недостаточно близкие и понимающие друзья? Потому что сам Ланга ни на секунду не сомневался, что его и Рэки никогда и ничего не разлучит, тем более такая незначительная вещь как экспериментальный поцелуй. Потому что где одно краткое касание губ — а где все прожитые ими вместе истории и события. Это просто невозможно так легко испортить. Ланга точно знает. Так значит… Он должен попытаться? — …Ланга! Где-то на этой мысли он чувствует сильный, слегка болезненный тычок под рёбра. Кажется, Рэки зовёт его по имени уже точно не первый раз. — Что? — Ты весь день не в себе! Пожалуйста, расскажи мне, что происходит? На коленях у Рэки ноутбук — на замершем экране остановленные титры. Если честно, Ланга даже не уверен, что смог бы назвать жанр того фильма, который там только что закончился. И даже несмотря на это — Рэки не выглядит злым или обиженным. Возможно, только совсем немного. Куда больше в его широко открытых глазах искреннего беспокойства и интереса — он правда дал Ланге целый день подумать надо всем внутри собственной головы, но теперь он хочет тоже знать, в чём именно дело. Потому что он не собирается позволять Хасегаве уходить слишком далеко от реального мира, потому что он так заботится о нём. Разве это не стоит всего? — Я… Не думаю, что у меня получится подобрать слова. Это… слишком много. Ланга отчасти ненавидит, как иногда все нужные формулировки и правда напрочь вылетают у него из памяти. Он старается быть понятным, очень старается, но порой это чертовски сложно. Люди часто его не понимают. Но Рэки — это определённо самый необычный человек, что он знает. Кян спихивает ноутбук со своих колен и разворачивается к Ланге, пока рассудительно предлагает: — Хм-м, ну тогда покажи мне. Показать сможешь? Клянусь, я обещаю очень постараться тебя понять, честно. И смотрит — внимательно, немного склонив голову и так пристально, словно он в самом деле пытался проникнуть в чужое сознание, такое отличное от его собственного, но почему-то ему интересное. Ланга не знает, чем заслужил такого прекрасного человека в своей жизни. И с этой мыслью он внезапно склоняется вперёд и целует его. Целует Рэки. Получается немного неловко, смазанно. Ланга сначала немного промахивается, из опасения прикрыв глаза, и попадает лишь в изгиб челюсти. Он быстро, почти рефлекторно исправляется, на ощупь находя всё же свою цель, и тогда их сухие, немного жёсткие губы наконец встречаются правильно. Неожиданно, но мир вокруг не останавливается. Ланга всё ещё привычно-чётко осознаёт всё происходящее: нервное дыхание, разбивающееся о чужую кожу, слабый запах мыла и мятной пасты, исходящий от них обоих, а ещё то, что у Рэки справа на нижней губе легко находится неровная шероховатость — он недавно сам прокусил это место до крови, и до сих пор царапина не исцелилась до конца. На этом как бы всё. Рэки не отвечает, но и не отстраняется, его вдохи почти идеально ровные, а губы тёплые, и это всё, что Ланга сейчас может сказать, потому что он немного боится теперь открывать глаза. Вместо этого он замирает в моменте и пытается почувствовать что-то ещё, что-то особенное, что он должен чувствовать в такой ситуации, раз собирается (наверное?) предложить Рэки встречаться. И он чувствует… ничего. В смысле, ничего особенного. Поцелуй ощущается точно так же, как любое другое прикосновение к Рэки. Никаких бабочек, фейерверков или как там ещё это описывают другие, просто… просто. Приятно. Тепло. Но так же хорошо было бы, если бы Ланга погладил Рэки по волосам. Или ещё лучше — дал бы ему погладить себя. По сути, это точно не плохо. Но Ланга способен придумать очень много вещей, которые могли бы быть лучше. Отстранившись, он открывает глаза и с удивлением проводит языком по губам, пытаясь то ли распробовать, то ли стереть там невидимые следы. — Я не хочу тебя целовать, — в задумчивости заключает он. Зрение размыто после того, насколько сильно он зажмурился, но это не мешает Ланге чувствовать, как Рэки впервые за это время отмирает и, кажется, улыбается. Он словно бы совсем не удивлён произошедшему. — Я тебя тоже целовать не хочу, — беззаботно заверяет он. — Это проблема? И правда. Это проблема? То, что они намного ближе, чем обычные друзья, но при этом, очевидно, не хотят встречаться, ходить на свидания друг с другом или целоваться в губы? Возможно, со стороны это и правда похоже на проблему. Но Ланга не где-то там в стороне — он здесь, сейчас, участник событий, который единственный на самом деле может точно определить, что лично он сам чувствует. Никто другой не может это сказать. — Но… Мы же… — отчасти всё ещё нерешительно пытается он, однако Рэки оказывается быстрее. — …должны? — догадливо заканчивает он за него. — Не-а, мы никому ничего не должны. Мне просто хорошо и спокойно с тобой, Ланга, и больше мне ничего не нужно. Плевать на остальных и их мнения и стандарты. А тебе? Из его уст это звучит так просто, так правильно. А Ланге уже настолько приятно и привычно следовать за Рэки куда угодно, что он даже не задумываясь над этим доверяется и кивает. Каким-то образом они уже снова держатся за руки, и это то единственно верное, что они могут сделать. — Тоже, — Ланга не сопротивляется улыбке на своих губах. — Хочу быть только с тобой. Я люблю тебя, Рэки. Что-то в этих словах кажется слегка неточным — неполным, ограниченным, искажённым — но подобрать нечто другое у Хасегавы сейчас не получается. В итоге слабый привкус пепла на языке от этого недостаточного-полуфальшивого «люблю» разбивается о смешок Рэки и его быстрый ответ без капли сомнений: — Хах, и я тебя тоже люблю. Но целовать всё равно не буду. Давай, иди сюда спать, а то завтра снова будет «S». Они вдвоём постепенно перемещаются на кровать Рэки — прошлую ночь они провели дома у Ланги, а сегодня они у Кянов, но остальные члены семьи уже давно спят, это только Ланга и Рэки задержались допоздна за своим тихим просмотром фильма (который на самом деле смотрел только Рэки). Завтра и правда снова школа, а потом ближе к вечеру «S», и им обоим просто необходимо выспаться, да и глаза уже понемногу сами слипаются после настолько долгого дня. Так что Ланга абсолютно не сопротивляется, когда Рэки тянет его за запястье ближе к себе, укладывает рядом и набрасывает сверху одеяло, проверяя при этом, чтобы им его хватило. Кровать довольно узкая, у́же, чем у Ланги, но они и так спят очень близко, поэтому такие условия им совсем не мешают. Чувствуя, как с души постепенно сползает тот груз, о котором Ланга до этого даже не знал, настойчиво давящий, что ему надо определить статус их с Рэки взаимоотношений, — теперь он наконец понимает. Пусть он вряд ли сможет объяснить это словами хоть кому-то, но это и не важно — важно, что чувствует он сам и что чувствует Рэки. А они любят друг друга. Пусть и немного иначе, чем от них это кто-то ожидал. Уже устроившись, Рэки в наступивших темноте и тишине склоняет голову к Ланге, немного потираясь подбородком о ткань футболки на его плече. — Слышал, что Шэдоу бросил вызов Мии? Как думаешь, кто победит? — спрашивает он негромким полушёпотом, пока никто из них ещё не спит. Ланга почти не раздумывает над своим ответом: — Мия. — О, нет, только не этот вертихвост, буквально кстати! Шэдоу намного круче, — голос Рэки немного взлетает по тону, и Ланга улыбается его милому возмущению, потому что он так и знал, что Рэки это скажет. — У вас просто ссора. — Неправда! Точнее правда, но… Гонка тут не при чём! Я просто делаю ставку на того, в кого правда верю! — Ага. Не сомневаюсь. Тональность его голоса на этих словах выверена идеально — буквально идеально, — но Рэки тоже знает его слишком хорошо, поэтому в качестве ответа Ланга ощущает, как Кян резко пытается перевернуть их и одновременно с силой упирает костяшки сжатых кулаков ему в грудь, будто хочет оттолкнуть в их крайне ограниченном пространстве. — О, нет, нет, нет, только не сарказм, Ланга, боже, — мученически стонет Рэки, когда наконец подминает друга под себя, разумеется ради одной только мести. — Я придушу тебя своей подушкой, прекрати быть таким правым, это невыносимо. После ещё одного колкого тычка под рёбра Ланга в продолжение их импровизированной драки просто сцепляет руки за спиной Рэки и притягивает его к себе, прижимая настолько близко, что между ними совсем не остаётся пространства. Ещё какое-то время они продолжают бороться в четверть силы, как маленькие дети, краснея, посмеиваясь и задыхаясь в руках друг друга. В конце концов же приходится где-то на полу искать полностью сползшее в процессе с кровати одеяло, восстанавливать сбитое дыхание и снова пытаться поймать сонное настроение вместо взбудораженного. Это оказывается легче, чем Ланга думал, и совсем скоро они с Рэки сворачиваются друг с другом вместе, инстинктивно находя взаимно удобное положение. На этот раз получается так, что это голова Ланги оказывается на уровне грудной клетки Кяна — так он может прижаться щекой ближе и слушать его дыхание, и пульс тоже — равномерный, приглушённый и такой успокаивающий, что Ланга внезапно чувствует себя уже на полпути к засыпанию. Он оставляет руки по бокам Рэки, запутывая пальцы в ткань его одежды, и смутно ощущает, как тот делает нечто подобное в ответ. Теперь вес рук Рэки мягко давит на его спину, поднимаясь и опускаясь в едином ритме со вдохами и выдохами, и Ланга, даже не замечая этого, подстраивает свой ритм под Рэки. Становится так хорошо. И тепло. И легко, теперь насовсем, потому что между ними не остаётся вопросов и недопониманий. Не нужно ничего большее, пока обоих устраивает то, что есть здесь и сейчас. Окончательно одурманенный вязкой усталостью и этой тихой, простой, непринуждённой атмосферой призрачного счастья вокруг них, Ланга сжимает Рэки в своих объятиях ещё немного сильнее, утыкается носом в тепло его широкой грудной клетки и засыпает наконец окончательно. А в его сне, возможно, в ярком и цветастом калейдоскопе сплетаются бесконечно похожие и в то же время неповторимо-уникальные дни из прошлого и будущего, пронизанные общим весельем, восторгом от бескрайней свободы и той непостижимо глубокой связью, которую вряд ли удастся хоть кому-нибудь разорвать.