Чикаго под джазом

Машина мягко рванула с места, колёса с хлюпаньем проехались по лужам. Фары выхватывали из темноты мокрые мостовые, блеск витрин, силуэты спешащих прохожих. Одри устроилась на пассажирском сиденье, кутаясь в пальто, которое принёс Малек. Ботинки болтались на ногах, и каждый раз, когда она переставляла ногу, каблук громко стукал по полу автомобиля. Она неловко посмотрела на Малека сбоку: он сидел за рулём, крепко сжимая его руками в кожаных перчатках. Скулы напряжённые, взгляд сосредоточенный, будто он смотрел не на дорогу, а внутрь самого себя. Чтобы хоть как-то разрядить тягучую тишину, Одри тихо спросила: — Это… ваша обувь? Малек чуть приподнял уголок губ, не отрывая взгляда от дороги. — Конечно моя. А чья же ещё? Она покосилась вниз на огромные ботинки, которые еле держались на её ступнях. — А пальто? — спросила осторожно. — Оно же… женское. Малек молчал. Секунда. Две. Машина мягко повернула на перекрёстке. Он даже не посмотрел на неё. — Пальто как пальто, — отрезал наконец. Одри прикусила губу. Хотелось спросить, чьё именно, но она почувствовала в его голосе ту ноту, которая не терпела расспросов. И от этого стало только хуже: сердце защемило, словно её душили не ремни пальто, а сама его молчаливость. Машина мчалась по вечернему Чикаго. Тишина внутри автомобиля резала сильнее, чем шум снаружи. Она не выдержала: — Куда мы едем? Малек на секунду перевёл взгляд на неё, глаза его были тёмные и усталые, но голос прозвучал твёрдо: — Ко мне. У Одри даже не нашлось что сказать. Слова застряли где-то в горле. Обычно она бы вспыхнула, заспорила, начала язвить, но сейчас… ей не хотелось оставаться одной. Воспоминание о тяжёлых шагах в библиотеке, о мужском смехе и словах о предательстве не отпускало. Она отвела взгляд в окно. За стеклом промелькнула вывеска закусочной, где-то играла живая музыка, из дверей вышла пара — мужчина в шляпе и дама в перчатках. Одри вдруг остро почувствовала, насколько чужой для неё стал этот город. — Вы злитесь на меня? — спросила она, не поворачиваясь. — Злюсь, — честно ответил Малек. — Но больше на себя. Эти слова повисли в воздухе, как сигаретный дым. И на мгновение показалось, что Чикаго стих, оставив их одних в машине, на этой бесконечной дороге сквозь ночь. Машина глухо рокотала мотором, выдыхая запах бензина и масла. Одри сидела боком, всё так же кутаясь в просторное пальто. Руки похолодели — от холода, от пережитого ужаса, а может, от мысли, что сейчас она одна с Малеком, и в этой замкнутой коробке машины некуда деться от его тяжёлого молчания. — Почему вы… злитесь на себя? Малек сжал руль так, что скрипнула кожа перчаток. Его профиль выглядел суровым: резкие тени под скулами, узкая линия рта. — Потому что ты могла пострадать, — сказал он глухо. — Если бы они тебя заметили раньше… если бы догнали… Одри сжала губы. В её голове вновь вспыхнула сцена. Она вздрогнула, будто и вправду почувствовала горячее дыхание на шее. Малек заметил её движение, скосил на неё взгляд: — Ты видела их лица? — Да, — кивнула она быстро. — Я старалась рассмотреть каждого. — Хорошо, — коротко ответил он. Казалось, это «хорошо» весило больше, чем целый монолог. Малек не только слушал её — он уже складывал в голове картину, выстраивал план, как шахматист, который раз за разом перебирает ходы. Она вспомнила обрывок разговора, услышанный за стеллажами. — Я ещё… слышала одно имя. Джимми. Малек приподнял бровь. — Джимми? — он повторил, словно пробуя имя на вкус. — Знакомое что-то… Чёрт. Где-то я его уже слышал. Его голос стал жёстче, словно ниточка вела его к давно забытому узлу. Машина проехала перекрёсток и вышла на широкий проспект. И тут Одри заметила справа яркий свет. На большой пустой площадке рабочие устанавливали гигантский экран. Перед ним ровными рядами уже размечали парковочные места. Люди суетились, таскали кабели, громко переговаривались. Она невольно прильнула к окну. В её глазах на секунду загорелся детский огонёк любопытства. — Это что? Малек скосил взгляд. — Новое развлечение. Автокинотеатр. Драйн-ин. Одри вытянулась в улыбке, забыв о босых ногах, о страхе, о криках в библиотеке. — Никогда не смотрела кино в машине… — она сказала это почти мечтательно, будто делилась тайной мечтой. Малек лишь хмыкнул, и автомобиль проехал мимо, утянув её взгляд за собой. Одри разулась, сидела, обхватив колени, и думала о том, что с каждой минутой погружается в мир, в который сама бы никогда не шагнула. Впереди уже маячили огни улицы, где находился дом Малека. Машина медленно сворачивала туда, где для Одри открывалась новая глава — опасная и неизбежная. Здесь не гремела музыка из баров, не мигали вывески казино. Перед ними показался высокий забор, весь оплетённый диким виноградом. Даже осенью он держался густым и зелёным, скрывая то, что находилось внутри. Особняк. Двухэтажный, с широким крыльцом и колоннами, он выглядел не как дворец богача, а скорее как крепость: надёжный, укрытый от любопытных глаз, но внутри явно дышащий уютом. Одри вдруг ощутила усталость — такую, что хотелось упасть прямо на ступени и больше не вставать. Малек первым вышел из машины, обошёл её и открыл дверь для Одри. Она, всё ещё шлёпая в больших ботинках, выбралась наружу и подняла глаза на дом. — Здесь вы живёте? — спросила она негромко, почти с уважением. Малек кивнул. — Здесь я сплю, когда удаётся. Жить… — он сделал паузу, будто не нашёл нужного слова. — Жить тут некогда. Они поднялись по ступеням. Малек достал ключ и открыл тяжёлую дверь. Одри застыла на пороге. Просторный холл с лестницей наверх, ковры приглушённых тонов, картины в тёмных рамах, лампы в абажурах — всё это дышало спокойствием, но под этим спокойствием чувствовалась твёрдая рука хозяина. — Проходи, — сказал Малек, вешая пальто на крючок. — Не стой, как в музее. Одри шагнула внутрь, разулась у входа. Её босые ноги оставляли на ковре следы. Она смущённо опустила глаза. — Я испачкаю вам весь дом. — Перестань, — отмахнулся он. — Это всего лишь ковёр. Проходи. Она подняла взгляд, заметив, что он смотрит на неё пристально. Его глаза были не строгие, а печальные, словно то, что случилось с ней в библиотеке, ударило и по нему. — Вы ведь на себя злитесь не только из-за меня, верно? — осторожно спросила Одри. Малек пожал плечами и прошёл в гостиную. — Я злюсь, потому что мои люди должны были раньше узнать, что чужие бродят нашему району. Потому что если бы ты осталась там ещё на пару минут — тебя могли вынести вперёд ногами. Он резко остановился и повернулся к ней: — Ты понимаешь это? Одри опустила голову. — Понимаю… — В следующий раз — беги! Как можно быстрее. — Я и бежала, — ненароком улыбнулась шатенка. — И вправду… — Малек сунул руку в карман и быстро поднял уголок губ. — Они говорили про свадьбу дочери Дона… и что хотят перебить всю семью. На лице Малека дрогнула тень. — Да, Кассиэль доложил, — он прошёлся по комнате, провёл ладонью по изголовью кресла. — Значит, не просто пьяные разговоры. Это подготовка. Одри только теперь распахнула пальто. — Может… может, я зря вмешалась? Малек остановился и посмотрел на неё прямо. — Если бы не ты, мы бы узнали об этом слишком поздно. Так что нет, не зря. Но больше не геройствуй, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты была втянута в это. — Мне кажется уже поздно, Малек. Она выдохнула, словно сбросив тяжесть. Впервые за этот вечер в груди стало чуть легче. — Может тебя увезти? — Что? Это ещё зачем? Малек не ответил, подошёл ближе, протянул руку к её пальто. — Позволь взять у тебя пальто? — Позволю. Брюнет аккуратно стал позади неё и неспешно снял одеяние. Он положил пальто на диван, а Одри опустилась рядом в кресло, и рассмеялась сквозь усталость. — Признавайтесь, чьё это пальто? — спросила она, заглядывая на него искоса. Малек отвернулся к окну. — Это неважно. — Для вас, может, и неважно. Но для меня… любопытно. — Одри, — он произнёс её имя с нажимом. — Ты слишком много вопросов задаёшь для девушки, которая только что спасалась бегством. — А я такая, — она ответила твёрдо. — Если я молчу — значит, всё совсем плохо. — Я это заметил. Они встретились взглядами. Между ними повисла пауза, тяжёлая и живая. Малек всё так же стоял к ней боком. — Это пальто я купил для тебя, — сказал Малек вдруг, будто невзначай, но голос его прозвучал тяжело. Одри застыла как статуя гостиной, она моргнула, словно не расслышала. — Для… меня? Малек шагнул ближе, опёрся рукой о спинку кресла, не глядя прямо на неё. — Хотел подарить. Давно. Но… — он махнул рукой. — Обстоятельства всегда вставали поперёк. Давненько оно ездило в машине вместе со мной. И вот наконец… пригодилось. — Малек… я не могу принять такой подарок. Это слишком… слишком дорого. Он усмехнулся, горько, без тени радости. — Ну конечно. Что ещё я должен был ожидать? — сказал он, словно сам себе, и отвернулся. Одри растерянно опустила взгляд. Казалось, весь уют этого дома стал давить на неё — картины в рамах, тяжёлые шторы, мягкий свет ламп — всё это будто говорило о том, что она здесь чужая. Она осталась в кресле, а хозяин дома направился в ванну. Через минуту вернулся со стопкой свежих полотенец. Он протянул их ей. — Можешь принять душ. Тебе нужно согреться. Одри взяла полотенца и не удержалась от тихого смешка. — Забавно… — сказала она. — Что? — он нахмурился, но в глазах мелькнул интерес. Она подняла глаза и, улыбнувшись во весь рот, ответила: — Я просто вспомнила, как вы сидели у меня дома… в одной простыне. Мокрый до нитки. Малек усмехнулся уже мягче, качнул головой. — Верно. И моя одежда всё ещё у тебя, если ты её не порезала или не сожила. — Я её перестирала, — сказала Одри, чуть приподнимая подбородок. — И погладила. — Ты удивляешь меня, Одри, — он кивнул в сторону ванной комнаты. — Иди. Освежись. Она задержалась на мгновение, обняв полотенца, как защиту. В его словах и в этом доме было слишком много двойного смысла, слишком много не проговорённого. Но спорить не стала — просто прошла мимо него в ванную, слыша, как за её спиной тихо скрипнул паркет и снова воцарилась тишина. Пар от горячей воды всё ещё щекотал кожу, волосы были закручены в полотенце, второе плотно обвивало её тело, замыкаясь на груди. Она чувствовала себя неловко, но выбора не было — одежды чистой не было, кроме этой временной «одежды из хлопка». Она открыла дверь, вышла. — Малек! — позвала она. — Тут, — отозвался он глухо. Звук его голоса вывел её на кухню. Малек стоял у стойки, в руках — бокал с янтарной жидкостью, рядом на столе уже стояла вторая порция. Он встретил её взгляд лишь на секунду, затем поспешно отвёл глаза, будто боялся задержаться. — Возьми, — он кивнул на стакан. — Виски. Он согреет изнутри лучше чая. Одри сжала бокал, отпила маленький глоток, и горло обожгло, а потом по телу разлилось приятное тепло. Она шумно выдохнула. — Крепкий. — Так и должен быть, — коротко ответил Малек и отошёл к окну, уставившись в темноту за стеклом. Его силуэт в полумраке кухни казался скульптурным: широкие плечи, тень на лице, и только рука с бокалом зашевелилась в отблесках лунного света. — Вы всегда пьёте один? — спросила Одри, чтобы разрядить паузу. — Почти всегда, — отозвался он, не оборачиваясь. — Но сейчас, похоже, у меня компания. Она натянуто улыбнулась, хоть он и не смотрел на неё и снова отпила. Жар от алкоголя быстро ударил в голову — голодное брюхо тихо заурчало. Её взгляд зацепился за шерстяные носки на стуле. Малек кивнул в их сторону. — Надень. Полы холодные, а я не хочу потом слушать, что ты заболела второй раз. — Шерстяные носки… Не думала, что у вас, мафиози, есть что-то столь домашнее. Малек тихо усмехнулся, наконец обернувшись. — Ты думаешь, мы спим в ботинках и с пистолетом под подушкой? — Ну… — Одри пожала плечами, удерживая полотенце на груди. — Никогда не задумывалась… как вы все спите. Но теперь представляю именно так. — Я даже видел Рафаила в пижаме, — он хмыкнул и допил виски. — Панталоны как у бабушки. Она осторожно села на стул и уставилась на него. — Малек… — начала она нерешительно, но всё же расхохоталась. — Это очень смешно. Он посмотрел на неё долгим взглядом, тяжёлым, почти прозрачным, и поставил бокал на подоконник. — Хорошо, что чепчика на нём не было. Я бы тогда не смог его серьезно воспринимать. А хотя… и так не воспринимаю. — Мило. — И не говори. Одри кивнула. — А вы в чём спите? — Хочешь посмотреть? — Он опёрся на подоконник обеими руками. — Могу подняться на второй этаж. Она вздохнула, потом сжала губы. — Нет, не нужно. Малек прищурился. — А жаль, — он нахмурился, потер переносицу. — У меня такая коллекция розовых сорочек. — А чего же вы тогда не захотели примерять мой розовый халат? Одри осторожно отпила ещё немного виски, почувствовала, как он моментально ударил в голову. Чтобы скрыть лёгкое головокружение, она улыбнулась сильнее. Снаружи проехал грузовик, скрипнули тормоза. Они оба замолчали. Одри отвела взгляд, рассматривая свои ноги, спрятанные в шерстяных носках, и только потом тихо произнесла: — Спасибо… — Было бы за что, — бросил Малек. Она фыркнула, потянулась за ещё одним глотком виски, но он быстро подошёл и мягко отнял стакан. — Ты, наверное, ещё утром ела? На голодный желудок негоже пить, даст сильно по шарам. Одри возмущённо посмотрела на него, но спорить не стала. В ней раздалось предательское урчание. Одри вспыхнула, прижала ладонь к животу, но было поздно. Малек услышал, а организм подтвердил его догадку. — Нет, — пробормотала Одри, покраснев. — Я не голодная. — Я не дурак и не глухой. Тебя нужно накормить. — Тогда… я приготовлю что-нибудь, — она рывком поднялась. — У вас ведь должно быть хоть что-то в холодильнике? Но Малек твёрдо усадил её обратно на высокий табурет. — Сиди. Ты — гостья. А гостьи на кухне не командуют и не заведуют кастрюлями. — Что? — её глаза округлились. — А кто тогда? Малек повернулся к холодильнику, распахнул его дверцу и начал доставать продукты. — Я. — Вы? — в голосе Одри прозвучал неподдельный смех. — Вы умеете готовить? Малек чуть скосил на неё взгляд, уголок губ дрогнул. — Это моё маленькое хобби. Неожиданно, да? — Очень неожиданно, — честно ответила Одри. Он закатал рукава рубашки выше локтя, продемонстрировав крепкие руки с едва заметными следами старых шрамов, и поставил сковороду на огонь. В дело пошли помидоры, базилик, яйца, кусок сулугуни и тонкие ломти хамона. Одри, наблюдая за этим, не удержалась: — Вы что, тайно живёте двойной жизнью? Днём — мафиози, ночью — шеф-повар? Хотите составить мне конкуренцию? — Шеф-повар? — Малек фыркнул, ловко разбивая яйца в миску. — Нет. Но если голод ударит, уметь накормить себя — полезное качество. — Я поражена, — с улыбкой сказала Одри. — Обычно мужчины вашего типа максимум открывают консервы зубами. Малек поднял нож, нарезая томаты. — Мужчины «моего типа»? — Да, — она хитро сощурилась. — Те, кто ходят в шляпах, стреляют быстрее, чем думают, и курят сигары, даже не докурив до фильтра. Малек усмехнулся, но заметил, что она уставилась на его руку. — Что не так? — Вы нож смешно держите, — не удержалась Одри. — Словно боитесь порезаться. Он театрально возмутился, развернувшись к ней с ножом в руке. — Смешно? Ты хочешь сказать, что у меня нет техники? — У вас её вообще нет! — засмеялась она. — Вы давите помидор, а не режете его. Малек покачал головой, но в его глазах мелькнула искра. — Вот неблагодарная. Я тут, значит, готовлю тебе ужин, а ты смеёшься над шефом. — Я же говорю, вы не шеф, — Одри закрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться ещё громче. — Вы мафиози. — Ладно, значит — мафиози с омлетом, — сказал он с притворной серьёзностью, переворачивая яичную смесь на сковороде. Запах поджаренного сыра, базилика и помидоров заполнил всю кухню. Одри вдохнула, сглотнула накопившуюся слюну. — Боже… пахнет так, будто я в ресторане. — А ты в ресторане, — отозвался Малек. — В ресторане с одним столиком. — И где же меню? — парировала она. — Меню? — он поднял лопатку. — Блюдо дня: омлет и хамон. Выбор ограничен, мисс. — А десерт? — подколола она, слегка склонив голову. Малек на секунду задержал на ней взгляд, потом вернулся к сковороде. — Десерты закончились. И появятся, только если ты заплатишь, чему-нибудь особенным. — Малек! — возмутилась его гостья. — Да шучу! Одри почувствовала, как щеки загорелись, и поспешно отвела глаза. Он поставил перед ней тарелку. — Вы открываетесь с новой стороны. Сейчас вы так похожи на обычного человека. — А я и есть обычный человек, Одри. Только тебе всё время хочется видеть во мне чудовище. Она опустила взгляд к тарелке. Внутри всё смешалось — голод, тепло алкоголя и странное ощущение, что он прав. Малек вернулся с новой бутылкой виски, сел напротив, на столе хрустальные стаканы, он медленно плеснул жидкость в свой стакан, и в тот же миг Одри протянула к нему свой, слегка засмущавшись: — Долейте и мне. Когда я ещё выпью такой виски? — она нарочно произнесла это насмешливо. Малек наклонил бутылку, вынося густой запах дубовой бочки и карамели. Наливал медленно, будто смакуя сам процесс. — Хоть каждый день, — сказал он тихо. — Если останешься. Одри замерла, крепко обхватив бокал. Она не поняла — это было предложение? Или всего лишь случайная фраза, сказанная под всплеск алкоголя? Сердце кольнуло, но отвечать она не стала. Сделала глоток, чтобы замаскировать паузу. Малек молча наблюдал за ней, потом неожиданно откинулся назад и вздохнул: — Слушай… — он потер рукой щёку, словно не знал, с какой стороны начать. — Я должен извиниться. — За что? — Одри вскинула брови. — За то, что тогда, у тебя дома, я… — он отвёл взгляд, нахмурился. — Я сорвался. Наорал. Не должен был. Одри покрутила вилкой, слегка улыбнулась. — После такого блюда, Малек, я вам многое прощу. Он прищурился, склонил голову набок. — Многое? Даже… это? Не дав ей времени ответить, он наклонился к ней и поцеловал. Коротко, но резко. Одри выронила вилку — металл глухо звякнул о тарелку. Она остолбенела, глядя на него расширенными глазами. Малек отстранился, медленно, будто боялся своей собственной дерзости. В его лице читалась готовность к любому ответу — ударить, оттолкнуть, рассмеяться. Но что-то странное произошло, Одри будто накрыла лёгкая волна опьянения, смело подталкивая к поступку, на который в трезвом уме она бы не решилась. Она схватила его за воротник рубашки и рывком притянула к себе. Выдохнула она и впервые сама поцеловала его. И этот поцелуй был уже другим — смелым, неосторожным. В нём было всё: её страхи, усталость, отчаяние и та самая уверенность, которую внезапно подарил ей алкоголь. Малек замер лишь на миг, а потом ответил, прижимая её ближе, так, будто не хотел отпускать. Она отстранилась первой, дыхание сбивалось, щеки горели. — Что мы делаем? — пробормотала Одри, закрыв лицо ладонями. Малек усмехнулся, голос его звучал как всегда уверенно: — Ты сама начала. — Вы первый! — тут же парировала она, покраснев ещё сильнее. — Но ты продолжила, — заметил он, наклоняясь снова. — Значит, хотела этого не меньше. Одри закрыла глаза, качнула головой. — Это всё виски… — Пусть будет виски, — сказал Малек и снова поднял свой стакан. — Но я видел, как ты смотрела на меня, Одри. Не спишешь всё на алкоголь. Она принялась ковырять омлет. — А если завтра я скажу, что это была ошибка? — Значит, завтра мы снова приготовим омлет, — усмехнулся он. — И проверим, ошибка ли это. Одри не удержалась и рассмеялась, звук её смеха раскатился по кухне, смешавшись с запахом базилика и дыма жарки. Но где-то глубоко внутри, ей было страшно — страшно от того, что она чувствовала себя рядом с кем-то не в плену, а свободной. Остаток трапезы они провели в молчании. — Спасибо за ваш ужин, за тепло… и за то, что не выгнал меня. Но мне пора домой. Завтра нужно выйти на смену. Малек поднялся из-за стола, его стул скрипнул по деревянному полу. — Домой? — он глядел сверху вниз. — После того, что случилось сегодня? После твоего побега из библиотеки? — он покачал головой. — Это не безопасно, Одри. Она резко подняла глаза. — Я не могу остаться. Это будет… неправильно. — Неправильно? — он усмехнулся краем губ. — У меня в доме есть отдельная спальня. Там тебя никто не тронет. Одри нахмурилась, услышав его интонацию. — Никто? — спросила она, подчеркнуто глядя ему в глаза. Малек выдержал её взгляд. — Никто, — твёрдо произнёс он. — Даже я. Она не ответила сразу, будто проверяя его слова на прочность. Тогда он добавил мягче: — Позволь хотя бы показать комнату. А потом решишь сама. Он собрал тарелки, кинул их в раковину, не заботясь о шуме, и без лишних слов направился к лестнице. Одри, поправив полотенце на груди, последовала за ним. На втором этаже царила тишина. Деревянные ступени тихо поскрипывали под их ногами. Малек остановился у массивной двери из тёмного дерева и распахнул её. — Прошу, — произнёс он с едва заметной иронией и провёл рукой по воздуху, приглашая войти. Комната перед ней оказалась светлой и просторной. Высокое окно в пол занавешено лёгкими кремовыми шторами, кровать с резным изголовьем застелена чистым бельём, на тумбочке лампа, слишком современная для здешней мебели. В углу — кресло с пледом, на стене — старинные часы. — Уютно, — тихо сказала Одри, оглядываясь. Она повернулась к нему. — А вы? Где будете спать? — В своей спальне, — ответил он спокойно. — В конце коридора. Она кивнула, чувствуя, как странно становится от того, что всё выглядит слишком… правильно. Слишком по-домашнему. — Спасибо, Малек, — произнесла она чуть тише. — За всё это. — Ты слишком часто говоришь спасибо. Мне становится не по себе. Он пожал плечами, как будто его благодарность смутила. — Пижамы у меня для тебя нет, — сказал он, пытаясь разрядить атмосферу. — Но я могу принести рубашку. Он сунул руки в карманы. Облокотился о дверной косяк. — Было бы отлично. — Я быстро. Малек через несколько минут принёс черную рубашку, на ней ещё болтался ценик. Одри хотела сказать спасибо в очередной раз, но лишь кивнула. Он протянул ей рубаху, ещё секунду смотрел на неё, будто хотел что-то добавить, но потом лишь неловко кивнул. — Ладно, отдыхай. Спокойной ночи. — Доброй… ночи. Он развернулся и пошёл вниз, шаги его гулко отдавались по лестнице, а Одри осталась стоять посреди комнаты, крепко сжимая принесённую вещь. Одри закрыла за ним дверь, подошла к кровати, осторожно провела рукой по гладкому покрывалу, словно проверяя, не обман ли вся эта мягкая роскошь. Одри неторопливо сняла полотенце и накинула рубашку на плечи, позволив ткани скользнуть по голой коже. Рукава оказались слишком длинными — они почти скрывали её пальцы, и ей пришлось один раз откинуть край, чтобы освободить ладонь. Полы рубашки спадали почти до середины бедра, и эта несоразмерность делала её вид ещё более хрупким и в то же время соблазнительным. Она застегнула его лишь несколько пуговиц, в районе груди, расставила руки и, как ребёнок, упала на широкий матрас. Он пружинисто принял её тело, утопил в себе, и на миг ей стало смешно: «вот это да, будто в облако.» Но смех быстро растаял. Мысли, напротив, нахлынули, как вода в прорванный шлюз. «Зачем я это сделала?» — в голове снова и снова крутился один и тот же вопрос. Перед глазами вставала сцена на кухне: как он нагнулся к ней, как его губы коснулись её губ — коротко, осторожно. А потом, как будто против воли, как будто чья-то чужая сила двигала её руками, она сама схватила его за воротник и потянула к себе. И поцеловала. Сама. САМА! — Значит… всё же я что-то чувствую к нему, — прошептала Одри в пустоту комнаты. Голос выдавил признание, которое она никак не хотела принимать. Она уткнулась лицом в подушку, стараясь утопить стыд, но вместе с ним в груди копошилось что-то другое — странное, тёплое, сладкое. Ей понравился этот поцелуй. Одри перевернулась на бок, потом на другой, снова на спину. Подползла выше, откинулась на мягкие подушки, стараясь вытеснить мысли усталостью. Но чем больше пыталась, тем крепче они держали её. Тени от занавесок, тихое тиканье настенных часов, редкие звуки ночного Чикаго за окном — всё это лишь подчёркивало её одиночество и беспокойство. Она прищурилась, всмотрелась в циферблат: стрелки упрямо показывали двадцать минут второго. Час, как минимум, она ворочалась без толку. — Чёрт, — выругалась и резко села. Встав, босыми ногами осторожно ступила на прохладный пол. Пружины кровати тихо скрипнули, провожая её, подошла к окну, приподняла край занавески. Снаружи всё ещё шевелился город, эта часть города казалась другой — тихой, защищённой, будто изолированной от суеты. Она прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь протрезветь. Но в голове всё равно был он. Она стиснула зубы. «Зачем он поцеловал меня? А главное — зачем я ответила? Я же сама сказала, что не хочу быть ничьей любовницей. Что не хочу стоять между ним и его будущей невестой. Но…» Она закрыла глаза, тяжело выдохнула. «Но я больше не могу отрицать, что чувствую рядом с ним что-то, чего не чувствовала ни с кем.» Одри оттолкнулась от окна, снова посмотрела на часы. Сон не приходил. Она прошлась по комнате, коснулась кресла с аккуратно сложенным пледом, села — но тут же поднялась снова. Внутри было беспокойство, жгучее, как виски, и тихое, но настойчивое желание — услышать его голос. Подошла, открыла дверь спальни, когда вдруг столкнулась с ним: Малек стоял прямо у двери — будто собирался постучать, но не успел. — Одри? — его голос сорвался на хрип. — Я… не знал, спишь ты или нет. Хотел постучать, но… решил не нужно… прислушался… не знаю зачем я пришёл. Она растерялась, глядя на него: лишь тёмные брюки, голый торс, блеск влажной кожи после душа. Шрам, огромный, через ключицу, твёрдая линия плеч, и этот наглый взгляд, каким он всегда умел прожигать до костей. — Малек… — тихо выдохнула она, но не успела сказать больше. Он шагнул вперёд и впился руками в её талию, пальцы жёстко, почти болезненно сжимали её, вторая рука потянулась вверх, зарылась в волосы, откидывая её голову назад. Его поцелуй был ненасытным, грубым, как у голодного человека, слишком долго державшего себя в узде. Одри застонала сквозь поцелуй и сама прижалась к нему, её ладони скользнули по его груди, потом выше — к шее, впиваясь ногтями в кожу. Она тянула его ближе, глубже, вожделенно. — Одри… — прошептал Малек, отрываясь всего на секунду. — Ты понятия не имеешь, как долго я держался. Он снова накрыл её губы, повёл её назад, шаг за шагом, Одри спиной уткнулась в стену, и холод бетона пронзил сквозь тонкую ткань. Она ощутила, как он прижимается к ней всем телом, и низ живота болезненно сладко сжался от этого давления. — Малек… — она уткнулась ему в грудь и слегка отстранила. — Это… неправильно. — Тогда останови меня, — он наклонился, пробормотал ей в губы. — Скажи, что не хочешь. И я уйду. Но она не сказала. Вместо этого резко потянула его за шею, снова целуя. Малек коротко окинул её взглядом, ухватился за пуговицы, позволил ткани упасть вниз. Его глаза потемнели, дыхание стало чаще. — Ты сведёшь меня с ума… — в его голосе звучала не угроза, а болезненное признание. Его руки были горячими и настойчивыми, скользили по её талии, по спине, оставляя на коже огненные следы. Она чувствовала, как дрожит сама от смеси страха, возбуждения и безумного предвкушения. И когда он, не разрывая поцелуя, поднял её на руки, понёс к кровати, Одри поймала себя на том, что больше не думает — ни о статусе, ни о запретах, ни о том, что утром они снова станут чужими.