Чикаго под джазом

Колёса с лязгом и скрипом остановились у обочины. Тормоза взвизгнули, и на мгновение в салоне воцарилась звенящая тишина. Затем — щёлкнули дверные ручки, заскрипели ботинки по утрамбованному снегу на тротуаре. Сначала вышла женщина-водитель, затем двое мужчин, и только после этого один из них распахнул заднюю дверь, аккуратно вытянув Одри наружу. Она почти не сопротивлялась. Тело двигалось само, как будто кто-то внутри нажимал рычаги. Холод ударил в лицо сквозь мешковину. — Довольно, — её голос был твёрдым. — Можете больше не изображать дурачков. Снимите мешок. На удивление, никто не возразил. Сухой рывок — ткань соскользнула. Глаза болезненно сощурились: снег будто ударил по глазам, как тысячи маленьких зеркал. Первым, кого она увидела, был Давид. Тот самый — с вечной улыбкой, словно он только что вышел из джаза-бара. Он покачал головой и с той же обезоруживающей улыбкой спросил: — Сильно ли злишься? Одри молчала. Лёд скользнул внутри неё — не страх, не ярость, а что-то среднее, парализующее. Она лишь бросила на него косой взгляд, полный недовольства и… разочарования. За его спиной раздался знакомый насмешливый смешок. Фелония, вся в мехах, с сигаретой в длинном мундштуке, выпустила колечко дыма и лениво заметила: — Думаю, сильно. Слишком сильно, чтобы отвечать на твои дешёвые шуточки. — Ага, — пробасил Кассиэль, которому не шли ни улыбки, ни ирония. Он поправил перчатки, словно проверяя, всё ли на месте. — И будет права. Я бы вас застрелил за такое. Одри почувствовала, как кровь вскипела. Значит, всё это время… свои. Давид, Фелония, Кассиэль. Они устроили спектакль, обманули её, втащили в этот фарс. — Вы… вы совсем с ума сошли? — наконец вырвалось у неё. — Тащить меня с мешком на голове среди бела дня? Что, заняться нечем? Фелония закатила глаза, стряхнула пепел. — Ну извини, дорогуша. Так было необходимо. Давид шагнул ближе. — Слушай, куколка, ты же понимаешь — иначе никак. Не мы такие, жизнь такая. Одри больше не желала обращаться к ним на «вы». Так делали, если уважали собеседника, а теперь ей было некого признавать. — Ах, жизнь такая, — передразнила она и мотнула головой, отчего локоны взъерошились ещё сильнее. — Давид, ты хоть сам понимаешь, что ты только что сделал? Его улыбка на секунду дрогнула, но тут же вернулась на место, натянутая, как маска. — Понимаю. Именно поэтому ты сейчас жива. — Жива?! — Одри вскинулась. — Я могла умереть от страха ещё в машине! Кассиэль, до этого молчаливый, глухо заметил: — Лучше бояться, чем лежать в гробу, барышня. Эти слова вонзились в неё холодом. Гробу. Ей стало по-настоящему не по себе. Её повели дальше — через улицу, где снег был перемешан с грязью, к дому с тяжёлым каменным фасадом. Здание казалось чужим, мрачным. Этот квартал она не узнавала. Не было ни лавок, ни знакомых баров, ни вывесок, только серые стены, трубы и одинокий дом. Чикаго здесь дышал иначе — тяжело, эти улочки принадлежали не городу, а какой-то другой, тёмной силе. Одри оглянулась через плечо. Давид по-прежнему улыбался, но в его глазах мелькала напряжённость. Фелония молчала, выпуская дым. Кассиэль шагал размеренно, будто на похоронах. Дом встретил их холодом, от которого у Одри по коже побежали мурашки. Деревянные ступени жалобно скрипели под ногами, а воздух был спертым, сухим, с привкусом пыли и чего-то давно забытого. Казалось, будто сам дом годами ждал, когда кто-нибудь снова войдёт, и теперь, проснувшись, наблюдал за каждым их шагом. Коридор уходил в темноту, а комнаты по обе стороны были завешаны белыми простынями, под которыми угадывались очертания мебели — стулья, комоды, лампы. Всё это походило на призрачный интерьер, застывший во времени. — Добро пожаловать в моё маленькое подпольное гнёздышко, — с напускной лёгкостью бросил Давид, проводя пальцами по стене. Его пальцы оставляли на штукатурке тёмные полосы. Он хмыкнул. — Чёрт возьми… сколько лет прошло. Я думал, давно всё развалилось... столько воспоминаний. Фелония, не теряя своей развязной манеры, сдёрнула с дивана огромное белое полотно. В воздух поднялось облако пыли, отчего она закашлялась и нервно замахала рукой. — О, мать твою! — воскликнула она, но тут же расхохоталась. — Диван хоть и старый, зато настоящий кожаный. С этими словами она опустилась на него и, закинув ногу на ногу, щёлкнула зажигалкой, прикуривая новую сигарету. Дым в полутьме тянулся синей лентой, и её силуэт напоминал недосягаемую картину из модного журнала. Кассиэль между тем молча встал у окна. Тяжёлые шторы были сдвинуты, и он выглядывал наружу, будто сторожевой пёс. Его широкие плечи и неподвижная спина создавали ощущение, что он часть этого дома. — Света нет, — лениво заметил Давид. — Электричество отрезали лет пять назад. Только свечи остались. В подвале. — Я найду, — коротко бросил Кассиэль и направился к лестнице, его шаги гулко отдавались по всему дому. Когда он исчез в темноте, Одри не выдержала. Её голос, дрожащий от возмущения и тревоги, разрезал воздух: — Хватит этих игр! Объясните мне немедленно, что всё это значит? Зачем этот цирк? Фелония стряхнула пепел на пол, выдохнула дым прямо в сторону Давида. — Всё это для твоего же блага, — протянула она почти ласково, но в её голосе звенела сталь. — И для Малека тоже. Одри почувствовала, как внутри всё оборвалось. — В смысле? — спросила она резко. — Какое «благо»? И при чём тут Малек? Давид, до этого смотревший на свои ладони, будто ища там ответы, поднял голову. Его фирменная улыбка вернулась, но теперь она казалась натянутой, неискренней. Он сделал несколько шагов к Одри, встав так близко, что она почувствовала лёгкий запах его парфюма, смешанный с сигаретным дымом. — Видишь ли, Одри, — начал он мягко. — Иногда человек не может сам решить, что для него лучше. И тогда… кто-то должен подтолкнуть. — Подтолкнуть?! — Одри сорвалась. — Вы похищаете меня среди бела дня, тащите в этот… мёртвый дом и смеете говорить, что это для моего блага? Я думала… мы друзья. Фелония хохотнула, залпом выдыхая дым. — Мы друзья. Не злись, Одри. Мы могли использовать убедительные фразочки и не тащить тебя сюда таким образом, но скажи, ты бы согласилась добровольно? Давид склонил голову, глаза его блеснули в полумраке. — Малек… он ведь без тебя сойдёт с ума. Уже сходит, я уверен. А ты без него? — он выдержал паузу, будто проверяя её реакцию. — Ну скажи честно. Одри сжала кулаки. Она чувствовала, как в груди поднимается буря: злость, страх, непонимание. И ещё — опасное чувство, которое она не хотела признавать. — Уймись, Давид, — процедила Фелония. Именно в этот момент из подвала донёсся грохот — Кассиэль, похоже, нашёл свечи. В его руках был массивный подсвечник с несколькими свечами и ещё охапка восковых цилиндров, пыльных, но вполне пригодных. Он молча поставил подсвечник на стол, разложил свечи, и Давид тут же вытащил из кармана зажигалку. Щёлкнул, и маленькое пламя осветило его лицо снизу — словно маску фокусника, привыкшего работать с тенями. — Ну, хоть немного уюта, — пробормотал он, наклоняясь к первой свече. Пламя жадно лизнуло фитиль, и жёлтый круг света дрогнул на стенах. Один за другим огни оживали — Давид и Кассиэль двигались по комнате, ставя свечи на комоды, каминную полку, подоконники. Белые простыни, натянутые на мебель, под этим неровным светом казались теперь не безжизненными тряпками, а призраками, наблюдающими за происходящим. Одри стояла неподвижно посреди комнаты, её сердце колотилось, но напряжение немного спадало. В полутьме стало видно лица её похитителей, и, к её удивлению, они не несли в себе злобы. Взгляды были сосредоточенные, тревожные, но не жестокие. Фелония встала, подошла к Одри. Необычно мягким движением она положила ладонь на её плечо. Пальцы, пахнущие табаком, сжались. — Одри, — сказала она тихо, и в её голосе впервые за вечер не звучало насмешки. — За тобой уже давно слежка. Тебе это может показаться паранойей, но я видела людей, которых не должно быть рядом с твоим домом. Многие слишком интересовались, где ты бываешь и с кем встречаешься. Я не могла позволить, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Одри медленно подняла глаза на Фелонию. Взгляд у той был виноватый, даже тёплый. Это выбило у Одри почву из-под ног. — Слежка?.. — её голос дрогнул. — Но почему? Я всего лишь… — она осеклась, чувствуя, что объяснения звучат глупо. — Потому что ты связана с ним, — вмешался Давид, сидя на корточках возле камина, поджигая очередную свечу. Он говорил спокойно, но в его голосе проскальзывала тревога. — Потому что рядом с Малеком всё превращается в пороховой склад. И тебе лучше, чем кому-либо, знать это. Мне не нравится… не нравится, как ты трёшься рядом с ним. Одри вздрогнула. Город и правда жил под гулом надвигающейся войны: последние недели улицы Чикаго полнились слухами о новых разборках, а газеты писали лишь сухие заметки о «несчастных случаях» и «стрелках». — Объясните всё, — наконец выдохнула она. — До конца. Без намёков. Фелония выпрямилась, откинула с лица прядь волос, её глаза мерцали в свете свечей. — Тони дал Малеку последний шанс. Если он перестанет видеться с тобой, у него ещё есть возможность остаться в клане. Его предупредили ясно. Мы все видели — как «ясно»! Но понимаем — он не может от тебя отказаться. Ты же знаешь, как он смотрит на тебя, — Фел перевела взгляд на Одри, и та невольно сжала кулаки. — Он упрям, как чёрт, — хмыкнул Давид, поднимаясь с пола. — Даже из могилы полезет, если решит, что это правильно. — А значит, — продолжила Фелония. — Наказание может настигнуть и его, и тебя. Вернее, его косвенно уже настигло. Тебя — за то, что не отпустила. Его — за то, что ослушался. И мы не видим другого способа, кроме как… уберечь вас обоих таким способом. Разделив вас. Одри опустила голову. Ей казалось, как будто стены этого пыльного дома начали сжиматься. Разделить… слово отозвалось внутри холодом. Она вспомнила глаза Малека — серые, упрямые, пылающие — и мысль о том, что его могут «уберечь» ценой её свободы, была мучительной. — Мы знаем только одно: если вас не разделить, вы погибнете вместе, — шатен поморщился от своих слов. Ветер с улицы подул в щели старых рам, и пламя колыхнулось, отбрасывая тени на потолок. Одри чуть вздрогнула от собственного горького смеха. Горло пересохло, в груди что-то скребло, но она взяла себя в руки и заговорила: — Вы могли бы просто объяснить, а не выносить всю эту клоунаду из избы. Не нужно было мешков. Вы ведь не звери. Фелония прикусила губу, в темноте её лицо казалось каким-то искажённым — виноватым и одновременно уставшим. Она шагнула вперёд, но Одри уже ринула к двери. Инстинкт свободы вырвался наружу — лучше уйти, уйти сейчас и как можно дальше. Только Кассиэль, как стена, встал поперёк коридора. Его плечи блокировали выход, тень от широкой спины растянулась по двери. Он не говорил — достаточно было его молчаливой фигуры, чтобы Одри вдруг почувствовала себя запертой в клетке. — Вы не можете держать меня здесь против воли, — прошипела она, и слова вырывались как крик. Ей хотелось видеть на их лицах стыд, сожаление, а не эту холодную решимость. — Это незаконно. Фелония тихо хмыкнула, но это была не насмешка — скорее раздражение боролось со смягчением. — Если тебе всё равно на Малека — можешь идти. Только учти: ты вернёшься в город, где у тебя скоро не будет ни дома, ни покоя. Ни его. Как не свои, так чужаки решат эту проблему. Слова висели тяжелым грузом. Мысль о том, чтобы просто исчезнуть, мелькнула вновь и теперь казалась не такой абсурдной. Пропасть, уехать в другой штат, в маленький городок, где никто не знает имен мафии Чикаго и на лужайке не валяются трупы. — Может, — прошептала Одри. — Остаться и правда лучше… Возле дверей, где стоял Кассиэль, раздался тихий шаг: он отступил по просьбе Фелонии — не по приказу, а по её жесту: та ткнула пальцем в сторону, и он, будто почуяв, что тут нужна другая тактика, сделал шаг в сторону. Одри стояла на пороге. С одной стороны — свобода. С другой — пламя в глазах Малека, и мысль, что за это пламя он может заплатить кровью. Давид подошёл к ней с полуулыбкой, которую Одри перестала воспринимать как дружелюбие. На этот раз в его голосе слышалась иная нота: не только насмешка, но и какая-то болезненная ситуация, как у человека, которого волнует не чужая, а своя потеря. — Слушай, — сказал он медленно. — Мне всё равно на Малека и его судьбу. Но мне не всё равно на тебя. Понимаешь? Побудь здесь хотя бы какое-то время. В безопасности. Пока мы не решим, что делать дальше. Эти слова повисли над ней: «Мне не всё равно на тебя». Слыша раньше такие фразы, она бы усмехнулась, но сейчас всё звучало иначе: не собственнически, а что-то вроде обещания, даже если в этом обещании — своя выгода и свой расчёт. — И неужели не нашлось более комфортабельного дома, чтоб держать «в безопасности»? — Это не гостиница, куколка, — сказала Фелония. — Значит вы хотите меня уберечь… Фелония подошла ближе, и в этот момент в её голосе впервые прозвучала почти мольба: — Мы не решаем судьбу — мы тянем время. Это жестоко, да. Но я не готова тебя потерять. Кассиэль, опершись плечом о дверной косяк, крутил в пальцах спичку и говорил почти равнодушно, но в голосе звучала твёрдая уверенность: — Малек всё равно будет искать, пока не найдёт. Таков он. Упрямый. Поэтому я беру это на себя. Запутаю его. Подкину пару следов, дам наводки не туда. Пусть гоняется по Чикаго, — только бы подальше от тебя, Одри. Фелония, сидя на диване, резко скривилась, словно её передёрнуло от неприятного воспоминания. Она наклонилась вперёд, ладони соединила и уставилась на пыльный ковёр под ногами. — Я не хочу больше смотреть, как его калечат, — выдохнула она тихо, но в комнате её голос прозвучал особенно отчётливо. — Ты не видела, Одри, что с ним сделали, когда он не послушался. Я видела. Кровь… Он ещё шутил сквозь зубы, будто это не больно. Но глаза… глаза предавали его. У Одри внутри всё похолодело, будто сквозняк пробрался под кожу. Она сжала пальцы в кулак и задала вопрос, который висел в воздухе, но все избегали его до сих пор: — Так что вы предлагаете? Что я должна здесь делать? Фелония подняла взгляд и посмотрела прямо на неё, словно хотела пробить её насквозь. — Побудешь здесь. Дом старый, соседи знают, что он пустует, так что нос высовывать не стоит. Если кто-то увидит свет — всё, конец. Ты сидишь тихо. Мы приносим еду. Всё, как на конспиративной квартире. Она выдохнула и, чуть помедлив, добавила с горькой прямотой: — Дон рвёт и мечет. Если он доберётся до тебя — он сделает всё, чтобы его дочь не страдала из-за тебя. Ты для него — угроза, лишняя тень, из-за которой его Анастасия плачет ночами. Он этого не допустит. Слова ударили в Одри, будто камень в грудь. Она молчала, слушая, как свечи потрескивают, а за окнами вьюга несла снежную крупу, ударяя в стекло. Давид, всё это время молча крутивший в руках свою зажигалку, наконец поднял голову. Его улыбка на этот раз вышла вялой, как у человека, который понимает, что в его словах мало утешения. — Рано или поздно, милая, тебе придётся уехать. Подальше. Может, в Милуоки, может, в Нью-Йорк, или ещё куда. В Чикаго тебе оставаться нельзя. Слишком много глаз. Одри резко подняла взгляд. В её голосе прозвучал крик: — А Малек? Что с ним будет? Наступила тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Кассиэля. Он прижал ладонь к косяку, будто хотел стереть невидимое пятно, и ответил с той прямотой, что резала по живому: — Он не будет знать, где ты. Мы сделаем всё, чтобы следов не осталось. Со временем он… успокоится. Слово «успокоится» прозвучало так, будто это приговор. Одри едва не бросилась на него — сердце колотилось, в висках звенело. — Успокоится?! — её голос звенел от злости. — Вы совсем его не знаете? Он никогда не смирится! Он будет искать, даже если пройдут годы. Даже если ему сломают все кости. Даже если вы обманете его тысячу раз. Фелония шагнула ближе. Её пальцы мягко, но настойчиво коснулись плеча Одри. — И именно поэтому мы держим тебя здесь. Чтобы он хотя бы дожил до того, чтобы искать. Одри стиснула зубы, дыхание рвалось, как у загнанной птицы. Ей хотелось кричать, бить по стенам, но в этой комнате — старой, пыльной, с запахом свечного воска и сырости — всё казалось бессмысленным. Она почувствовала себя по-настоящему загнанной в угол. Где-то, наверняка, Малек метался по улицам, курил одну за другой, рвал себе нервы в клочья, а она — сидела здесь, среди белых простыней и чужих свечей, в доме, который будто сам хранил чужие тайны. Холод пробрал её до костей, но это был не холод зимы — это был холод безысходности. Давид, уже у лестницы, бросил короткое: — Ну всё, хватит бесед. Идём со мной, — он держал в руках свечи. Он первым поднялся по скрипучим ступеням, ступая уверенно и в то же время осторожно, словно боялся потревожить сон старого дома. Одри шла за ним, не желая говорить ни слова. Каждый шаг отзывался в ней тяжестью — обида давила, злость клубилась внутри. Она чувствовала себя пешкой, загнанной в клетку, и этот человек впереди, с лёгкой улыбкой, казался ей главным виновником. На втором этаже воздух был чуть суше. Давид открыл дверь в одну из комнат и жестом пригласил её войти. Комната оказалась скромной: выцветшие обои с мелким цветочным рисунком, деревянная кровать с простым резным изголовьем, на стуле аккуратно сложено постельное бельё — чистое, с лёгким запахом лаванды. В углу — комод, покрытый слоем пыли, а в старом зеркале, висящем на стене, отражался только силуэт Одри, бледный в свете свечи. Она обернулась к Давиду и, скрестив руки на груди, с вызовом спросила: — А в туалет хоть можно ходить? Или вы горшок за мной выносить будете? Её голос прозвучал язвительно, и Давид рассмеялся — с хрипотцой, будто это была лучшая шутка, что он слышал за последние дни. — Да ну, Одри, — он покачал головой, прикрыв ладонью рот, но в глазах его мелькнула искорка тепла. — Мы, конечно, далеко зашли, но не настолько же. Тут есть всё, что нужно. Дом хоть и заброшен, но не дремучее средневековье. Он шагнул ближе, взял её за руки — осторожно, как будто опасался, что она отдёрнет их. — Прости, — сказал он мягко, почти шёпотом. — За эту сцену. За мешок, за всю эту чёртову комедию с похищением. Ты права, это было варварски. Но пойми, нам было необходимо, чтобы всё выглядело именно так. Чтобы те, кто следит, поверили. Чтобы подумали, что тебя увели силой. Он замолчал, задерживая взгляд на её лице. Одри стояла неподвижно, только губы её дрогнули — то ли от обиды, то ли от желания что-то резко ответить. Давид вдохнул глубже, собираясь сказать нечто важное, и продолжил: — Я вижу, что между тобой и Малеком… — он улыбнулся своей неизменной, чуть усталой улыбкой. — И не буду больше влезать. Не моя это игра. Не моё право решать за тебя. Он отпустил её руки и отступил, но в его взгляде было что-то большее, чем лёгкость. Там скрывалась печаль, будто он сам давно потерял то, за кого боролся. — Здесь ты в безопасности, — добавил он, обернувшись к двери. — Хотя бы на несколько дней. Он хотел уйти, но замер, словно ждал, что Одри скажет хоть что-то в ответ. Она же чувствовала, как в груди скапливается слишком много эмоций: злость, благодарность, обида, сомнения. Всё перемешалось. Она не знала — вырваться ли сейчас и наорать на него, или позволить себе сесть на эту простую кровать и выдохнуть. Давид постоял на пороге, поигрывая связкой ключей в руках, будто не решался уйти окончательно. Тень от свечи падала на его лицо, вытягивая скулы, придавая ему усталый вид. — Сейчас мы все уедем. Дом снова станет пустым, и никто не будет стоять у входа или шнырять под окнами. Ты останешься здесь одна. И если захочешь уйти — никто не станет тебя держать. И я не осужу. Но ради своего же здоровья… ради того, чтобы и тебе, и Малеку было проще дышать… — он чуть наклонил голову. — Побудь здесь. Хоть немного. Завтра я или Фелония заедем навестить тебя. Он сделал шаг внутрь комнаты, как бы проверяя, слушает ли она его. — Еду и воду я сейчас принесу из машины. Всё необходимое у тебя будет. Одри скрестила руки на груди и отвернулась к окну, где за мутным стеклом угадывались крыши чужих домов. — Я всё равно буду долго злиться на вас. На тебя, на Фелонию, на всех, кто решил сыграть в этот спектакль! Голос её звенел, словно тонкая струна на скрипке. Давид вздохнул, не пытаясь защищаться, и тихо сказал: — Я понимаю. Он опустился на край кровати, провёл ладонью по колену, будто пытался удержать себя от лишних слов. — Ты имеешь право злиться. Но знай… мы не враги тебе. Ни я, ни Касс, ни Фел. Мы не искали способа причинить тебе боль. Мы искали способ оставить тебя в живых. Одри обернулась к нему, её лицо освещала свеча, и от этого казалось, что злость в глазах горела ярче. — Можно было просто объяснить! — выпалила она. — Сказать правду. Но нет! Вы хоть понимаете, что я думала? Что меня ведут на смерть, что мне… конец? Давид покачал головой и развёл руками. — Понимаю, — снова спокойно ответил он. — Но поверь, если бы мы пришли и сказали всё напрямую, за тобой бы уже тянулся хвост. Слежка — не игрушка. Это не люди с подворотни, которых можно откупить долларом. Те, кто наблюдает, ищут слабое место в нас всех. На миг наступила тишина. Слышно было, как где-то внизу скрипнула половица, как снег соскользнул с крыши. Чикагская зима дышала в дом через щели в окнах. Она села на подоконник, упрямо отвернувшись от Давида. — Может, вы и правы, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Но вы лишили меня выбора. А это хуже всего. Давид встал, поправил пальто, застегнув верхнюю пуговицу. — Выбор… — он задумался, повторив её слово. — Иногда он есть, иногда — лишь иллюзия. Поверь, если бы у меня был выбор в своё время… — он замолчал, явно не договорив, и взялся за дверную ручку. — Отдыхай, Одри. Он задержался на секунду, будто ждал её ответа, но, не услышав ничего, вышел в коридор. Одри осталась одна в тёмной комнате, освещённой дрожащим пламенем свечи. Она легла на край кровати, не раздеваясь. Фелония зашла неслышно, будто скользнула в комнату, как тень. В руках у неё была корзина — пирог, несколько яблок, вода, завернутое в бумагу запечённое мясо. Она поставила всё на тумбу у стены, и, прежде чем уйти, на секунду задержалась. — На первое время хватит, — тихо сказала она, избегая смотреть прямо в глаза. — Мы правда не желали тебе зла. Одри только кивнула, сжав губы, и отвернулась. Тяжело вздохнув, она вышла и закрыла дверь. Тишина вернулась в комнату — густая, давящая. Девушка аккуратно расстелила постель. Матрас был жёстким, простыни пахли складом, а не домом, но усталость брала своё. Она сняла пальто, сложила его на стул, забралась под одеяло и сразу поёжилась — холод пробирал до костей. Одеяло не грело, а стены словно выдыхали сырость. Она натянула ткань до самого подбородка, свернувшись калачиком. Мысли не давали уснуть. Всё казалось неправдой: дом с заколоченными окнами, свечи вместо электричества, их виноватые лица. В груди копилась тяжесть, и чем дольше она лежала в темноте, тем громче звучал внутренний голос. — Они могли сказать прямо. Могли предупредить. Зачем этот спектакль?.. — шептала она в пустоту, зная, что никто не ответит и повторяла эти вопросы снова и снова. Она вспомнила Малека. Его глаза — вечно насмешливые и вечно усталые. Его руки, крепкие и порой слишком грубые, но всегда осторожные с ней. Вспомнила, как он сидел на кухне, как неловко держал кружку, будто никогда в жизни не пил обычный чай. Вспомнила его упрямство, как он говорил, что не может иначе. — Глупец. Ты ведь знаешь, чем это закончится. Она перевернулась на другой бок, уставившись в стену. Ветер свистел в щелях оконных рам, а где-то далеко хлопнула дверь — сквозняк или же кто-то всё-таки остался снаружи? Сон подкрался незаметно, как вор. Сначала это было похоже на полудрёму: полутьма комнаты смешалась с образами памяти. Она снова сидела в трамвае. Рядом — Малек, в костюме, слишком яркий для тесного, гремящего вагона. Его шляпа сдвинута на бок, он улыбается своей хитрой улыбкой. Пассажиры отворачиваются, но он будто не замечает. — Трамвай тебе больше подходит, чем мой «Кадиллак», да? — звучит его голос. — Может, и так, — отвечает она во сне, хотя помнит, что тогда промолчала. Картина сменилась. Теперь они идут по снегу, рядом с её домом. Малек держит два багета, протягивает ей. Улыбается, словно это самый великий подарок в мире. — Видишь, я запомнил, — говорит он. — Ты любишь свежий хлеб. Она хочет протянуть руку, взять, но снежная улица и свет фонарей вдруг расплываются, исчезают. Теперь она снова в мешке. Темнота давит, руки крепко сжаты чужими пальцами. В ушах голоса — женский и мужской, знакомые и страшные одновременно. — Нужно было именно так. — Неужели? Она кричит, но никто не слышит. Тьма становится всё плотнее. Одри вздрогнула и открыла глаза. Комната всё та же — холодная, чужая. Свеча почти догорела, оставив едва заметное свечение. Она села, сжав одеяло в руках. — Это всего лишь сон, — прошептала она. — Только сон. Она снова легла, зажмурилась, но сон больше не приходил. Только воспоминания — о Малеке, о его тяжёлом взгляде, о том, как он однажды поцеловал её руку на крыльце. И мысли — тягучие, как дым в прокуренном баре: найдёт ли он её?