Чикаго под джазом

Ткань пиджака была тёплой, и пахла исключительно им — смесь ночных улиц и парфюма. Одри поёжилась, пальцы непроизвольно прижали края пиджака к груди. — Великодушно, — усмехнулась она, стараясь скрыть смущение. — Ещё бы шапку одели… Она хотела язвительно отмахнуться, но не успела: Малек, не раздумывая, снял с головы свою тёмную шляпу и ловким движением одел её на неё. — Вот и шапка, — сказал спокойно. Одри остолбенела. Шляпа была ей явно велика, слегка съехала набок, почти закрыв брови. Вид у неё был комичный, но глаза — огромные, ошарашенные. — Вы… вы серьёзно? — прошептала она, не веря. — Я всегда серьёзен, Одри. Она потянулась снять нелепый головной убор, но он успел поймать её руки. Сжал их крепко, но не грубо, лишь не позволяя уйти. — Отпустите, — потребовала она. — Нет, — ответил он, глядя прямо в глаза. — Малек, — она несильно толкнула его в грудь, но он не сдвинулся. — Я сказала, отпустите. — А я сказал — нет, — повторил, и в его голосе было то, чего она не слышала прежде: не насмешка, не холод, а странная, тягучая настойчивость. Одри попыталась вывернуть кисти, но он удержал, и её толчок превратился в слабое движение. Она чувствовала тепло его ладоней, и сердце билось так громко, что казалось, он тоже его слышит. — Зачем вы это делаете? — выдохнула она, глядя ему в глаза, которые сейчас казались опасно близкими. Малек слегка наклонился вперёд, так что его голос прозвучал почти у её губ: — Потому что ты слишком упорно бежишь. Мне интересно догнать тебя. Она зажмурилась, будто от его близости становилось слишком трудно дышать. Ветер дёрнул полы пиджака, шляпа чуть съехала, и он снова поправил её — слишком нежно для того, кого все называли хищником. — Снимите с меня это, — Одри попыталась снова огрызнуться, но голос предательски дрогнул. — Я не нуждаюсь… — Нуждаешься, — перебил он. — Ты просто не хочешь в этом признаться. Он держал её руки так, что она могла толкаться, могла спорить, но вырваться — нет. И именно это сводило её с ума. Малек неожиданно сменил хват: развернул Одри к себе спиной и прижал к груди, в полукольце своих рук. Она замерла, всё ещё упираясь, но теперь перед глазами распахнулась панорама ночного Чикаго. Ветер срывался с крыш, тащил с собой запах улиц. Огни города, казалось, текли живым ручьём внизу — сотни окон, витрин, фонарей. — Посмотри, — его голос был низким и глухим, прямо над её ухом. — Необычайно красивый город. Одри фыркнула, пытаясь спрятать под насмешкой странный комок в груди: — Красивый? Дым, поджоги, драки, убийства… в этом городе слишком много грязи, чтобы называть его красивым. — Знаешь, я был по поручению босса в Китае, — начал он спокойно. — Видел улицы Пекина. Был в Индии, в шумных портах. Пол Америки проехал: Нью-Йорк, Новый Орлеан, Лос-Анджелес. Но… — он чуть сильнее притянул её, и она почувствовала его тепло сквозь тонкую ткань платья. — Только в Чикаго самые красивые девушки. Она резко повернула голову, собираясь огрызнуться, но в этот момент он развернул её к себе. Движение было резким, но не грубым: просто он поставил её лицом к себе, так близко, что она ощутила его дыхание. — Малек… — хотела возмутиться она, но слова застряли. Он задержал взгляд на её губах, потом снова встретился с её глазами. И не спросив разрешения, наклонился и поцеловал её. Поцелуй был настойчивым, как и он сам, но в нём сквозила какая-то упрямая нежность, будто он пытался доказать ей не словами. Одри в первый миг замерла, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, позволила себе почувствовать: тепло его губ, крепость рук на её талии, запах кожи. И тут же внутри вспыхнула её упрямая мысль — заранее подготовленный ответ, её щит. Она знала, что скажет. Она резко выдохнула, прервав поцелуй, и чуть отстранилась, но он не отпустил. — Вы думаете, что меня можно вот так просто убедить? Один поцелуй — и я забуду, кто вы? Забуду, чем вы занимаетесь? Малек молчал, только пристально смотрел, будто хотел прочитать в её глазах что-то, что она не собиралась открывать. Одри подняла подбородок, пытаясь вернуть себе привычную дерзость: — Я всё равно не стану вашей. Даже если вы будете уверять, что я — самая красивая в этом городе. — Вот за это я тебя и ценю, Одри. Ты — единственная, кто умеет мне перечить. Она едва заметно дрогнула, потому что его голос звучал не как похвала, а как признание. Но тут же отшатнулась, вывернулась из его рук и, прижимая к себе всё ещё его пиджак, отступила к самому краю парапета. — Не думайте, что это повторится. Ни одна женщина не обязана быть вашим призом. Малек не сделал ни шага за ней. Только снова поправил свою рубашку, будто поцелуй не оставил на нём следа, и произнёс ровно: — А я никогда и не беру призы. Я их завоёвываю. Одри, всё ещё сбитая с толку, первой пришла в движение. Сняла с головы его шляпу, ту самую, что он нахлобучил ей с нахальной ухмылкой. Но теперь её жест был резким, почти злым — она толчком сунула шляпу ему в грудь. — Заберите, — сказала она глухо. — Это ваше. Малек чуть отшатнулся от неожиданности, но поймал шляпу и прижал её к боку. Ни слова. Ни звука. Пиджак, впрочем, она не сняла. Ткань грела её плечи и спину, и от этого ей становилось только кислее на душе. Словно сама себе она противоречила. — Знаете, — она шагнула ближе, но не к нему, а мимо, будто боялась смотреть прямо в глаза. — Вы сами говорили… вы обещаны другой. Не морочьте мне голову больше. Прошу. Эти слова сорвались с её губ, с ноткой горечи, которой она не хотела выдавать. Но Малек услышал. И на его лице что-то изменилось: лёгкая, почти вечная усмешка исчезла, взгляд стал холоднее, словно сталь. — Да, — произнёс он наконец, и голос у него был ровный, почти отрешённый. — Обещан. Но обещание — не всегда выбор. — Тогда, пожалуйста, не появляйтесь в моей жизни. — Не могу такого обещать. — Я не встану между вами и вашей суженой. Вы просто представьте, что будет чувствовать она, когда узнает, что вы делаете. — Повторю, я её не выбирал, — он сунул правую руку в карман. — Повторю, не морочьте мне голову! Одри остановилась, чувствуя, как у неё внутри болезненно сжалось сердце. Она сама же напомнила ему об этом. Она сама же разорвала зыбкую иллюзию их близости. И теперь каждое его слово резало её больше, чем хотелось. Она сжала губы, не ответила. Лишь шагнула мимо него — почти задела плечом, но не обернулась. Воздух на крыше был слишком холодным, и не только из-за ветра. Подходя к двери, она краем глаза всё же посмотрела в его сторону. Малек стоял неподвижно — в белой рубашке и жилете, шляпа всё так же в его руке. Он медленно протянул руку к пачке сигарет Фелонии, оставленной на парапете. Взял одну, повертел между пальцев, будто сам не был уверен, стоит ли. Она почти остановилась, но сжала зубы и пошла дальше. Дверь хлопнула за её спиной, отрезав её от ледяного ветра и от Малека. В груди осталось ощущение, будто что-то очень важное она всё же оставила там, на крыше, вместе с его взглядом и неловким движением руки к сигаретам. Шум зала ударил в уши, стоило Одри только спуститься по лестнице. Дым от сигар смешивался с ароматом кофе и виски, оркестр в углу разливался задорным свингом, а мужские голоса гулко перебивали друг друга в смехе и разговорах. Казалось, крыша с её холодом и молчанием была другим миром, далёким и нереальным. Одри прошла возле сцены, чуть прижимая пиджак, словно боялась, что кто-то его узнает. Она старалась раствориться в толпе, но слишком уж выделялась: высокая, в простом, но подчёркивающем фигуру платье, с растрёпанными локонами, на которых ещё лежала прохлада ночного ветра. И тут, будто из ниоткуда, перед ней появился Давид. — А-а-а! — воскликнул он, растягивая улыбку, и, не дав ей опомниться, схватил её за обе руки. — Вот ты где! Я уж думал, ты сбежала из клуба, пока я за Рафаилом гонялся. Не дожидаясь её ответа, он повёл её по кругу, изображая танец. Его широкие плечи и лёгкая, почти мальчишеская энергия вытянули Одри из её тяжёлых мыслей. Она хмыкнула, но не сопротивлялась. — Давид! — одёрнула она его, но сдержанная улыбка всё же скользнула по её губам. — Что вы делаете? Он хитро прищурился, взгляд скользнул по её плечам. — Ну-ка… — протянул он и опустил её в танце ниже, заглядывая в глаза. — Это что за пиджак? Не иначе как Малек свой отдал? Одри почувствовала, как внутри похолодело. Но наружу она выдала только лёгкую усмешку, с оттенком насмешки над его словами: — О, не смешите меня, Давид. Взяла у гардеробщицы, — она пожала плечами, будто это самое очевидное объяснение на свете. Давид всмотрелся в неё чуть дольше, и в его глазах мелькнуло сомнение. Он будто бы хотел сказать ещё что-то, но махнул рукой: — Ладно-ладно, пусть будет гардеробщица,— он наклонился ближе и, не спрашивая, обнял её за талию. Одри не решалась сопротивляться, но и не отвечала на этот жест. Она видела только его улыбку — мальчишески искреннюю, лёгкую. Слишком простую, чтобы в ней искать подвох. — Вы хоть улыбайтесь, Одри, когда я вас танцевать зову! — шутливо укорил он. — А то я выгляжу как клоун. И тогда она всё же улыбнулась — немного устало, искренне. Словно позволила себе хотя бы на миг отогреться в его лёгкости. — Клоун из вас и правда так себе, — сказала она тихо. — Но танцор ещё хуже. Давид рассмеялся громко, на весь зал, притянул её чуть ближе, но тут же отпустил, чтобы покружить, держа за руку. — Зато я умею добиваться своего, — отозвался он с лукавой искрой в голосе. — И вот — вы уже улыбаетесь. Одри качнула головой, пиджак на её плечах казался теперь ещё более тяжёлым, чем на крыше, и каждый раз, когда она скользила взглядом по толпе, ей чудилось, что чьи-то серые глаза следят за ней издалека. Но Давид был слишком близко, слишком шумен и светел, чтобы она могла признаться себе, что думает совсем не о нём. Оркестр разыгрался, заливая зал вихрем джаза. Контрабас гудел, барабанщик сбивал ритм, трубы весело кричали, и танцующие пары кружились, сами были частью этого безумного вихря. Давид уверенно взял Одри за руку и повёл её прямо в гущу. — Давайте, не сопротивляйтесь! — прокричал сквозь шум музыки, и его смех прорывался сквозь ритм. — Вы же не хотите сидеть в углу, как скучная старуха? — Старухой меня ещё никогда не называли. Он закрутил её, и платье Одри распахнулось лёгкой волной, обнажая колени. Она вскрикнула от неожиданности, но Давид только громче рассмеялся и, крепко удерживая её талию, сделал новый поворот. Люди вокруг расходились, уступая место — будто вся площадка в один миг принадлежала им. — Давид! — почти возмутилась она, но её голос утонул в саксофоне и в его смехе. — Вот так! Вот так, красавица! — он держал её крепко. — Вы созданы для этого танца! И вдруг… музыка, веселье, весь шум зала для Одри исчезли, когда её взгляд невольно метнулся к лестнице. Из тени вышел Малек. Его рубашка без пиджака обтягивала плечи, жилет был застёгнут на все пуговицы, а в руках не было ни бокала, ни сигареты. Лишь взгляд — тяжёлый, уверенный, внимательный. Он медленно остановился у колонны, как будто сливаясь с интерьером, но для Одри это было, словно на сцену вышел кто-то главный. Давид тоже заметил. Его движения на секунду сбились, а в глазах мелькнула тень упрямства. Он резко развернул Одри к себе лицом, его ладони легли на её щёки. — Давид… — не успела она сказать, как его губы накрыли её губы. Одри замерла. Вся энергия танца исчезла, её тело оцепенело, руки остались безвольно по бокам. Поцелуй был стремительным, но для неё — чужим. Где-то за её спиной хлопали ладони в такт музыке, кто-то смеялся, кто-то чокался бокалами — никто не обратил внимания на эту сцену. Никто, кроме одного человека. И только он видел всё ясно. Давид отстранился первым. Его глаза горели азартом, он тяжело дышал, словно сам с собой боролся за это мгновение. — Вы же помните? — тихо, но отчётливо сказал он, не отпуская её лица. — На кону был ваш поцелуй. Вы проиграли в покер, а я забрал вашу проигранную ставку. Её ладони вспотели, но не от поцелуя или танца, а от ощущения, что за её спиной горит чей-то взгляд. Она знала, что Малек всё видел. Знала — и в то же время почти чувствовала это кожей. Одри медленно вырвалась из рук Давида. — Зачем всё это, на глазах у публики? — выдохнула она. — Это была игра. Вы хотите испортить мою репутацию?! Можно было… — И в игре тоже нужно платить по счетам, красавица, — усмехнулся Давид, будто ничего страшного не произошло. Он снова схватил её за руку и дернул, уводя в новый танцевальный поворот. — А теперь улыбайтесь. Вы слишком хороша, чтобы хмуриться. Она подчинилась — не потому, что хотела, а потому, что чувствовала себя загнанной. Но её мысли были уже не здесь. У колонны стоял Малек. Он молча наблюдал, и его лицо не выражало ничего. Ни ярости, ни боли, ни ревности. Только холодная сосредоточенность, от которой у Одри по спине побежали мурашки. И в этой тишине, которая звенела в её голове громче джаза, Одри ясно поняла: этот поцелуй был не просто «платой за игру». Он был вызовом. Музыка сделала последний виток, духовые секции разорвали воздух криками, ударные почти заглушили смех и разговоры гостей. Давид, с широкой улыбкой подхватил Одри за талию, крутанул её так, что платье разлетелось вокруг, и, поймав её руку, плавно вывел из танца. Он тяжело дышал, глаза горели игрой. На его лице был тот самый хищный блеск — смесь победы и насмешки. Одри едва успела перевести дух, как почувствовала, что он снимает с её плеч пиджак. — Что ж, красавица, — сказал Давид нарочито громко, так, чтобы слышали не только ближайшие пары, но и тот, кто стоял у колонны. — Я не хочу, чтобы на вас висело чужое. И с этой театральной важностью он взял её за руку, почти выволакивая через зал, ведя прямо к Малеку. Его шаги были уверенные, широкие, а ухмылка с каждой секундой становилась всё злее. Одри пыталась протестовать: — Давид… не надо, пожалуйста… — её голос тонул в музыке. Но Давид не слушал. Он был слишком доволен своим номером. Они остановились прямо перед Малеком. Тот стоял ровно, как статуя. Он поднял глаза, и их взгляды встретились. Давид разжал пальцы, пиджак почти упал на пол, но Малек его подхватил. Одри удивилась этому жесту, ей казалось, вот-вот эти двое достанут револьверы и начнётся стрельба. — Кажется, это ваше, Малек, — сказал Давид с фальшивой вежливостью, на «вы», как и положено по статусу, будто подчеркивая каждую букву. — Спасибо, что согреваете наших дам, когда мы заняты. Одри почувствовала, как земля уходит из-под ног. Воздух будто стал густым, и даже оркестр играл уже тише, хотя музыканты продолжали гнать ритм. Малек медленно хрустнул костяшками рук, разворачиваясь лицом к Давиду. Его рост сразу дал понять, кто здесь сильнее. Он аккуратно перекинул пиджак через плечо и сказал, так, что слышал каждый рядом: — Давид… советую тебе следить за языком. Иначе однажды ты его прикусишь. Не забывай с кем имеешь дело! Глаза Давида блеснули, но улыбка не исчезла. Он чуть подался вперёд, почти вплотную, всё так же держа Одри. — А я, знаете ли, привык идти до конца. Даже если придётся столкнуться с вами, мистер Малек. Не впервой. Одри резко вдохнула. «Не впервой?» Эта фраза пронзила её, как игла. Она вдруг ясно поняла: это не её вина. Их противостояние началось задолго до того, как она оказалась между ними. Она — лишь искра, а костёр уже тлел. Малек медленно склонил голову набок, его губы дрогнули в холодной усмешке. — Тогда не удивляйся, если в этот раз — дойдёт до конца. Они смотрели друг на друга как два хищника, готовые ринуться в бой. Между ними искры летели такие, что Одри почувствовала их кожей. Она стояла, не в силах пошевелиться, и только тихо прошептала: — Хватит… прошу вас… Но мужчины её словно не слышали. Их поединок был не о ней — он был старше, глубже, жестче. Она лишь оказалась в самом центре вихря. Оркестр резко смолк. Музыканты переглядывались — пришло время для последней композиции вечера. Рафаил появился из-за спины музыкантов, словно специально, чтобы отвлечь внимание. Он поднял бокал, и громко объявил в микрофон: — Господа, дамы… и, конечно, наша звезда сегодняшнего вечера — Одри! — он вскинул руку в сторону, приглашая её на сцену. Зал ожил аплодисментами. Одри, всё ещё чувствуя, как колотится сердце, с трудом выдавила улыбку и пошла к сцене. Каждый шаг был, будто по канату. Она знала: за её спиной остались два человека, и их взгляд прожигает её одновременно с двух сторон. Свет прожекторов упал на неё. Она взяла микрофон и закрыла глаза. Музыка зазвучала — медленная, тягучая, словно туман над рекой. И Одри начала петь. Зал замолк. Люди слушали, а она пела — о тоске, о том, что нельзя выбрать сердце, о городских огнях, которые не греют в одиночестве. И где-то внизу, у колонны, два мужчины смотрели на неё, но видели друг друга. Её голос ещё тянул ноту, когда в зале раздался гулкий треск — двери сорвались с петель, и в клуб ворвались люди в тёмных пальто и шляпах. Крик, звон металла, и резкое: — Федеральное бюро! Всем оставаться на местах! Музыка обрубилась, как ножом. Трубы захрипели в пустоте, барабанщик опустил палочки. Люди в зале заметались, бокалы с вином и виски разлетались на осколки, скатерти рвались, кто-то уронил чемодан с картами. Фелония выскочила в центр, её глаза метали молнии. Она взвыла, не стесняясь в выражениях: — Какого чёрта вы врываетесь сюда?! Это частное заведение! Вы знаете, кто я?! — Именно поэтому мы здесь, мэм, — холодно ответил агент, показывая удостоверение. Одри, стоявшая в свете прожекторов, чувствовала, как у неё дрожат колени. В зале творился хаос: люди судорожно засовывали бутылки в тайники под столами, кто-то прикрывал двери к подсобкам, где хранилось оружие. Мужчины в костюмах стремительно пытались выглядеть «почтенными гражданами», а на самом деле лица у них были напряжённые, побелевшие. — Продолжай… пой, — шепнул кто-то из оркестрантов, сам не веря в сказанное. И Одри, сжав микрофон, вдохнула. Голос дрогнул, но она поймала мелодию — её пение стало прикрытием, тонкой вуалью, под которой клуб пытался спрятать страх. Каждая нота будто отдавала вибрацией в груди, и, под этот ритм, Одри заметила его. Малек крался меж столов, будто тень. В руке — блеск металла, револьвер. Его глаза неотрывно смотрели на неё, а вокруг него люди сами расступались, не смея задерживать дыхание. Она спела очередную строчку, и сердце заколотилось сильнее. Малек двигался так, словно сам был частью её песни — точный, опасный, выверенный. И когда он оказался внизу у сцены, его шаги совпали с аккордом рояля. Он протянул руку ей руку, и рывком схватил её запястье, потянув немного на себя. — Идём. Сейчас же, — прошептал, почти не двигая губами. Одри едва не уронила микрофон. — Куда?.. Я пою! — выдохнула она, пытаясь сопротивляться. — Ты не понимаешь, — его голос был низкий, твёрдый. — Если федералы узнают, кто ты, они потащат тебя на допрос. Ты не должна тут светиться. — Но публика… — её голос сорвался. Малек не дал договорить. Он потянул её за собой, за кулисы, его ладонь крепко сжала её руку. Она пыталась вырваться, но его хватка была железной. — Малек! — говорила она, путаясь в складках занавеса. — Они всё равно видели меня! — Вряд ли запомнили лицо, — резко бросил он. — Я отведу тебя, ты будешь в безопасности. Он прижал её к стене закулисья, тень падала на его лицо. В его глазах был холод и что-то ещё — тревога, которую он пытался скрыть. — Одри, если тебя хоть один из них поймает… — он осёкся, но по выражению его лица было ясно: лучше бы весь клуб сгорел дотла. Одри чувствовала, как её сердце рвётся из груди. Она никогда не видела его таким. Суровым, почти злым, но в этой злости было отчаяние. — Малек… — прошептала она, не понимая, чего боится больше — федералов или того, что происходит между ними. Его рука на её запястье чуть дрогнула, он будто на секунду позволил себе слабость: — Я не дам им тебя забрать. Они не будут мелочиться с тобой. Допрос… не всегда… — Тебя пытали федералы? — Ещё как. И я не хочу, чтобы ты познала ту же участь. Из зала донёсся крик Фелонии, грохот — кто-то опрокинул стол. Агент требовал открыть заднюю кладовую. Одри вдруг ясно поняла: мир рушится прямо сейчас, но рядом с Малеком ей было… спокойнее. — Тогда веди, — сказала она твёрже, чем ожидала сама от себя. Он кивнул, и в его взгляде мелькнула тень улыбки. Малек снова крепко взял её за руку, и они начали пробираться по узкому коридору за сценой, где гул голосов казался далёким, но опасность дышала в затылок. Его шаги были быстрыми, резкими, будто каждое мгновение могло стать последним. Но он не учёл, что даже здесь, за кулисами, рыскали агенты. Их настиг грубый голос: — Стойте! Перед ними вырос мужчина в плаще и шляпе, с удостоверением, поднятым на уровень лица. В другой руке — револьвер. Он смотрел прямо на Одри. — Что это у нас? — протянул агент, разглядывая платье Одри. Он сразу понял, что она тут работает. — Певица решила прогуляться? А позади?.. Одри замерла, дыхание сбилось, она чувствовала, как ладонь Малека сильнее сжала её руку. Тот сделал шаг вперёд, поставив себя между ней и стволом. — Она просто испугалась шума, — сказал Малек спокойно, с ледяным оттенком в голосе. — Я вывожу её, чтобы не упала в обморок прямо на сцене. У нас тут женщины, а не бойцы. Агент прищурился. — С чего это вам так важно? Малек чуть склонил голову, его тон стал ещё холоднее: — Я отвечаю за порядок в этом заведении. Ваша работа — искать бутлегеров и оружие, а не приставать к артисткам. — А ещё арестовать банды, которые здесь властвуют, — добавил федерал. Секунда тишины. Одри чувствовала, как колени снова подгибаются, но в этот момент вдруг раздался шум шагов и громкий голос: — Ах ты, мерзавец! Из-за угла коридора буквально влетел Давид. Лицо его пылало, глаза играли, и он бросился к Малеку и Одри с такой яростью, что даже агент вздрогнул. — Ты посмел трогать МОЮ жену?! — Давид загремел так, что эхо ударило по стенам. Он схватил Одри за плечи, развернул к себе и театрально прижал к груди. — Я всего на пять минут оставил её одну, а ты уже… — Давид, что ты несёшь?! — выдохнула Одри, но он сжал её руку и зашипел в ухо: — Молчи или играй! Агент озадаченно моргнул, глядя то на Давида, то на Малека, то на Одри. — Ваша жена?.. — Разумеется! — Давид выкрикнул, словно оскорблён самой мыслью о сомнении. — Мы женаты уже три года! А этот тип — её ухажёр! Понимаете? Я застал их за кулисами! Я давно жаждал расправиться с вами, любовнички! — Чёрт возьми… — агент скривился, не зная, как реагировать. — Нам не до семейных драм… — Вот именно! — Давид подхватил момент, демонстративно обнял Одри за талию, крепко прижимая к себе. — Убирайтесь к чёрту и ищите контрабанду. А я разберусь со своей неверной дамочкой сам! Одри стояла, прижатая к Давиду, чувствуя, как он буквально трясётся от напряжения, но играет убедительно. Агент махнул рукой: — Ладно, к чёрту вас. Разбирайтесь сами, — и пошёл дальше по коридору. В тот миг Давид резко толкнул Одри к выходу в боковую дверь. — Быстро! Пока он не передумал! Одри послушно побежала рядом, она только обернулась на секунду… Малек остался стоять у стены, его рука всё ещё была сжата в кулак. Глаза — холодные, как лёд, но в этом льде горел огонь, спрятанный глубоко. Он смотрел им вслед — ей вслед. Одри отвела взгляд, не выдержав. Давид рванул дверь, и они исчезли в темноте переулка, оставив Малека один на один с федералами.