Чикаго под джазом

Малек сделал шаг вперёд, втягивая Одри за собой, словно прикрывал её от возможной опасности собственным телом. Но чем дальше он вглядывался в глаза Анастасии, тем яснее понимал: оружия у неё и вправду нет. Она стояла слишком спокойно, с лёгкой усмешкой, без дрожи в руках. Словно всё это — её театр, и он с Одри всего лишь зрители. — Проходите, — сказала блондинка, голос её был мягким, почти певучим. Но за этим спокойствием ощущался тот самый холодок, от которого по коже пробегал морозец. Малек прищурился, но подчинился. Придержал плечом дверь, пропуская Одри вперёд, и только после этого шагнул в прихожую сам. Под ногами скрипел паркет. Пахло лёгким ароматом её духов. Малек не выдержал: — Зачем ты здесь? Анастасия улыбнулась. — А разве вы бы пришли, если бы я просто попросила? — она прошла вперёд, её каблуки отчётливо стучали по покрытию. — Женщины всегда полагают, что у них есть выбор. Но в нашем мире выбор давно сделан мужчинами. Малек нахмурился. — Хватит загадок, Анастасия. Если это спектакль — смотри, публика устала ждать. Она остановилась напротив него, подняв голову, чтобы их взгляды встретились. — Ты всё такой же дерзкий, Малек. Вот за это отец тебя и ценит. Но за это же и ненавидит. Одри шагнула вперёд, не выдержав: — Вы… вы угрожаете нам? Анастасия рассмеялась. Смех её был коротким, но чистым, будто колокольчик. — Угрожаю? Нет. Если бы я хотела угрожать — вас бы уже здесь не было. — девушка шагнула к столику и чиркнула спичкой, зажигая свечу. Тепло огня тронуло её лицо, но глаза оставались холодными. Малек прошёл дальше, облокотился на спинку кресла, но не садился. Он не отпускал Одри ни на секунду, держал её рядом. — Значит, отец знает, что я здесь? — спросил он глухо. — Отец знает всё, — ответила она слишком спокойно. — Но иногда он закрывает глаза. Пока. Одри почувствовала, как пальцы Малека сжали её руку сильнее. Он будто хотел сказать: «Не бойся», но сам весь напрягся. Анастасия окинула их взглядом и вдруг медленно произнесла: — Я ведь могла поднять шум. Одно слово — и вся улица наполненная людьми отца, тут же достали пистолеты. Но я не сделала этого. Знаете почему? — Потому что ты любишь играть? — бросил Малек. Она чуть качнула головой. — Потому что мне самой интересно, что будет дальше. Малек замер, стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки. Он чувствовал — Анастасия хочет выманить его наружу, остаться Одри наедине, чтобы провести какую-то свою игру. Он покачал головой, коротко бросил: — Мы вместе пришли — вместе уйдём. Но в голосе Анастасии появилась сталь, та самая, что досталась ей по наследству от Тони: — Это не просьба, Синнер. Выйди. На кухню. Иначе я заговорю по-другому. В её глазах не было угрозы, но было что-то куда опаснее — уверенность в том, что она добьётся своего. — Малек, — тихо сказала Одри, положив ладонь ему на руку. — Всё в порядке. Оставь нас. Он резко посмотрел на неё, и взгляд его был полон протеста. — Одри… — Пожалуйста, — перебила она. — Дай нам поговорить. Малек сделал шаг назад, и, словно вырывая себя из этой сцены, пошёл в сторону кухни. Дверь осталась приоткрытой — не нарочно, а будто сама судьба дала ему шанс всё слышать. Анастасия медленно повернулась к Одри, улыбнулась — улыбкой кошки, которая наблюдает за птицей. — Знаешь, — начала она негромко, проходя мимо, будто расставляла фигуры на шахматной доске. — Ты действительно интересная. Единственная, кто не поддалась мне тогда… помнишь, за шахматами? Одри чуть нахмурилась. — Помню. Но это было всего лишь… — Ошибаешься, — перебила её Анастасия. — Для меня нет «всего лишь». В каждом ходу я ищу суть человека. И ты тогда… ты не сломалась. Не дрогнула. Это… редкость. Все бояться меня, ложатся к моим ногам как псы бродячие. Одри напряглась, ощущая в словах Анастасии не похвалу, а скрытую угрозу. — Чего вы хотите? Сдать нас вашему отцу? Чтобы он… закончил всё своими методами? Смех Анастасии разрезал тишину. Он был лёгким, но неприятным, как звон стекла перед тем, как оно падает на пол. — Мне? — она качнула головой. — Мне не нужен Малек. Этот брак… — она сделала выразительную паузу. — Приведёт только к войне. И я слишком умна, чтобы хотеть в этом тонуть. Одри прищурилась. — Тогда чего же вы хотите? Ответа она не услышала. Анастасия вдруг метнулась вперёд, так быстро, что Одри едва не отшатнулась. Их лица оказались почти рядом, дыхание Анастасии коснулось её щеки. — Хочу узнать, — прошептала она. — Каково это было… проводить время с Давидом. Сердце Одри ухнуло вниз. В памяти всплыли те дни — холодная комната, его взгляд, слова, извинения. Она почувствовала, как горло предательски перехватило, но взгляд отвела не сразу. — Что… что вы имеете в виду? — с вызовом, но дрожащим голосом спросила она. Анастасия медленно отпрянула, улыбаясь почти по-доброму, но в глазах сверкал хищный огонёк. — Ах, Одри. Думаешь, в этом городе есть хоть одна щель, о которой я не знаю? Думаешь, что я не в курсе, как именно вы благополучно развлекались на скачках? Рестораны. Покер. Не забывай, я дочь Дона мафии. Я знаю даже больше, чем мой отец. Просто… действую из тени. С кухни послышался глухой стук. Никто их девушек не обернулся. Анастасия же продолжала мягко, почти ласково: — Неужели Давид… не пытался приблизиться к тебе? Или ты сама не позволила? Одри почувствовала, как кровь приливает к лицу. Слова застряли в горле. Блондинка замерла, словно на миг потеряла равновесие: её лицо, до того холодное и насмешливое, вдруг стало неподвижным, как мраморная статуя. Тень пробежала по глазам, и голос дрогнул едва заметно, когда она спросила: — Он… говорил обо мне? Одри вдохнула глубже, собирая всю свою решимость. — Говорил. Давид до сих пор думает о вас. Он не забывает. Когда он узнал, что вас отдают замуж за другого, это словно… ударило его в самое сердце. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Тиканье старых настенных часов в коридоре, скрип где-то на кухне — всё это звучало тише, чем вздох Анастасии. Та отвела взгляд, сделала несколько шагов к окну, будто пряча себя. В её движениях исчезла уверенная лёгкость, которой она так кичилась. Теперь она выглядела не как холодная наследница мафиозного клана, а как девушка, которую больно задели. — Он… — она провела рукой по подоконнику, стирая невидимую пыль. — Давид всегда был слишком сентиментален. В её голосе звучала натянутая ирония, но пальцы дрогнули, выдавая напряжение. Одри мягко продолжила, чувствуя, что это единственный способ пробить броню Анастасии: — Между нами с ним ничего не было. Он для меня… как друг. Как брат. Не больше. Анастасия резко повернулась, в глазах её мелькнуло облегчение, словно с плеч свалился невидимый груз. Она позволила себе короткий выдох, такой же лёгкий, как треск дров в камине, и даже губы её слегка дрогнули в тени улыбки. — Значит… — медленно протянула она, снова складывая руки на груди. — Значит, он всё ещё… глупый мальчишка, живущий прошлым. — Он не глупый, — твёрдо сказала Одри. — Он живой. И он не забывает тех, кто ему дорог. Эти слова словно задели что-то в самой Анастасии. Она отвернулась снова к окну. Узкая спина, едва заметная дрожь плеч — всё это выдавало то, что слова Одри пробили броню. С кухни донёсся скрип стула. Малек, хоть и не видел лиц, прекрасно улавливал перемену в голосе Анастасии. Его пальцы нервно барабанили по столешнице, но он всё ещё сдерживался, понимая: это разговор, который должен завершиться сам. Анастасия наконец снова обернулась к Одри. — Ты не понимаешь, Одри… — она на мгновение запнулась, как будто самой было трудно подобрать слова. — В этом мире память — это слабость. Давид слишком много хранит в сердце. И если он действительно не отпустил меня… это его погубит. — Или спасёт, — возразила Одри. И впервые за всё время встреча их взглядов была без вызова — только с какой-то странной, женской, почти болезненной честностью. Малек не выдержал: тяжёлые шаги по деревянному полу кухни, и он появился в дверях гостиной. Его взгляд был холоден и остер. Он облокотился о косяк, руки скрестил на груди: — Ну хватит этих намёков. Скажи прямо, Анастасия, чего ты хочешь? Анастасия будто и ждала этого. Её глаза слегка блеснули, где свечи трепетали от лёгкого сквозняка. Она стояла всё так же возле окна, её силуэт сливался с занавесью, и на миг казалось, будто в комнате повеяло чем-то ледяным. — Хочу? — она повторила, и в уголках её губ мелькнула знакомая, почти кошачья улыбка. — Я пришла не ради твоей девчонки. И не ради Давида, раз уж речь о нём зашла. Она сделала шаг к свету свечи, и лицо её стало яснее. Нежные черты, мягкие волосы, тонкая фигура — всё это создавало образ хрупкой девушки. — Я пришла потому, что мой отец всё ещё намерен выдать меня за тебя, — сказала она прямо. Одри вздрогнула. В груди кольнуло, и на секунду ей показалось, что пол уходит из-под ног. Малек же напрягся, словно каждое слово Анастасии било его по нервам. — Ясно, — процедил он. — Значит, всё ещё надеется связать меня поводком. Анастасия пожала плечами, будто обсуждала что-то будничное, а не их жизни: — Ты прекрасно знаешь, что для него ты — лучший вариант. Сильный, упрямый, молодой. Он верит, что женив тебя на мне, сможет держать тебя возле себя. А я… я вовсе не хочу становиться его инструментом. Малек сжал кулаки, шагнул ближе, но удержал голос ровным: — Тогда зачем ты здесь? Если не собираешься сдавать нас отцу, то что? — Я здесь, чтобы придумать способ отменить этот брак. Для меня он столь же невыносим, как и для тебя. Одри моргнула, перевела взгляд с Анастасии на Малека. Мысль, что эта девушка может быть не врагом, а… союзником, казалась невероятной. Но слова звучали искренне, слишком искренне, чтобы быть простой игрой. — И каким образом? — спросил Малек. Анастасия прошлась по комнате, не торопясь, её шаги отдавались лёгким стуком по паркету. — Я думаю, мы можем сделать так, чтобы отец сам отказался от этой идеи. Нужно лишь… — она слегка склонила голову, её волосы скользнули по плечу. — Убедить его, что такой союз будет ему дороже, чем он рассчитывает. — Убедить? — фыркнул Малек. — Этот человек не слушает доводы. Его убеждают только деньги или кровь. Анастасия задержала на нём взгляд. — Вот именно. Поэтому и придётся искать нестандартный выход. — Почему я должен верить тебе? — вдруг спросил он, шагнув ближе к Анастасии. — Потому что я, так же как и ты, не хочу, чтобы меня заставили. Этого недостаточно? Анастасия раздражённо цокнула языком, как будто устала объяснять очевидное детям. В её глазах мелькнула вспышка — та самая сталь, что явно досталась ей от отца. — Веришь или нет — мне всё равно, — произнесла она, отчеканивая каждое слово. — Но я добьюсь того, чтобы эта договорённость рассыпалась в прах. Я не вещь, которую можно передавать из рук в руки. Мне просто нужен союзник. А ты как никто заинтересован в этом. Не думаю, что твоя дама обрадуется, если у тебя появится жена. Она повернулась к Одри, скрестила руки на груди. Малек усмехнулся, но усмешка вышла мрачной. — Союзник? Анастасия, твой отец хочет моей крови, и всё, что держит его от этого — иллюзия будущего брака. Свадьба уже на носу. Если он не передумал до сих пор — значит, и не передумает. Анастасия фыркнула, дерзко вскинув подбородок. — Значит, мне придётся придумать, как заставить его передумать. В её голосе было что-то решительное, даже угрожающее. На мгновение она показалась не хрупкой дочерью дона, а хищницей, готовой перегрызть горло даже собственному отцу, если тот станет у неё на пути. Малек хотел что-то ответить, но осёкся. Анастасия уже отвернулась, взяла перчатки с подлокотника кресла и резким движением натянула их на руки. Её каблуки застучали по полу, она направилась к выходу. — Выбирай сам, Малек, — бросила она, не оборачиваясь. — Либо идёшь со мной против моего отца, либо готовься к свадьбе, на которой ты окажешься пешкой. Тебе уже показали, что с тобой будет, если они застукают тебя с любовницей. И поверь… я молчать не буду. Я буду сдавать тебя каждый раз, как только увижу тебя с ней. Блондинка кивнула в сторону Одри, распахнула дверь. Дверь мягко, но звонко захлопнулась. Одри обернулась к Малеку. Их взгляды встретились. Её глаза были полны тревоги и одновременно — какого-то неуловимого облегчения. Она сжала губы, потом прошептала: — Ты… веришь ей? Малек тяжело выдохнул, опустив плечи. Подошёл к столу, зажёг сигарету от ближайшей свечи и некоторое время молча смотрел, как табачный дым тянется в воздухе тонкой змейкой. — Верить? — переспросил он наконец. — Ей? Человеку, который всю жизнь играл чужими судьбами, как фигурами на шахматной доске?.. Он затянулся, прикрыл глаза, но потом выдохнул, с трудом улыбнувшись. — И всё же… похоже, она и правда в отчаянии. Одри сделала шаг ближе: — А что, если это ловушка? Малек посмотрел на неё долгим взглядом, а затем медленно взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, крепкими, и Одри почувствовала, как часть её страха отступает. — Всё может быть. Но свадьбу действительно нужно… отменить. Она кивнула, хотя внутри всё ещё оставался комок сомнений. Их пальцы переплелись. Одри всё ещё смотрела на дверь, за которой скрылась Анастасия. — Знаешь… я верю ей. Малек приподнял бровь, удивлённо повернувшись к ней: — Веришь? — Да, — уверенно кивнула Одри. — Я видела её глаза. Там не было фальши. Она зла на своего отца, хочет вырваться. Ей незачем нам врать, Малек. Если Анастасия станет нашей союзницей… у нас есть шанс. Может, теперь тебе действительно ничто не угрожает. Малек смотрел на неё несколько секунд, потом вдруг резко выдохнул дым и улыбнулся — той самой улыбкой, которая редко появлялась на его лице. Он поймал её за талию, притянул к себе и шепнул прямо у её виска: — Будь оно хоть чёртовым сном, но если ты рядом… пусть рушится хоть весь Чикаго. Одри засмеялась — тихо, искренне, звонко. Смех, которого Малек, возможно, не слышал от неё ни разу с того дня, как начался весь этот кошмар. Он взял её за плечи и, чуть отстранив: — Ну что, будущая миссис Синнер… я хочу показать тебе наше ложе. В этом месте мы будем проводить всё свободное время. Она прыснула от смеха, прижимая ладонь к губам, словно не верила, что он мог сказать подобное всерьёз. — Ты неисправим, — выдохнула Одри, качая головой. — Нет, — он склонился ближе, едва касаясь её губ. — Просто безумно влюблён. Она засмеялась ещё звонче и, толкнув его в плечо, сказала: — Хорошо, господин Синнер. Только сначала снимем это, а то мы, как два пугала, стоим в пальто. Она стянула с себя верхнюю одежду и повесила на вешалку у двери. Малек сначала потушил сигарету и повторил за ней — его пальто тяжело опустилось на крючок, пахнувшее дорогим одеколоном и улицей. Комната сразу стала какой-то ближе, теплее. Просто двое людей, которые нашли друг друга в хаосе огромного города. Малек снова шагнул к ней, обнял за плечи. Она положила голову ему на грудь, слушая глухой стук его сердца. — Я тебя люблю, Малек. Он приподнял её подбородок, заставив посмотреть в глаза. — И я тебя. У нас есть ночь. И есть мы. Предлагаю не тратить время зря. И он поцеловал её — не так, как раньше, в спешке или отчаянии, а с тем самым обещанием, которое не требуют слов.

***

Прошла неделя. Город за это время будто ни на секунду не замирал, продолжая жить своей шумной, беспокойной жизнью, но для Одри каждая минута тянулась медленно, почти вязко. Всё изменилось — её будни, её внутренний ритм, сама она. Малек каждый день заезжал, уговаривал, тянул за руку и с улыбкой говорил: — Пора съезжаться, Одри. Здесь не безопасно. Я хочу, чтобы ты всегда была рядом. Он смотрел на неё своими лисьими глазами так, что сердце предательски трепетало. Но Одри упрямо качала головой, и отвечала: — Нет, Малек. Мы и так всё слишком быстро делаем. Я… я не такая. Я не могу вот так — взять и переехать. — «Не такая» — это какая? — поддразнивал он, прижимая её к себе. Она знала: ещё чуть-чуть — и уступит. Но в её душе жило то самое женское чувство осторожности, которое не позволяло шагнуть в пропасть сразу, даже если внизу ждал любимый.

***

Тем временем её жизнь вне Малека рушилась. В цветочном магазине её встречали косыми взглядами. Коллеги в полголоса перешёптывались, а начальница открытым текстом сказала: — Одри, ты понимаешь, что никого не волнует, был ли у тебя пожар, ураган или, прости господи, похищение. Мы платим за работу, а не за истории. Мне придётся тебя уволить. Слова эти больно резанули, словно ножом по живому. Одри хотелось крикнуть: «Да вы не знаете, через что я прошла! Я едва выбралась, я держалась, я жива только чудом!» Но вместо этого она лишь опустила глаза, кивнула и тихо пробормотала: — Поняла. Она осознала, что в этом мире её боль и страхи — ничто. Людям нужно только, чтобы она выполняла свои функции.

***

В это же время по городу ходили слухи о другом месте — клубе Фелонии. После того, что случилось, федералы прошерстили заведение вдоль и поперёк: допросы, проверки, бумаги, штрафы, предписания. Поговаривали даже о закрытии. — В другой раз у вас просто отберут лицензию, — сухо заявил коп в форме, бросая на стойку толстую папку с протоколами. Но Фелония только лениво махнула, будто всё происходящее её не касалось. — Да к чёрту вас всех, — пробормотала она. — Я жива. А значит, и клуб будет жить. И на следующее же утро двери её заведения снова открылись. Громкая музыка, звон бокалов, сигаретный дым и её звонкий смех наполнили помещение, словно ничего и не случалось.